Садет по имени Счастье

Глава XXIV

Городские огни на смену звёздам

(Садет)

      В ту ночь, двадцать четвёртого декабря две тысячи седьмого года, отметившую мою память нестираемым оттиском, нечего было и думать о сне. С той секунды, как мои непокорные руки затворили дверь спальни, до самого утра мне не было покоя, не было ни забытья, ни дрёмы: ни в душе, омывшем горячими струями размякшее тело, до которого я добралась с трудом на едва гнувшихся ногах, ни в постели, сбившейся в бесплодных попытках уснуть, ни на широком подоконнике, где я просидела, сжигая сигареты одну за другой, изрисовывая страницы своего дневника до тех пор, пока не начала заниматься заря, — а с первыми её просветами зазвонил телефон.       Расслабленный и спокойный с первых минут, Дэнни, чем глубже посвящала я его в свой небрежно оформленный, сбивчивый от переизбытка не успевших остыть чувств рассказ, всё с большим трудом сдерживал проявления своих реакций, хотя, понимая важность момента, старался не перебивать меня, как обычно.       — Мать твою! Я же говорил!.. То есть, ты серьёзно? Ах он, старая пепельница, ещё не так безнадёжен, как казалось! — подскочившим на октаву голосом поминутно вворачивал он между словами.       И я рассказала ему всё. Всё доверила тому, кто до рассвета приходит и словно бы всегда с тобой, хотя рядом никогда не бывает. О, как же я благодарила жизнь, глядя в открытое окно на то, как заливаются жемчужным светом снежные пики, как розовеют леса, когда доползает до них солнце, не чувствуя никакого холода и без конца повторяя про себя: «Спасибо, спасибо, что всё это есть! Спасибо, что оно существует! Спасибо за случившееся и спасибо, что слышу голос, которому могу открыть себя и свои тайны. Спасибо, что он со мной!»       Рассказывая, я, казалось, не могла в полной мере поверить своим же собственным словам, одолеваемая ощущением, будто обманываю не только внимательно выслушивавшего меня Дэнни, но и саму себя. Словно то, что приключилось ночью, просто является сновидением или выдумано воображением — настолько ярко, что ему удалось заверить разум в правдивости произошедшего. Почему не удаётся мне воспринять его за реальность, почему тревожусь, сомневаюсь в себе? Почему внутри, отравляя моё счастье, бьётся и протестует неверие?       Но ведь то, о чём я рассказываю, — настоящее. Оно было, оно случилось, и лес, раскинувшийся на множество ярдов вокруг, тому свидетельствует. И снег, по которому мы ходили, и звёзды в небе, прячущиеся сейчас в густеющей предутренней синеве. Мистер Джексон поцеловал меня, и не единожды! Кажется, если открою дверь комнаты и шагну в коридор, снова окажусь там — в том мгновении, когда получила в дар право почувствовать вкус тех губ, но уже без панического, животного страха за замершую жизнь, как в тот день, когда мистер Джексон впал в сопор.       Но прекрати, прекрати, Садет! Всё было по-настоящему! И напористость поцелуя, и горячее колыхание воздуха, принесённого словом, и аромат его косметики, и блаженный трепет от прикосновения рук.       — За песенники ты ему, надеюсь, отомстишь. Опасно такие вещи оставлять без внимания. Ну, понимаешь, сегодня церковными песенниками по губам, а завтра — кто знает. Хотя чем это я тебя пугаю... точно пчелу мёдом.       — Какой ты бесстыжий пошляк, — обозначила я, как всегда обозначивала своё отношение ко всем его пошлостям, только в этот раз от переполняющего меня довольства не сумела, да и не особо пыталась вложить в тон хоть чуточку осуждения.       — А разве сказал я что-нибудь про пошлость? Это только твои слова. Полюбуйся, как на тебя действует Джексон! Прямо-таки глоток свежего зимнего воздуха или, что ближе к истине, — снежок за шиворот, — расхохотался надо мной Дэнни. — Серьёзно, иногда ты меня просто шокируешь. Это же очевидно: накрывший тебя снегопад — его рук дело. Потому что, ну сама подумай, это именно то, что делает каждый приверженец той или иной религии, когда его загоняют в угол более здравомыслящие люди — переходит в открытую, бессмысленную атаку, стремясь любым способом закрыть неверному рот.       — Я как-то даже и не подумала...       — Не подумала, что он на такое способен? Человек, у которого было целое ранчо с детскими развлечениями?       — Ты прав. Чёрт, ты прав! И, как всегда, смотришь на всё куда трезвее меня.       — Ещё бы, Сэд. Никто не имел мой мозг религиозным вздором часами напролёт и не вскружил мне голову тем, что достал с неба звезду — неприлично дорогую звезду. Так что да, я, невзирая на то, что псих, смотрю на мир без розовых очков. К слову о психах, мне, душка, сменили снадобье и его дозировку. Так что пока нахожусь в ожидании, подложит ли оно мне свинью помимо уже имеющегося Наф-Нафа.       — О, Дэнни! — охнула я, изумлённая тем, как свободно и непринуждённо он сообщает о том, что раньше приходилось выманивать, как рыбу из пруда. Стало быть, смена препарата пошла на пользу? — И ты чувствуешь себя лучше? Эффект заметен?       — Ну не гони коней, Сахи, рано ещё выводы делать. Не всё может проявиться сразу, и только по этой причине я вот так походя сообщаю тебе о переменах, — чтобы, если вдруг ненадолго исчезну или ещё что-нибудь, ты не слишком тревожилась, — подытожил он, не оставив места для лишних вопросов, которые так и забились во мне, желая высвободиться. Но не в этот раз. Сообщить так открыто о состоянии своего здоровья — уже большой прогресс для Дэнни, и до поры до времени лучше действительно попридержать своё беспокойное любопытство. — А теперь вернёмся к тебе. Ты, Сади, ещё терпеливее, чем я считал, — вот что я хотел сказать. Вынести Джексонову религиозную тираду — это охренеть ведь можно! Я бы лучше в лесу окоченел, нежели слушать всё это.       — Ну закончилось-то всё хорошо. — Я поспешила оправдать мистера Джексона, чем ещё больше распалила шутливо-зловредное настроение Дэниела, всегда приходящего в неодобрение, когда кто-либо навязчиво распространяется о религии. А неодобрение неизбежно превращается в издёвки, но не более того. Ни разу за всё время нашей дружбы Дэнни по-настоящему не вышел из себя, не повысил голоса в гневе, и если и отзывался о ком-то оскорбительно, то всегда по делу и, надо признать, очень уморительно.       — Это пока. Так оно сначала и происходит: фанатики, поняв, что так легко тебя не сломить, делают вид, будто отчасти даже приняли твою сторону, затем, не в силах обуздать религиозный пыл, ослабляют твою бдительность и принимаются подлаживать свои постулаты под твои. Видишь, мол, у наших правил похожие основны, все мы едины, несмотря на различия; только Бог проявляется по-разному, но Он любит тебя, так что, милая, неси-ка дарственную на дом и не забывай хоть раз в неделю посещать нашу церковь.       — Домишко мой боссу явно не нужен, да и такая, как я, прихожанка, тоже мало кого интересует.       — Вот это ты зря. Он ведь явно неспроста завёл эту скверную песню. Просто чтобы поучить кого-то лишний раз? Не думаю.       — Ну и разошёлся же ты сегодня, Уокер. — Я покачала головой, представляя себе, какое злоехидное выражение принимает лицо Дэниела в такие моменты. Как странно, что оно, незнакомое мне чертами, в то же время легко отражается в воображении каким-то неведомым образом. Даже не встретив человека воочию, со временем обретаешь основанную на своих чувствах и его эмоциональных реакциях способность видеть ничем неописуемые, но понятные восприятию образы, и чем дольше длится связь, чем крепче она становится, тем отчётливее картинка. Порой мне даже кажется, что если бы мы с Дэнни пробирались сквозь толпы людей, я всё равно узнала бы его, даже не столкнувшись лоб в лоб, а увидев издалека.       — Мне интересно! А что, если Джексон однажды попросит тебя принять верование Свидетелей? Ну, или какой он там сейчас религии придерживается. Сам бы для начала определился!       — Он бы так не сказал.       — А если бы сказал?       — Я бы ответила: «Вы переутомились, сэр.»       Дэниел, ублажённый ответом, одобрительно хмыкнул, и ненадолго отлучился от темы — исчез за звяканьем столовых приборов, шорохом пакетов и гудением микроволновой печи. У меня же появился момент пораздумать, но больше времени и не понадобилось, чтобы напороться на забавную мысль: у судьбы отменное чувство юмора. Вырвавшись от отца, затем и от мужа — самых больших религиозных грешников, что мне встречались, — я избегала религии, сторонилась её, и только совершив огромную над собой работу, поборола панический страх перед ней. А жизнь теперь смеётся мне в лицо, снова поставив на пути истово верующего человека и вынудив в него влюбиться.       Но это ничего не изменит. Ни за что мне не забыть той ни с чем не сравнимой свободы, ощущения чистоты и прозрения, когда я отреклась от веры! Отчётливо помню, как прояснились мысли и исчезла слепота. И я, разумеется, не войду в эту лицемерную стезю снова, не поддамся давлению пустосвятов, ведь теперь знаю, как отличить одних от других. И если одни представляют собой воплощение того, что сломало мне жизнь, сделало неполноценными и душу, и тело, — настоящие демоны в священных одеяниях, то другие, пожалуй, так же искренни и безобидны, как мистер Джексон в своей вере. А его вера идёт из самого сердца, из глубины, из него настоящего. Он видит Бога во всём, что вокруг нас, но совсем не того Бога, который укоренился в моём сознании чёрным, беспощадным образом. И всё-таки выстояв в непростой беседе, которую босс завёл этой ночью, а теперь разбирая в себе её развязку, я поняла и признала, что груз прошлого не помешает мне примириться с тем, в чём так сильно нуждается объект моих чувств, — с его религией.       Дэнни, с шорохом поправив трубку, вернулся и окликнул меня:       — Эй, Сэд, знаешь что?       — Понятия не имею.       — Повесь на дверь своей новой спальни табличку с надписью «Дальше бога нет» — будет тебе оберег не хуже того, что ты боссу сплела.       Мы расхохотались в унисон каким-то идиотским гиеньим смехом и ещё долго не могли успокоиться, попеременно перебрасываясь фразами: «Я буквально вижу его сконфуженное лицо!», «На следующий праздник он подарит тебе экзорциста!» Ах, если бы Дэнни был рядом! Будь оно так, мы смеялись бы ещё громче, шутили ещё бесстыднее, а я, не веря ни ушам своим, ни глазам, и желая убедиться, что он действительно рядом со мной, дотрагивалась бы до его руки.       Но он далеко — так далеко, что рассвет настигает нас с часовой разницей. Дэнни далеко, где-то за этими зубчатыми вершинами, вздымающимися к безоблачному небу. Свет раннего утра окрашивает их в мягкие тона: верхушки гор дымятся бледно-лавандовым, переливающимся в нежный розовый, а теневые склоны остаются холодными, синими, как ледяная сталь. Рассеянный, едва заметный туман стелется вдоль подножий, цепляясь за холмы и низбегающие по ним поля и исчезая по мере того, как солнце поднимается выше. Воздух прозрачен и чист, и в этой ясности видны даже самые далёкие детали — и искристый покров на склонах холмов, и даже узкие звериные тропы, пересекающие белоснежное поле.       — Когда ты сказала, что твой чудной шеф решил прогуляться по лесу, я представил, знаешь, что в той чаще он в оборотня превратится, как двадцать с лишним лет назад в «Thriller». Ты в то время, напоминаю, только и делала что агукала.       — Опять ты за старое, — вздохнула я. Ну сколько же можно! Конечно, разница наших с боссом возрастов более чем существенна — да просто кошмарна! — но между мной и мистером Джексоном так много других проблем, что о временной пропасти порой уже как-то забывается.       — Нет, это ты у нас любитель старого! — Дэнни, довольного своим каламбуром, опять взял смех. — Да я же просто не знаю, куда деть свою радость за тебя, душка! И с трудом могу осознать, как быстро всё изменилось! Казалось, мы ещё только неделю назад, подыхая от унылости будней, обсуждали, какой твой босс засранец — мало того что не замечал тебя, так ещё и заваливал работой. А теперь... теперь вы что творите, негодники? Лобзаетесь на какой-то поляне, как тинейджеры! Правда, тинейджеры вряд ли делают друг другу такие шикарные звёздчатые подарки в честь, якобы, первого Рождества.       — Ну, не только в честь Рождества. Просто мистер Джексон человек очень благодарный, и вот во что в этот раз вылилась его благодарность за мои труды, — чинно констатировала я, хотя прекрасно понимала, что Дэнни не поверит ни единому моему слову и в ответ выдаст нечто похуже уже высказанных ранее пошлостей. И пусть! Мне страстно хочется обсудить произошедшее чудо во всех подробностях — пусть даже не в самых пристойных, — хочется услышать его детали из чужих уст, чтобы подтвердили: это действительно случилось с тобой!       — За труды, говоришь? За то, что ты встала за плиту он, по твоему, подарил тебе сапфир? Ты действительно так считаешь? За готовку — кольцо, за уборку — поцелуй, а дальше ты ему кофе — а он тебе вставит!       — Ты хуже Моралеса, Дэниел! — фраппированная и одновременно восхищённая его бесцеремонностью, артистичной манерой подать миру своё мнение, я улыбалась и краснела до самых ушей, — не от одного визуального представления, но и от того факта, что босс до сих пор ведать не ведает, какую лживую кофейную кампанию проворачивают за его спиной почти весь год, а я так и не набралась достаточно смелости, чтобы признаться, что его любимой кофейни не существует. Но однажды ему так или иначе станет обо всём известно, и вот тогда, боюсь, мне действительно чего-нибудь вставят.       — Да этому сучонку со мной никогда не сравниться! Но я всё это вёл к другому, Сэд: не вздумай опять себя накручивать.       Всё, казалось, смолкло. Даже комната эта, вся позолоченная косыми солнечными лучами, мало обжитая, с расстеленной кроватью, разделяющей со мной одиночество, — замерла. А я замерла в ожидании, когда Дэниел снова, как делал уже несметное множество раз, бесстрашно озвучит то, что мне привычнее и удобнее замалчивать.       — Меня иногда пугает, насколько хорошо ты меня знаешь, — наконец подала я голос, растерявший весёлость, и уверенность, и искорки смеха. То, что было, мы уже обсудили, и настало время подумать о том, как дни пойдут дальше, — и тяготы возможного будущего навалились на меня. — Но, пойми, мне некуда деть предчувствие чего-то дурного. Во всём этом как будто бы что-то не так, и я... Дэнни, я не даю себе расслабиться только лишь затем, чтобы выстоять перед новым ударом с меньшими потерями, если мой страх вдруг отразится в реальности.       — Что именно отразится?       — Если вдруг обнаружится, что для прогулок при полной луне, для подарков, для глубокомысленных изречений я у него не одна. Что, если мы вернёмся в Неваду, и всё будет как прежде? Мистер Джексон снова станет холоден и безразличен, я опять займусь бронью номеров в отелях, заказами в ювелирных и цветочных бутиках? Что, если его женщины появятся вновь?       Выразив свою обеспокоенность, я с неприятно сверлящим в груди чувством ждала раздражённой реакции от Дэнни, уставшего от правящей моей жизнью неуверенности, но он оставался спокойным и понимающим:       — Ну... не исключаю. Мы с тобой реалисты, Сэд, и принимаем во внимание всякую возможность развития событий. Быть может разное, но, чёрт возьми, не верится мне, чтобы мою душку достали из запасного состава, пока на поле не вышли главные игроки. Не могу поверить. Не то чтобы я так крепко уверен в Джексоне, — я уверен в тебе и в том, какая ты неповторимая. Поэтому, если твои опасения вдруг окажутся правдой, то многоуважаемый мистер Джексон едва ли чем-то лучше нашего попугайчика, — тот хотя бы заявляет в открытую, что трахает каждую увесистую задницу в радиусе... планеты Земля. Но давай не будем нагнетать. Я счастлив за тебя, душка! Знаешь, что тебе необходимо теперь? Знаешь? Спокойствие. Поймай спокойствие и в нём двигайся дальше. Делай что хочешь, но не позволяй себе загнаться. Ты меня слышишь?       Спокойствие. Откуда же мне его взять — это спокойствие? Разве может быть спокойно годами жившее под землёй, привыкшее к мраку существо, когда его вдруг выволокли на свет? Нет, ему теперь больно, свет ослепил его. Вся моя суть, столь долгое время принадлежавшая подземелью, сжалась, напружинилась и кричала о противоестественности происходящего — даже того, что минувшей ночью стало очевидным. Так долго я пряталась, так долго была ненужной, что свет сделался для меня невыносимым, но одновременно я жажду его, путаюсь в ощущениях, и от этого злюсь на себя. Случившиеся перемены пока попросту недоступны моему пониманию и восприятию.       А смею ли я надеяться, что сегодняшнее чудо когда-нибудь повторится? Или большего желать — уже жадность? О нет, это просто чушь! Почему мне никак не удаётся самостоятельно увидеть в себе желанного, ценного человека? Почему для этого обязательно требуется чужое одобрение? Ведь пылкое влечение то переживала не я одна, мы прошли через это вместе с мистером Джексоном. И причины, побудившие его присоединиться ко мне в отнюдь не комфортабельной, холодной ночной прогулке, сейчас вовсе не главное, даже если он играет и использует меня в угоду удовлетворения романтических утех. Ну и пусть так. Это словно в единственный свой день, отпущенный на отдых у моря, лежать на горячем песке и глядеть вдаль, где надвигающийся шторм уже окрасил горизонт в бурый. Известно, что скоро от тёплой благодати не останется и следа, но, желая продлить счастливые моменты, даёшь себе немного времени, оттягивая неизбежное настолько, насколько это возможно. Шторм придёт и накроет побережье, он уже сейчас поглощает солнце, но пока есть несколько лишних минут, я останусь у кромки воды, а быть может, не сдвинусь с места даже тогда, когда взбушевавшееся море выйдет из берегов.       Дэнни настойчиво повторил:       — Слышишь ты меня или нет?       — Да, Дэнни. Я тебя слышу.       И я услышала, и стараюсь всегда слышать отзвук его успокаивающего голоса с тех пор, когда дни потекли в неуловимом темпе — дни в одних стенах с тем, кто появлением своим и отсутствием, тёплым взглядом или задумчивостью способен покорять себе это время, растягивая его или заставляя мчаться с бешеной скоростью. Тянется оно, вязкое, когда я, точно одержимая, отсчитываю минуты до того, как снова увижу мистера Джексона, хотя и дрожу от страха всякий раз. Привычно поднимаясь с постели раньше всех в доме, стремлюсь занять себя любой попадающей под руку работой, только бы не сойти с ума в тишине без стука его шагов на лестнице, без первых звуков сипловатого от недавнего пробуждения голоса, пробирающего детей за шалости, без его присутствия, долгожданного в трепетном предвкушении. И вот тогда время, завидев наше воссоединение, начинает мчаться, без пощады уничтожая минуты, которые мы уделяем друг другу.       Оно мчится, унося на своих крыльях его приветствия и пожелания доброго утра, похвалы и благодарности, безобидные, но колючие шутки, призванные обозначить его отношение: нет, он не забыл о том, что мы делали вдвоём, пока все спали в ночь сочельника. Оно мчится, уже забрав с собой сам праздник Рождества, за приготовления к которому я, окрылённая любовью, взялась с пущей ретивостью, нежели прежде — в канун. И вот оно уже позади — встречено и проведено с теми же почтением и миром, что предпразднество вечером ранее, хотя на сей раз одному из нас не взбрело в голову отправиться на ночную прогулку по морозным улицам, а другому — выслеживать первого. Я больше не обижаюсь за это на мистера Джексона, и высказываюсь о его поступке укоризненно лишь тогда, когда он сам, чем-то раззадорившись, в очередной раз принимается меня донимать, и с самым что ни на есть серьёзным видом, но с чёртиками в открыто потешающихся надо мной глазах, выдаёт нечто вроде: «А почему ты пропускаешь утреннюю службу, Садет?», «Ой, погляди на градусник! Сейчас минус двенадцать градусов мороза, да и время к полуночи близится — самое то для прогулки!»       Но как бы я ни изворачивалась, ни старалась его переиграть, любой мой ответ или замечание он кроет дюжиной своих, — куда более весомых и острых, так что мне порой остаётся либо промолчать, смирившись с поражением, либо поддакивать, избегая новых словесных схваток. Неважно, даёт мистеру Джексону такое преимущество багаж опыта прожитых лет или же я просто в этом деле бесталанна — итог, который его всегда очень веселит, один.       Проскальзывает в его поведении и не наигранная занозистость — если встал не с той ноги или расстроился по какой-то причине, которую ни с кем не разделяет. И если что-то стукнет ему в голову — о Дьявол, запасайтесь терпением! Мне и раньше было известно об этих его качествах, но сталкиваться с их проявлениями, будучи защищённой расстоянием, которое тебя от него отделяет, и испытывать на своей шкуре, находясь на неизвестных правах на его территории, — разные вещи. Босс делается невероятно дотошлив и сварлив в такие моменты. Часто нас всех поправляет, командует, что и как лучше сделать и говорить, и цепляется к мелочам. Но даже это у него выходит восхитительно: мистеру Майклу Джексону дарован талант язвить и раздавать не терпящие препирательства приказы так, чтобы на лице играло ангельское дружелюбие.       В основном поручения он раздаёт вежливо, но твёрдо. И даже если тот или иной приказ прозвучит грозно, ты всё равно подрываешься его выполнить —такая уж аура от него, мистера Джексона, исходит. Мягок, осторожен, но любит, чтобы всё было по-его, и неважно, насколько трудно тебе будет осуществить задание. Но не из-за одного только этого я и другие ребята спешим исполнить его волю, а просто из уважения, настоящего желания помочь и угодить, — так случается с многими, как только они становятся частью его мира. В этом человеке легко раствориться, легко впасть в нужду по нему и его просьбам, и также легко пораниться, поймать себя на обиде от той или иной его резкости. И всё-таки как приятно осознавать, что кто-то присматривает за тобой и ему небезразлично то, что ты делаешь!       Я тоже начала растворяться, и мои опасения по его душу в этой среде стали прочнеть. Почему так редко он, имея на это возможность, подаёт мне спасительные знаки, удерживающие меня на плаву в потоке сомнений о случившемся? Почему кажется мне, будто мистер Джексон, хоть и стал значительно ко мне ближе, время от времени уходит в отчуждение, будто ему с огромным трудом даётся принятие моего нового положения в доме, на котором он сам и настоял? Почему не доводит дело до конца?       Однако вся эта удручённость исчезает по вечерам, когда дневная суета и обязательная упорядоченность заведённого быта укладываются вместе с тенями по углам комнат, в которых я с неизменной тоской расстаюсь перед сном с мистером Джексоном, если приходит время расходиться по спальням — каждый в своё крыло. Он бывает, ласково улыбнувшись, отпустит меня быстро, увлечённый своими мыслями или сидя за работой, а бывает, что в глазах его точной копией отражается моё собственное не знающее покоя чувство недосказанности, неудовлетворенности, невыносимая пустота, жаждущая быть заполненной. И я изнываю от волнения, словно вот-вот мне должно открыться что-то. Но что оно такое — это что-то? Это некие слова, какой-то проблеск в его глазах или... нечто физическое, осязаемое, то, что можно ощутить гудящей от напряжения кожей?       Сексуальное напряжение. Оно самое, и не что иное, и я достаточно измучена, чтобы назвать его положенным именем, не стыдясь. Что тут такого, казалось бы, ведь я уже давно страдаю под его гнётом, стоит мистеру Джексону сделать самый заурядный жест: засучить рукава, обнажив широкие запястья и увитые венами предплечья; не успеть застегнуть последние пуговицы на рубашке до того, как войду я (адских усилий стоят попытки отвести взор от соблазнительных, острых линий ключиц!); откинуть голову, встряхивая волосы, вздохнуть полустоном от усталости, — и всё это не считая стойкого, намертво въевшегося в подаренный мне пиджак аромата, к которому, поддавшись бесстыдству, регулярно возвращаюсь одинокими мгновениями, и не утративших яркость ощущений от воспоминания о теле, полную наготу которого скрывало одно лишь повязанное на бёдрах полотенце. Да, подобное владеет мною уже давно, вот только новое чувство куда полнее, оно неизведанной, дотоле неизвестной мне природы — чувство, неотделимое от осознания, что испытываю я его не в одиночку.       Он действительно хочет, чтобы это случилось с нами? Он действительно сделал бы это, уступи я его напору в ту ночь перед дверью своей спальни? О, не будь дурой, Садет! Можно подумать, чтобы мужчине подложить под себя женщину, нужно прежде увериться в том, что она обладает чем-то особенным — и вовсе не телесным. Порой им и пара высказанных слов будет лишней, только быстрее добраться бы до плотского. Но стоит подумать об этом, как кипучее воображение представляет мистера Джексона среди смятых простыней и разбросанных подушек, слышится негодующий скрип массивной деревянной кровати, а если сделать осторожный вдох, то он будет полон смеси ароматов, которые босс носит на себе: его крема, парфюмы, запах лака для волос, впитавшиеся в постель.       Но как трудно мне принять это за истину, освоиться с мыслью, что такое возможно! Мне, которая узнала много нового о жизни после страшного брака и не менее страшного его провала, но всё равно в глубине души считающей себя второсортной, несвежей, поруганной, — и тем не менее всем существом желающей, чтобы близость случилась. Да, я ужасно этого хочу! Я терзаюсь, обречённая в полной беспомощности наблюдать, как мистер Джексон медлит, не решается переступить черту интимности, — в том числе и физической, хотя, как по мне, моё согласие очевидно. Уму непостижимо, насколько слепы могут быть мужчины! Складывается впечатление, будто мы оба нуждаемся в новом переломном моменте, в новом взрыве, что ударной волной расставил бы всё, как должно, в одно мгновение.       Ну почему мистер Джексон не уничтожит тот крошечный отрезок, оставшийся преградой между нами, почему не сделает этот шаг? Не могу ведь я сделать его сама, — слишком боязно столкнуться с реальностью, которая всё-таки ещё может таить обман: вдруг брезжущая во мне надежда — заблуждение? Иной раз слова, способные подтолкнуть к ясности, готовы сорваться с языка, но всегда, переждав наплыв решимости, оседают на дно.       И если для меня всё так расплывчато и ненадёжно, то для мистера Джексона с его весомым опытом всё должно обстоять иначе, — клянусь, это написано в его взгляде! Он точно видит меня насквозь, видит, что, хоть я этого не признаю, берёт надо мной верх жгучее желание. Возможно, замечает даже, как оно пугает меня силой, какую раньше не приходилось испытывать, — всё новое и чужое всегда страшит человека. А уж тому, кто знает в своей жизни одно лишь насилие, потребительство и грубость, — и подавно. Тело леденеет, если вспомнить мой первый, воистину неповторимый в своей жестокости сексуальный опыт, но, несмотря на это, я в таких делах совершенно неискушённая: с тем же успехом можно было бы по сей день остаться девственницей. Нет, не с тем же успехом. Останься я невинной, была бы куда здоровее. И я молча извожу себя этими мыслями день ото дня.       Остаётся место и для тревоги: по утрам мистер Джексон нездорово бледен, бывает, руки его заходятся в мелкой нервной дрожи, нога периодически безотчётно трясётся, отбивает рваный ритм подошвой туфель по полу, однако глаза горят радостным, каким-то подозрительным блеском, полностью меняющим беспокойное выражение лица. Прискорбно, но некоторым вещам не суждено измениться: его изнуряет вечное недовольство собой, самокопания, истощают глубокое течение болезни и переживания за будущее, — это написано на лице и отражается в той угрюмой задумчивости, в которую он нередко проваливается. А меня изнуряют мысли: могу ли я ему помочь и как это сделать.       Но, затмевая глубинные беспокойства за свой болезненный вид, босс как всегда неповторим в своей привлекательности, собравшей в себе столько всяческих составляющих, что не сыщется достаточно слов, чтобы их описать. Ну разве возможно остаться равнодушным к тому, как он, к примеру, умилительно очарователен в своём домашнем образе! Фанаты лишаются чувств, заставая своего кумира в очередном его эпотажном облачении, а мы, служащие, видим его, позволяющего себе расслабиться в безопасной обстановке, одетого в пижаму с Микки Маусом и обутого в смешные тапочки, с корзиной белья в руках или гуляющего с детьми во дворе в махровом халате, надетом поверх тёплого зимнего костюма. Часто, конечно, босс придерживается канона — чёрных домашних макасин и белых носков. В иной день может покинуть свою спальню в узких джинсах и свободных рубашках, визуально расширяющих плечи, отчего силуэт смотрится ещё привлекательнее. Но мне никогда не было важно, в чём он предстанет передо мной сегодня — только бы видеть его рядом, молча радуясь подаренной возможности созерцать всякую мелочь из происходящих с ним каждый день событий, вместо того чтобы, закрывшись в домике для персонала, гадать о проявлениях его привычек, которые невозможно было бы заметить, не приблизившись так, как сейчас.       Но на сей раз — в это чудесное время, в этом сказочном месте — удача на моей стороне, мне наконец-то повезло! Повезло, что мы посвящаем друг другу время, повезло слышать, как всё чаще в моей компании мистер Джексон забывает о своей выдержке, которая ускользает от него, и он говорит со мной своим настоящим, густым с нотками баса голосом, перестав стесняться меня, и моё сердце тает. Повезло, когда мы не одни, ловить в его глазах тайну, которую теперь безмолвно разделяем и несём в себе, ожидая, к чему она приведёт, но и не стыдясь её, — и именно знание, что мистер Джексон не бежит от нашего секрета, что он ему не противен, даёт мне вздохнуть спокойно. Ну, или почти не стыдясь. Точнее, кажется, что одна я не знаю, куда себя спрятать от смущения, под довольным с хитрецой взглядом.       А как томно он умеет свой взгляд уронить, смотреть из-под ресниц, точно какая-нибудь скромница, сколько в нём изящества сродни женскому, и как сильно меня это в нём притягивает! Всё больше подобного открывается долгими зимними вечерами, которых с нетерпением ожидаю, несмотря на любую усталость от прибавившихся к списку моих трудов бытовых дел и непосредственных обязанностей ассистента: минули все выходные, прошло празднование Нового года, и настало время вернуться к разгребанию скопившихся бумажных сугробов. Но из раза в раз, поднося мистеру Джексону документ для изучения, ответ получаешь один и тот же: «О нет, не сейчас! Мне не до этого. Сейчас же праздничные дни, убери это от меня. Потом, потом, Садет», — что весьма удручает, ведь прятаться вечно за праздниками и каникулами он не сможет, и если так и не решится на серьёзные действия, боюсь, империя его рухнет в новом наступившем две тысячи восьмом году, похоронив под обломками и его самого. Сплошной страх — представлять и думать об этом, ещё страшнее — предпринять новую попытку заговорить о неизбежно надвигающемся будущем. Да и не чувствую я, чтобы у меня имелись на это силы и подходящие слова, в то время как моё собственное будущее видится непредставимым после того, какие изменения настигли нас за последние месяцы.       Лишь один раз за все дни, когда босс, вдумчивый и несколько печальный, в потоке обсуждений вдруг почему-то коснулся этой темы, в нём ненадолго разверзлись врата, что держали сокрытыми от всех тяжёлые переживания о том, какое печальное зрелище ныне являет собой его бизнес. Я, как всякий, кто старается прослыть хорошим собеседником в небезразличных глазах, много слушала, как он того и хотел, и мало говорила, хотя порой, пусть и без нажима, но не могла удержаться от комментариев, подобными которым он насытился по горло, но тем не менее:       — Иногда, мистер Джексон, просто необходимо быть... пожёстче. Стоим вам один только раз решиться, один единственный шаг сделать к своему возвращению в дела, уверена, вцепитесь той же мёртвой хваткой, что двадцать лет назад. Ну, разумеется, если будете хорошо себя чувствовать.       — Почему ты так считаешь?       — Потому что вы не были бы собой, если, коснувшись какого-либо дела, не стали придираться ко всем мелочам и не мучили бы всех и всё вокруг до тех пор, пока не получили свой идеал.       — Говоришь совсем как моя мама.       Впрочем, порыв этот погас так же быстро, как вспыхнул. В остальном вечера текут размеренно, что река в Галлатинской долине, полные тишины, соблюдаемой в гостиной, и нарушаемой разве что редким скрипом деревянных балок да треском поленьев в камине, раскрашивающем наши лица оранжевыми всполохами; и манерной, медлительной речью мистера Джексона, когда он читает мне вслух выбранную заранее путём неминуемого спора книгу, или пространно рассказывает истории своей молодости — те, которых не сыщешь ни в одной газете, ни в интервью, ни в выпуске новостей, или просто говорит о настоящем, методично огибая всякую неугодную ему тему. А я, по его настоянию заняв себя рукоделием, слушаю, наблюдаю, снова слушаю, не ощущая никакой необходимости добавлять ещё что-нибудь в и без того полную, мягкую, цельную атмосферу наводнённой неверными тенями комнаты, которые то и дело прогоняет свет пламени, обрисовывая мужественное, проникнутое спокойным достоинством лицо. Я просто рада и благодарна такому счастью — находиться с ним, делить одну на двоих эту безмятежность, зная, что дети и Грейс мирно спят в своих спальнях, что дом надёжно охраняется ребятами, тоже поддерживающими бодрое настроение, потому как босс вернул им то, что задолжал, и никакие опасности покинутого нами мегаполиса здесь до нас не доберутся. Мысленно я возношу хвалу, посылая её в никуда — просто говорю спасибо тому, что меня окружает теперь, и тому, что осталось так далеко в прошлом, что теперь ему меня не достать, не утащить обратно в тот мрак, где притаилась моя погибель. А ещё даю волю воображению: работает оно как надо, взяв за основу тёплый образ таких вечеров, прежде мне недоступных, и голосом своим вкрадчиво шелестит: «Вы могли бы так и провести остаток своих жизней. Могли бы все ночи проводить, греясь у камина, говоря о том и о сём, но в роли супругов. Да, ты могла бы стать его женой.»       Быть его женой? Брак? Новый брак? Я в такие минуты поднимала глаза на мистера Джексона, сидевшего в кресле с накрытыми пледом ногами, и представляла, как это могло быть на самом деле. Мне ведь неизвестна и четверть всех секретов этого человека, и страшно даже помыслить о том, каких размеров айсберг представляет из себя его личность. А в семейной жизни с течением лет если не вся, то уж точно бо́льшая часть тайного становится явной, и считай, что тебе несказанно повезло, если сумеешь примириться со скелетами в шкафу своего супруга, хоть и непросто это. В худшем случае скелеты могут покалечить или вовсе лишить жизни.       А что случилось бы с нами через год брака, два, три, десять лет? Как изменился бы мистер Джексон? Сумели бы мы приходить к компромиссам в возникающих по вине сущих пустяков стычках, которые и сейчас, когда между нами, кроме поцелуя, ничего нет, разгораются неприлично часто? А может, год от года он делался бы всё спокойнее, потеряв хватку в спорах, и всё чаще сидел бы себе, как сейчас, в глубоком мягком кресле или кресле-качалке, сдаваясь и потакая наступающему пожилому возрасту: на коленях книга, очки для чтения на переносице, кашемировый плед... Да, он бы старел, неумолимо старел, а какие изменения подразумевала бы под собой его старость — большая загадка.       А потом резкий, холодный луч здравого смысла внезапно вспыхивает в моём затянутом дымкой мечтательности мозгу, осаждая алчущее любви и признания сердце: «А ты как считаешь, думает он о таком? Допускает ли мысль, видит ли те же образы, что и ты? Сомнительно, правда? Он лишь живёт свою жизнь и старается взять от неё все доступные в его положении возможности, одной из которых, так вышло, оказалась ты. Брось! Прочисти свою голову, пока снова не попалась в силки! Тебе не будет больно, если найдёшь в себе достаточно сил, чтобы не впускать в себя глупую несбыточную надежду.»       Но я уже... уже впустила её в себя. Снова.       Порой, прерывая моё благоговейное безмолвие, у меня всё же возникают вопросы, если стройный ход беседы натыкается вдруг на недостатки в моей эрудиции, ведь мистер Джексон без труда совершает экскурсы в любую тему, стоит заговорить — от истории до искусства. И тогда, ничем не проявляя ни удивления, ни осуждения, он пускается в спокойные, ярко детализированные разъяснения с примерами, наводящими вопросами и фактами, подтолкивающими меня к познанию неизученного, при этом не ленясь, если нужно, подняться в свою спальню за ноутбуком или отыскать в библиотеке материал, способный нам помочь. Ясные, оживлённые глаза его глядят, кажется, из самой глуби времён, и с тех пор повидали столько всего, что ничего не стоит поведать незнающему человеку о том, например, как Бетховен, сам того не ведая, положил начало первым зарождениям джаза за сто лет до его появления; или о том, как византийский император ослепил пятнадцать тысяч пленных воинов, оставляя каждого сотого зрячим, чтобы они могли вернуться и передать ужасающую весть своему царю.       Я же едва ли могу чем-нибудь с ним поделиться. Да и что кто-то вроде меня может рассказать исключительного, чтобы произвести впечатление на человека образованного, умного, сквозь десятилетия пронёсшего свои знания и по сей день активно расширяющего кругозор? Поэтому я продолжаю слушать, фокусируя весь невысказанный потенциал на ручном труде: заметив у отца на запястье новый браслет, дети немедленно захотели такие же и себе, — и мне велели приниматься за работу.       — Знаете, даже заканчивая что-то незначительное, вроде шитья, — сказала я ему как-то, протягивая нить в очередную петельку будущего оберега, — я чувствую небывалое удовольствие при виде результата, если он, конечно, хорош. Не могу представить, что чувствуете вы, глядя на то, скольким людям нравится ваше творчество и чего оно достигло.       И я смотрела на него и гадала, где в этом человеке прячется всё то прекрасное, что он принёс в мир, как ему удаётся производить на свет шедевры, накладывающие отпечаток на мировом творчестве до конца времён. Где источник всего этого и можно ли его коснуться?       Мистер Джексон неожиданно возмутился, поменялся в лице и сердито высказал мне:       — Не говори так! Никакой труд не может быть незначительным. К тому же, ты прекрасна в своём ремесле, и я не хочу слышать, как ты занижаешь свои усилия, поняла? — И лишь добившись от меня утвердительного ответа, вернул голосу прежний покой: — А что до меня... О-о... да, это восхитительно. Это изумительно, Садет. Словно ангелы нашептали мне на ухо нечто далёкое, подали идею, а я огранил это и донёс людям. В такие моменты я понимаю, что рождён не зря.       Меня тогда, пусть и строго отчитанную, ничуть не тронула обида. Совсем даже наоборот: с тех пор как канули в ничто дни безмятежья, когда мулла Насиб с его доброй супругой, не жалея времени, следили за тем, как крепнут мои навыки в новом изучаемом ремесле, радуясь каждому маленькому успеху, — никто так же не сидел рядом со мной, терпеливо, с любованием наблюдая за продвижением работы и радуясь складывающемуся узору нитей. Волной смущения и благодарности мне захолонуло сердце, залило краской щёки, заставило потупить глаза.       А в другой вечер босс, не скрывая сожаления, сообщил мне, что скоро нам придётся расстаться, хоть и ненадолго: его наличные запасы стремительно пустеют (услыхав это, я не без укола совести вспомнила о деньгах, выплаченных нам с ребятами из его собственного кошелька, заменив официальное жалование), и кто-то должен съездить в Лас-Вегас, чтобы забрать у Раймоны чемоданчик с понятным содержимым.       — Мне жаль заставлять тебя преодолевать такой путь. Но ты же знаешь, кроме тебя сделать это больше некому. Ты всегда меня спасаешь, Садет. Всегда оказываешься рядом в нужный момент.       И я отчасти, как ни странно, даже обрадовалась такой возможности — снова переместиться в привычное чувство одиночества, которым, будто скорлупой, обросло сердце, в атмосферу полного уединения, протяженностью свыше одной тысячи миль и длительностью шестнадцать—семнадцать часов без учёта остановок. Просто кошмарно длинный путь, но именно он, как ничто иное, выручит меня в этой неопределённости, поможет сложить в цельную картину кажущийся неразрешимым пазл, в котором то не достаёт деталей, то находятся лишние — и совершенно непонятно, что с чем соединить, от чего избавиться, откуда берутся лишние углы у фрагментов. Чувствую, как необходимо мне это время, знаю, что так будет правильно и для меня, и для мистера Джексона — куда более сложного человека, чем я, который, возможно, и не стремится порой распутать хитросплетения человеческих взаимоотношений, чтобы не нагрузить себя.       А ещё это отличный шанс на время сбежать от его неизменных нравоучений, которые, впрочем, очень часто с треском проваливаются, не выдерживая тяжести несоответствий дурного и хорошего, правил их соблюдения, которые применяются почему-то ко всем, кроме самого босса. К примеру, одним январским утром, проснувшись не отдохнувшим, взъерошенным и нервным, он стал допекать меня поучениями о правильном питании, неодобрительно подмечая, что фаст-фуд и льющийся рекой кофе ни к чему доброму меня не приведут, что так нельзя, это неправильно, это наплевательское отношение к собственному здоровью.       Было нелегко, но я сумела сдержаться и оставила неозвученным свой едкий, но честный ответ на колючее проявление заботы (или, скорее уж, это мания без конца морализировать). Однако когда во второй половине дня, потерев тяжёлые веки после пятичасовой работы за монитором, мне в очередной раз приспичило спуститься в кухню за новой порцией кофе, смолчать снова уже не представилось возможным: развалившись на диване перед телевизором в гостиной, все четверо Джексонов не отрывали глаз от «Трёх балбесов» на экране, уплетая при этом крылышки, куриные стрипсы и картофель фри прямо из ведёрок, не потрудившись разложить всё по тарелкам. Довольнёхонькие, беззаботные, они смеялись над сценой, где Мо сердится и даёт пощёчину Ларри, Ларри бьёт Кёрли, а Кёрли в панике случайно бьёт Мо, и всё идёт по кругу; а по всей гостиной и даже за её пределами гулял такой густой запах жареного и различных соусов, что щекотало в носу.       — Вот это да! Должно быть, я обозналась: не вы ли, босс, ещё утром тягостно вздыхали, сетуя об образе моего питания? — скрестив на груди руки, выразила я своё негодование. Не знаю даже, из чего образовалось столько смелости. Наверное, так сильно было возмущение. А сильно оно было оттого, что мистер Джексон никогда, ни единого случая не упустит, чтобы передо мной поумничать, а мне всегда хотелось уколоть его в ответ, но всякий раз я передумывала в последний момент.       Он же пропустил замечание мимо ушей, решив, видимо, увести разговор в другое, чтобы исчезла тень осуждения, брошенная на его честное имя. И такая возможность, к его облегчению, ему подвернулась, потому что, помолчав немного, босс оторвал голову от спинки дивана, взволнованно нахмурился и уставился на меня.       — Господи, Садет! Что это на тебе такое?       — Где? О чём вы?       — Да вот же, на лице! Подойди, я не могу понять, что это.       Растерянная, я попыталась самостоятельно отыскать то, что озаботило мистера Джексона: ощупала лицо, волосы, но, ничего не обнаружив, всё-таки приблизилась к большому твидовому дивану, с ужасом представляя, как босс сейчас, умилённо вздохнув и бровью не поведя, снимет с моей головы какое-нибудь членистоногое, решившее выбраться на прогулку с тёплого чердака, в тёплых углах которого пережидает зиму, — снимет и невозмутимо присовокупит: «Ах ты Божье создание!»       — Наклонись. Ну, скорее! А не то...       Распереживавшись уже не на шутку, я послушно доверилась ему, тоже потянувшемуся ко мне, приняв ровное сидячее положение, и сбивчиво зачастила:       — Мистер Джексон, скажите вы мне или нет, что...       Я так и не договорила: только наклонилась к нему в надежде, что он меня выручит и избавит от неизвестного объекта, переполошившего всех присутствовавших в гостиной, включая только что спустившуюся со второго этажа Грейс, как попалась в коварные сети, и меня, не подозревавшую о подвохе, тут же измазали соусом — щедрейшую порцию прямо на нос. Дети, как и я, не ожидавшие, что их папочка устроил ловушку, покатились со смеху. Лицо мистера Джексона распахнулось улыбкой и, хохоча, сияло торжествующим выражением: нечего учить меня жизни!       — Ох, и ловко он тебя провёл, Садет! — поддержал отца Принс.       — Вот ведь несправедливость! — причитала я, стирая густой соус ситцевым носовым платком, вынутым из кармана джинсов. — Вам, значит, можно всё, а остальные за прямую правду должны быть наказаны!       — Ну нет, нет. Ты меня судишь слишком строго. Правда, дети? К тому же какой смысл применять наказание к тому, в чьём характере биться за правду до последнего? Так что это просто маленькая шалость.       Бланкет, улыбаясь и покачивая головой с видом человека всесведущего, которому не внове наблюдать за выходками своей чудно́й семейки, снова встал на мою защиту:       — Да наш папочка за крылышки душу продаст, Садет, не принимай близко к сердцу, — и от этого босс залился пуще прежнего, смиренно приняв факт стойкий и неизменный, ставший таковым с тех пор, как первые черты заложенного природой темперамента начали проявляться в его младшем сыне: что бы ни сказал и что бы ни сделал отец, этот маленький остряк всегда выдаст кое-что покруче.       — Ну, мистер Джексон, я в долгу не останусь, — пообещала я грозно, хотя сама чуть не давилась смехом. Но разве можно показать ему, что мне под стать проглотить такую несправедливость? Да ни в жизнь!       Он только фыркнул насмешливо, но, как ожидалось, не принял снова расслабленной позы и не вернулся к поглощению крылышек, за которые готов продать душу, — поднялся с места и зачем-то последовал за мной. Я же направлялась обратно в кухню — поскорее смыть с носа остатки соуса, не зная наверняка, был это барбекю или чили, и не раскраснеется ли кожа в следующую секунду.       — Да слышал я про твою мифическую месть, только не дождусь никак.       Вдруг Пэрис, соскочив с дивана, воскликнула:       — Ой! Вы стоите под омелой!       Мы с мистером Джексоном, обернувшись к детям, уставились на них, точно олени в свете фар. Уверенность и сердитость, данную мне правом, полученным вследствие нанесённого мне «оскорбления», как ветром сдуло. Затем мы одновременно вскинули головы, с величайшим интересом вглядываясь в серебристо-зелёную ветвь омелы, лениво покачивающуюся прямо над нами. Детский смех теперь сменился дружным хором подначек — нетерпеливых, полушутливых, в голосах не то чтобы сквозила, — полыхала жажда зрелища.       — И... что? — тупо вырвалось у меня. Ни достаточным количеством времени, ни годными идеями, чтобы с достоинством выйти из положения, я не располагала, а потому совсем смешалась.       — Не делай вид, будто не знаешь, что это значит! — Пэрис осклабилась, щёки её заиграли румянцем, а в ясных голубых глазах — глазах ангела, как часто говаривает её папочка, — искрилось отнюдь не райское пламя, а не подразумевающее никаких сомнений осмысление того, что задуманному ею и её братьями не может быть отказано в исполнении в свете благоволящих тому стечения обстоятельств.       Принс присоединился к сестре:       — Да, нехорошо нарушать традиции. Традиции — это правила. А папочка учит нас, что пренебрегать правилами — дурно.       — Но, дети...       — Садет, ты сказала, что рада впервые присоединиться к празднованию Рождества, но трясёшься от простой традиции!       Всё это время проведя в молчании, наконец заговорил босс, строгая интонация его сумела лишь ненадолго прорезать озорство вместе с всё нарастающим ожиданием представления:       — Уважение, уважение, Пэрис. Что за тон?       — Простите. Но я ведь сказала правду!       Тишина между нами, застрявшими в дверном проходе под веткой злосчастной омелы, тонкая и натянутая, становилась ощутимее с каждым новым подзадоривающим выкриком троицы, в поведении которой не стала вмешиваться даже Грейс: отметив про себя бездействие мистера Джексона, она благоразумно предоставила нам самим разбираться с трудностями соблюдения традиций и удалилась. Ей вслед я послала полный безысходности, отчаянный взгляд, и тут же отвернулась от всеобщего внимания, нервно кусая губу — то ли от смущения, то ли чтобы скрыть не до конца осознанную улыбку, глупейшую и никчёмнейшую из всех, на которые способен человек. Босс же, напротив, и не шевельнулся — только чуть склонил голову, наблюдая за мной с ленивым лукавством.       — Мне, может, не хочется перенять с чьих-то губ на свои остроту крылышек и бежать потом под кран, — мучительно выдохнула я, не зная, за какую соломинку хвататься. Какой бес дёрнул меня остановиться и спорить с боссом именно в этом месте!       Мистер Джексон, конечно, посмеялся, но уж больно нервно, стоя ссутулившись, спрятав руки в карманы брюк — тоже мается от неопределённости, какой бы уверенный вид на себя ни напускал. Но вот в чём дело: строгий по натуре отец, он мог бы в два счёта осадить детей, назвав их затею неприемлемой, несмотря ни на какие обычаи. От понимания этого мне сделалось непередаваемо хорошо — потому как, выходит, он сам не против поцелуя, но одновременно и дурно — потому что происходящее находится на общем обозрении.       — А разве кто-то говорил, что поцелуй должен быть непременно в губы? — по-хитрому прихмыкнув, подловил меня Принс. А я, кажется, вспыхнула от стыда до самых корней волос и окончательно лишилась способности возражать. Ну что за семейка!       — Тебя всё равно уже измазали соусом, чего терять?       — В щёку хотя бы!       — Давайте же!       Едва не подпрыгивая на месте от неудобства, которому меня подвергли потехи ради, я переминалась с ноги на ногу и жаловалась:       — Ох и день сегодня! Вы все сдурели. Где же это видано, чтобы...       — Целуйтесь, — перебил Бланкет.       — Ну, поцелуй её, папочка!       Обратив к мистеру Джексону свой взор с последним медленно гаснущим просветом надежды — надежды на то, что он, быть может, всё-таки прекратит это безобразие, — я тут же поняла, что спасению не бывать. Конечно, он бы не стал совсем уж безобразничать в присутствии детей — в этом я уверена, и тем не менее всем видом показал, что желает исполнить продиктованное древней традицией условие ничуть не меньше, чем воодушевившиеся Принс, Пэрис и Бланкет. И когда отступать было уже некуда, когда в предвкушении заветного действа стихли требовательные детские голоса, и три пары глаз бурили нас неотвязным вниманием, я сдалась на милость мистера Джексона, от которого, как думала, придётся ждать шага навстречу, пока он не поймёт, что первой я на это не пойду никогда. Однако, к изумлению, ждать не пришлось ни секунды: своей большой длиннопалой рукой он легко и беззастенчиво обхватил мне лицо и, повернув чуть в сторону, оставил на щеке короткий, но крепкий поцелуй, и я ощутила холодное прикосновение кончика его острого, задранного кверху носа. А когда отпустил, улыбнулся с какой-то особой теплотой, прежде чем нас поглотила суета и ликование получивших своё зрителей.       — Вот молодцы!       — Это другое дело!       Не сразу оправившись от нового потрясения, я с трудом втиснулась в маску крайнего возмущения и недовольства и поспешила, не оборачиваясь, унести оттуда ноги, чтобы хотя бы дети не проведали моего истинного отношения к тому, к чему они нас с мистером Джексоном... принудили:       — Что ж, дети, придёт однажды момент, когда и с вас можно будет спросить за соблюдение какой-нибудь традиции. И я этот момент не упущу, будьте уверены! — бросила я через плечо, но фальш в моей актёрской игре здесь, в мастерской театральных талантов, чуют за милю, и меня осадили опять:       — Делает вид, что не нравится, — подытожил Бланкет под смешки сестры с братом и добавил вдумчиво, как будто совсем не собирался шутить: — А что, если вдруг папа попадёт под омелу с Биллом?

***

      А ночью того же дня мистер Джексон, сказав, что изрядно устал и не имеет сил провести ещё хоть минутку вне своей постели, отправился спать намного раньше обычного — в одно время с разошедшимися по комнатам детьми. Предоставленная сама себе, я, не почувствовав особого интереса к занятиям, с помощью которых могла бы скоротать время до отхода ко сну, тоже решила подняться в спальню сразу и попытаться уснуть. Плохо ли, если удастся поспать три или четыре дополнительных часа? Нужно только постараться.       И вот, пересекая гостиную, где днём развернулась целая комедия, и мимоходом покосившись на скомпрометировавшую меня веточку омелы над дверным проёмом, я обнаружила, что гостиная не пуста. У огня в облюбованном боссом кресле, обращённом теперь к окну, восседает, не сгибая свойственной ей прямой осанки, Грейс. Руки покоятся на широких подлокотниках, в одной из них — бокал с рубиново-красным вином. О Грейс, наша Грейс! Немая свидетельница всех происходящих событий, олицетворение немногословного, понимающего присутствия на вторых планах, как и Билл с Джавоном, как и я. Иначе никак: она вынуждена, обречена даже против своей воли замечать то, что происходит в стенах дома семьи Джексон, — в какой бы точке мира он ни оказался и каких бы размеров ни был. Видела она наши с мистером Джексоном ночные посиделки у этого самого камина, у которого сидит сейчас сама; слышала, уверена, в каком часу её босс и его ассистентка расходятся по разным сторонам этажа, хихикая, как подростки; замечала, как я делаю заметки в своём дневнике, и то, с какой скоростью его прячу в случае «опасности» — и это только малая часть всего. И я от всей души желаю ей долгих, счастливых, полных радости лет жизни за её деликатность и нейтральную позицию, за отсутствие всякого порицания. Хотя иной раз, ненароком поймав на себе взор Грейс, на миг, прежде чем разорвать зрительный контакт, задумываешься над тем, как много она держит в себе под замком, хотя мнение всеми любимой няни высоко почитается в семье, к нему прислушиваются, её жизненному опыту доверяют.       Грейс, конечно, свою точку зрения высказывает, но не всегда и не по каждому поводу — для этого, пожалуй, нужен особый момент. Быть может, как раз сейчас он и настал, подумала я, принимая во внимание то, какое умиротворённое, мягкое миролюбие играет на её лице. О, как неловко смотреть в это лицо после того, как оно, по-доброму усмехаясь, следило за развернувшимися под веткой омелы событиями! Ни за что больше не задержусь в дверях — вечно в этом прямоугольнике что-то эдакое творится!       — Ой, Грейс... А вы спать пока не собираетесь?       — Нет, нет, Садет. — Выйдя из задумчивости, она оторвалась от окна и обратила несколько рассеянное внимание на меня. — Сон совсем не идёт, да и рано ещё. К тому же дети так соскучились, что с тех пор, как я вернулась к работе, не дают мне продохнуть, а в таком случае отдых надо давать себе самостоятельно, верно? — Грейс приподняла свой бокал, подмигнув мне с выражением лукавого заговорщичества. — Возьми себе бокал и присаживайся. Тебе тоже это нужно, в последнее время ты работаешь больше обычного.       Говорила она так уверенно, так убеждённо, как будто знала, что я ни за что от приглашения не откажусь. Не откажусь, да, невзирая ни на какую неловкость. Потому что Грейс права — мне тоже это нужно. Поэтому я вернулась на кухню, взяла из буфета бокал из того же набора, что у Грейс, и через минуту уже заняла второе кресло у камина, также развернув его к окну: от пола до потолка в алюминиевых, почти невидимых рамах, оно видится будто бы границей меж двумя мирами — тёплым, наполненным приглушённым светом камина да парой настенных бра, и ледяной, безмолвной красотой природы. В антибликовом покрытии отражаются тусклое свечение ламп и тени, лениво скользящие по лакированному полу, не искажая ни единой детали холодного царства за его пределами. Снег, как и в ночь сочельника, искрится под убывающей луной, рассыпанный по холмам, мягким спуском уходящим к кромке леса. Где-то далеко, у подножия гор Мэдисон, мерцает бледный свет — то ли отражение луны в замёрзшем ручье, то ли далёкий огонёк одинокого охотничьего домика, потерянного в заснеженной глуши. За склонами едва заметны редкие огни соседских ранчо, но они кажутся не более чем крошечными искрами в ночной пустоте.       — Вы правы, пейзаж потрясающий. Из моей спальни видно куда меньше, — проговорила я и не вовремя спохватилась: упомянув спальню, где меня вдруг разместили, позабыв о старом распорядке — персоналу для проживания предоставляется отдельное жильё, — я словно дала безмолвное согласие развернуть эту тему во всех подробностях, и что-то в весёлом настрое Грейс это только подтверждает. Лицо её говорит: раз уж подвернулся такой случай и обстановка ему благоприятствует, я не упущу возможности кое-что разузнать.       — О да, вечер отличный. Даже необычно тихий. Хотя я, наверное, слишком привыкла к вечной суматохе дома в Лас-Вегасе. Или, может, в атмосфере действительно что-то поменялось. Происходило что-нибудь интересное в моё отсутствие? — Тон её ровный, без нажима располагающий к беседе. И мне бы стоило, наверное, таких знаков опасаться, избегать, в то время как я, напротив, довольна ими.       Будь рядом Изуми и её приятная компания, её неизменная способность проникать в самую суть, чуть грубоватый голос и горделивый, даже слегка надменный взгляд, я бы не стала искать женского понимания и внимания в другом лице. Дэнни — он, конечно, мой лучший друг, и несоизмеримая масса моих тайн принадлежит ему, но будучи женщиной, ты не сумеешь всегда удовлетворить себя присутствием, умозрениями и заключениями мужчины касательно того, с чем к нему приходишь. Женщине порой нужна только женщина.       Разумеется, я не позволю себе сглупить и не выдам Грейс того, что следует держать при себе даже в том случае, если оно станет очевидным, и тем не менее... О чёрт возьми, мне просто хочется побыть рядом с той, кто меня поймёт! По-женски поймёт, поймёт правильно, потому что многое на свете повидала, знает людскую природу и, возможно, даже переживала нечто похожее. Возможно, я опять принимаю желаемое за действительное, возможно, слишком ярко искусственно воссозданное впечатление — ведь ровно так же, как сейчас это делаем с Грейс, мы могли бы проводить время с моей матерью. Но в любом случае итог прост: моё само стремится быть понятым тем, кто на это способен.       — В ваше отсутствие как раз и царила суматоха, — улыбнулась я, слушая, как с приятным звуком наполняется мой бокал, а затем, пригубив вино, ощутила медленно растекающееся в желудке тепло, — пока мы размещались, привыкали к холоду, совершали первые вылазки, готовились к празднику.       — Ну и как тебе здесь? Нравится?       — Сказочное место. Для меня особенно — давно хотела побывать в каком-нибудь снежном краю, да ещё под Рождество.       — Это в самом деле твоё первое Рождество, как ты и сказала?       — Это так.       — Что ж, зато никто другой, кроме тебя, не может похвастаться тем, что первый свой праздник провёл под крылом Майкла Джексона, — посмеялась Грейс, напомнив мне слова, сказанные в момент, обречённый на пожизненную память: «Стоило ни с кем не танцевать всю жизнь, чтобы однажды, тихим зимним вечером отдать свой первый танец такому человеку, как Майкл Джексон». Затем она вдруг серьёзно посмотрела на меня и добавила: — И здорово, что ты это ценишь, Садет, и заботишься о семье в ответ. Редко у нас с тобой выдаётся минута, чтобы, как сейчас, посидеть друг с другом наедине и просто поговорить, поэтому, пользуясь возможностью, хочу сказать тебе спасибо за твоё отношение.       — Что вы, Грейс! Я ничего особенного не сделала.       — Нет, сделала. Ты всегда относилась и продолжаешь относиться к Джексонам по-человечески, по-настоящему, понимаешь? А им этого в последние годы так не хватает! — Она остановилась, дрожь тронула уголки её губ, и в следующих словах зазвучала горечь: — Очень не хватает. Когда завершилось второе скандальное дело в две тысячи пятом, Майкл увёз всех нас в Бахрейн, затем вернулся, и всё это время я оставалась с ними совсем одна. Тяжело это было. И даже если очень стараться, не могу выходить дальше вменённых мне обязанностей, не успеваю сделать больше, чем хотелось бы. А вот ты — не знаю, как тебе это удаётся, — успеваешь всё. Ты, к слову, замечательно готовишь, Садет.       — Ну, жизнь чему-нибудь да научит, — смутившись, отмахнулась я.       Луна висит низко, её свет ложится длинными тенями на снежный покров, вырисовывая рельеф каждого холма и впадины, чёрные силуэты гор. На стекле иней выплел замысловатые узоры — хрупкие, будто паутина, растянувшаяся по краям прозрачной стены. Интересно, когда в следующий раз пойдёт снег? Не метель, как в ту ненастную ночь, когда между мной и мистером Джексоном развернулась буря гораздо страшнее той, что властвовала снаружи, терзая вечно зелёные леса, — а тихий, совсем беззвучный снегопад, за которым полагается наблюдать, сидя на подоконнике, завёрнутой в плед и с кружкой горячего шоколада в руках. Не знаю, почему мне так хочется застать его до того, как мы покинем Монтану, ведь какой бы безмятежной ни казалась плотная завеса пушистых белых хлопьев, и мне, и моему несчастному шраму придётся несладко. Хочется — и всё.       Прошедшей в раздумьях минуты молчания вполне хватило для того, чтобы стеснения улеглось во мне, мысли перестроились, и Грейс, снова как будто бы меня разгадав, продолжила, не сворачивая с предмета беседы:       — И всё же это очень тяжело — наша работа.       — Не представляю, что вы чувствуете, проведя рядом с Джексонами столько долгих лет, полных событий... самых разных. Столько тяжести...       — Да, и ни о чём не жалею — ни об одном отданном дне. Влившись в семью, которая родилась на моих глазах, освоившись сама и помогая Майклу — новоиспечённому отцу — освоиться с новой действительностью, я поняла, что ещё долгое время не смогу их покинуть. Родился Принс, Пэрис, затем Бланкет... Так и вышло... А Майкл, ты знаешь это, он умеет ценить преданность, какими бы тяжёлыми ни были времена.       Бездумно взбалтывая вино, теперь наполовину заполнявшее бокал, я как следует задумалась, взвешивая в уме все за и против: стоит ли задать один из многих осаждающих мозг вопросов? Не заподозрит ли Грейс ещё больше того, о чём уже догадывается (или знает наверняка)? Скорее всего, так и случится: она, несмотря на внешнюю уравновешенность, не откажется от шанса завладеть некоторыми увлекательными сведениями — пусть даже малой их долей. Кто осмелится её в этом винить? Любой, находясь на месте няни, невольный соглядатай событий, грозящих выйти из-под контроля, рано или поздно пожелал бы подробностей течения дел, которые в перспективе вполне способны повлиять непосредственно на его область деятельности и даже ответственности.       Решение даётся с трудом, но что-то мне подсказывает, будто хуже уже точно не будет. По крайней мере, сегодня.       — Вас не тревожит то, что будет дальше? То, что ждёт эту семью в будущем? — спросила я, как могла спокойнее, дабы не обнаружить того, что может привести к провалу. Однако, перехватив мой взгляд и по тревоге, которую никак и никуда не спрятать, Грейс распознала всё, что мне хотелось утаить.       — Конечно, тревожит. Дела совсем в плачевном состоянии, но чтобы во всём разобраться, необходимо начать с основания, с самых низов, устраняя препятствия поочерёдно. Они — эти препятствия и проблемы — произрастают одно из другого, и перескочить через них не получится. И разрешить всё это могут усилия одного лишь человека — Майкла. Без его вмешательства механизм никогда не заработает должным образом.       — Но он, в погоне за покоем, отказывается это принимать, — со вздохом ответила я с такой искренностью, что лишь после поняла, как всё-таки опрометчиво поступаю. Вдруг Грейс и мистер Джексон достаточно близки, чтобы она передала ему услышанное от меня до единого слова? Или вдруг она теперь разочаруется во мне, осудит моё мнение?       А затем каким-то образом мне вдруг удалось задавить в себе эти опасения. Я, лично привязанная ко всему, что творится в мире Майкла Джексона, переживающая на своей шкуре его невзгоды, имею право высказаться. Пусть осуждают меня сколько угодно. И никакой поцелуй, никакая близость между нами не изменят очевидного и печального — Майкл Джексон, король поп-музыки, идёт ко дну.       — Верно, — даже не задумываясь, согласилась Грейс. — К сожалению, это так. Но не будем унывать. Майкл сильный, очень сильный. Столько он уже вынес, что другой давно бы висел в петле. Но не Майкл.       Согретая жаром пламени, она блаженно потянулась в кресле, скрестила вытянутые ноги в щиколотках и, взяв бутылку, заново наполнила наши бокалы, ни одним жестом, ни одним мускулом на лице не показав напряжения — его просто не было. Будто абсолютно никакого значения не имеет, в какие дебри заходит наша беседа, как легко здесь оступиться, и что — всякое ведь может быть — вполне возможно, затаившийся где-нибудь за углом мистер Джексон подслушивает, как ему до скрипа перемывают кости. Я долго искала в Грейс признаки страха быть обнаруженной за нашим занятием, пока не осознала, что сомнения, которые пытаюсь углядеть в ней, мучают только меня одну. Грейс же тверда, несгибаема, устойчива перед любым воздействием извне, потому что уже давно, очень давно живёт с семьёй бок о бок и научена, как следует себя вести, каких чувств придерживаться. И сейчас, взглянув на серое мрачное облачко, сгустившееся над нами в ходе не слишком обнадёживающих измышлений, она прогнала его, избрав для этого весьма неожиданный способ, заставший меня врасплох — будто облако то разбил надвое удар молнии:       — Другой вопрос — станет ли он, как прежде, нести свою ношу в одиночку или наконец снова решится на брак? Ну, или хотя бы просто на то, чтобы привести в дом постоянную женщину — хотя такую связь и не одобрит миссис Джексон.       Если раньше Грейс проявляла свой интерес сдержанным, отстранённым любопытством, то теперь оно внезапно сделалось обнажённым и откровенным. Я была ошарашена вопросом, которому будто бы и полагается быть риторическим, оставленным в неловкости, но который буквально просит о том, чтобы ему даровали ответ, позволили развить эту ветвь. Где-то в подкорках у меня заскреблось такое чувство, которое можно определить не иначе как: будто я нашкодивший ребёнок, у которого взрослый пытается хитростью выманить признание в содеянной шалости.       А, обратив к Грейс мимолётный взгляд с надеждой увидеть в ней то, что разубедит меня и успокоит, уверит в том, что вопрошённое — лишь пьяный поток раздумий вслух, мне в проблеске тёмных глаз почудился едва ли не прямой намёк: я знаю о вас, я всё о вас знаю.       И мне бы избавиться от подозрений, прекратить выискивать потайной смысл в каждом услышанном слове, но до чего тяжело это! Невыполнимо даже, пожалуй. И лёгкий хмельной эффект, добравшийся до головы, мне в этом деле не помощник. Но нельзя молчать, нельзя проигнорировать её, иначе и опровергать, разыгрывая свою роль пассивного зрителя, скоро станет бесполезно.       — Думаете, такое возможно? — подыгрываю я ей в этой игре, игнорируя своё волнение, но также радуясь представившемуся случаю просто посплетничать с человеком, который находится здесь гораздо дольше меня и хранит в памяти немало занятных воспоминаний, частью из которых, возможно, поделится, расскажет что-то про мистера Джексона или невольно даст совет. И я добавила, но, боюсь, не сумев замаскировать всё должной долей деланого безразличия: — Очень уж сложный человек, наш мистер Джексон. Может, ему это просто не нужно?       Чёрт возьми! Надеюсь, это не прозвучало с таким отчаянием, что за словами можно легко расшифровать куда более правдивые: «О, прошу вас, скажите, что у меня есть шанс, Грейс!» — подумала я смятенно. И, наверное, я была права в своём смятении, потому что Грейс, чуть помедлив, наклонилась ко мне и заговорила теперь тише, в цвет доверительному тону её слов:       — О нет, поверь, он бы очень этого хотел. И хочет, Майкл действительно этого хочет — полную здоровую семью, детей и женщину, которая разделила бы его взгляды и стремления. Ту, которая привела бы в этот мир его будущих детей или всем сердцем приняла малышей из приюта, — он ведь так и держит эту мысль в голове. Я многое от него видела и слышала за эти годы. Много своей боли и радости он мне поведал, так что я знаю, о чём говорю. — Она снова умолкла, так скоро отняв у меня то сладостное прямодушие, которого я так страшилась, противореча себе. Умолкла и задумалась как-то мрачно, но не прошло и минуты, как улыбка тронула её губы, и Грейс продолжила: — Помню, так он мечтал, чтобы его дети поскорее родились, что мог не один час расхаживать по комнатам, укачивая на руках куклы младенцев — те, что в натуральную величину.       — Жутковато звучит, если не знать, кто он такой, — хихикнула я, представив, как оно смотрелось со стороны: если, и вправду, не задумываясь о глубоких причинах, наблюдать за тем, как мужчина под сорок расхаживает по дому, баюкая кукол, ты либо рассмеёшься, либо холодок пробежит по спине, и ты захочешь поскорее оттуда удрать. Грейс тоже коротко рассмеялась, на миг словно бы вынырнув из мира Майкла Джексона, давно уже ставшего частью её, — в мир внешний, откуда можно поглядеть на него со стороны и подумать над происходящим головой, не забитой требованиями того, ни на что не похожего мира.       — Да, ты права. И в этом-то всё и дело: он такой человек... с ним, как бы он этого ни отрицал, нельзя как со всеми. А люди — всё его окружение — стремятся подчинить его себе всяческими увёртками и коварствами, лишь бы только оказаться в вожделенной роли кукловода. Но с Майклом так не годится. Им нельзя править, командовать, вынуждать на что-то — это его убивает. Именно поэтому он теперь такой — посмотри, что с ним сделали! А всё должно быть совсем иначе. Чтобы сладить с этим человеком, нужен совершенно другой подход. И хорошо, что ты отвечаешь его нуждам, понимаешь их и чтишь. И ты, и парни.       — Уж точно не в той мере, что вы. Я ведь всего год, как попала сюда, и, уверена, многого не знаю. — Пусть сказано это было правдиво, пусть не лукавила я, но всё же продолжала надеяться добиться от Грейс хоть капельки скопленных ею за шестнадцать лет бесценных знаний, которые могла бы сравнить с тем, как я обходилась с боссом ранее, сделать для себя выводы и применить полученную мудрость в будущем, чтобы больше не становиться жертвой простого недомыслия.       — Под его нрав, привычки, чувства приходится подстраиваться — да что там подстраиваться! Приходится изворачиваться, как в кипящем масле!       Снова посмеявшись, мы глядели друг на друга с полным пониманием моментов, когда мистер Джексон делается особенно невыносимым и даже капризным, и если в короткое время, проведённое рядом с ним, не дать себе труда к его причудам приспособиться и научиться с ними ладить, — можешь убираться прочь, ничего у вас с ним не выйдет.       — Но я привыкла. Я всего-навсего няня, его друг — не так уж много от меня требуется, вот что я хочу сказать. Но если в жизни Майкла всё-таки снова появится женщина... ей придётся нелегко, однако... — Прерывающийся одолевающей Грейс задумчивостью, будто она тщательно подбирает каждое слово, ход предложения остановился совсем, и Грейс вперилась в меня своими строгими, проницательными глазами, которые не обмануть никакой хитростью. Только потом, явно проделав в остром, моментально схватывающем уме известные ей одной заключения, она продолжила таким конспиративным тоном, что я невольно напряглась, боясь упустить хоть одно слово: — Однако ради такого человека, как он, стоит постараться, правда?       Неужели ей и правда всё известно — то есть, вообще всё? По крайней мере, такой вывод напрашивается сам собой, если набраться храбрости и хоть на секунду сосредоточиться на остроте прозорливости в каждой черте стареющего лица: в его строгой, в чём-то даже суровой красоте; в высоких скулах, подчёркивающих волевой изгиб губ с едва заметными складками в уголках, оставленными давно усмирёнными, но не забытыми чувствами; в глубоко посаженных глазах, смотрящих на мир и принимающих его таким, какой он есть, без иллюзий. Если бы сейчас напротив меня сидел кто угодно другой, можно было принять скрытые невозмутимостью эмоции за умело контролируемое посмеяние, издёвку над чужими чувствами и надеждами, но только не с Грейс. Она просто... словно видит меня насквозь! Поэтому что мне остаётся, кроме как загородить себя нейтралитетом и ответствовать так, будто личная жизнь мистера Джексона ничуть меня не волнует.       — Безусловно. И жизнь обязательно пошлёт ему ту, которую ничто перечисленного не напугает. Мистер Джексон будет счастлив. Он это заслужил.       Хоть и кажется, будто миссия оставить сложившиеся у нас с боссом отношения в строгой тайне беспросветно провалена, я всё же обратилась к не меняющейся зимней картине за стеклом в пяти метрах от нас, — не признавать же своего обличения теперь, не показывать открыто! Глупы мои попытки упрятать истину, ужасно глупы и безнадёжны, ведь если мистер Джексон от своего не отступится, рано или поздно всем обо всём станет известно, и мне придётся смириться с сторонним вниманием.       И вдруг колоколом в голове прозвенел холодный, бесстрастный домысел: может, вовсе не о том я переживаю, не о том Грейс пытается донести? Хоть говорим мы об одном, мысли могут разниться с таким отрывом, что, осознав отличие, я сгорю от стыда и ужаса: мистер Джексон, на которого я так уповаю, не совершил в отношении меня ничего такого, что определило бы разницу между мной и девушками, ожидавшими его за дверями люкс-апартаментов. Такие же чертовски дорогие подарки, какой ношу я теперь на пальце, почти не снимая, получали и его подружки. Получали такие же поцелуи, скрытые покровом ночи от любопытных глаз. Получали долгие беседы в уединении у гостиничных каминов или... в постели. А Грейс с этой её загадочной улыбкой толкует как раз о том, что женщина, настоящая претендентка на его сердце, достойная такой судьбы, ещё не найдена! И мне вдруг сразу стало дурно, вкус вина во рту сделался тошнотворным, а наполненный его огнём желудок окаменел. Вдруг голос разума прав, и это действительно так?       И как назло разговор продолжился в том же русле:       — Но и эта счастливица без награды не останется. Майкл замечательный, — сказала Грейс. — Я желаю каждой женщине такого мужа, как Майкл, и каждому ребёнку — такого отца. Будь во главе хотя бы каждой второй семьи в мире человек, похожий на Майкла, планета стала бы намного счастливее.       О да, верно, верно... семья. Полноценная семья с отцом, его детьми и матерью, которая их родит. Которая способна родить, подарить возлюбленному кровных наследников. Красивая, крепкая, здоровая женщина, готовая к большой семье.       — Конечно. Вы правы, — уже без былой живости, даже мрачно изрекла я.       — Да. Если Майк найдёт ту самую, ту, в которой не разочаруется и не обманется на её счёт, ту, с которой пройдёт не одно испытание, — ни за что её не отпустит. Не побоюсь сравнения: поступит по тому же принципу, благодаря которому достиг успеха в карьере — в этом Майкл очень упрям. Ему ещё предстоит поучиться видеть разницу между завоеванием любви всего мира и важностью своих собственных чувств, но, думаю, в душе он чувствует, что хватка эта по сути своей одна и та же, и её можно использовать по-разному.

***

      Вышедшее из зенита солнце сияло в хвойных кронах и слепило глаза. Пронизанный его лучами воздух казался необычайно прозрачным, искрящимся, ласковым. Впрочем, такой же ласковой и приветливой, каким видится всё вокруг сейчас, мне показалась бы и лютая снежная буря — потому что душа, вся в приятно-волнительном трепете, дожидается, когда узкая лесная тропка вскоре наконец выведет меня к месту назначения — к лыжной трассе в зоне с строго ограниченным доступом, арендованной на сегодня мистером Джексоном для детей. Сам он, дети, Грейс и Билл с Джавоном прибыли сюда ещё пару часов назад, и мы условились, что перед моим отъездом в Вегас я обязательно заверну к ним — попрощаться. Вообще-то, и босс, и парни решительно настаивали начать поездку с утра, выспавшись хорошенько, и с наступлением сумерек заселиться в попутный отель, чтобы набраться сил и продолжить путь, не рискуя уснуть за рулём. Поэтому сейчас, вероятнее всего, рассчитывают, что я так и сделаю: проведу остаток дня с ними на детском учебном склоне, а уже завтра, вняв всем наставлениям, покину Монтану. Но кто бы что ни говорил, откладывать поездку мне не хочется, и делать этого я не собираюсь. К чему отсрочки, когда мне так необходимо побыть с собой наедине, когда ждут меня бескрайние пейзажи природы, готовые, проплывая за стеклом, рассудить любую топкую мысль, которую доверю их мудрости, пронесённой сквозь древность; когда в Вегасе стоит, пыльный, дожидаясь, хозяйки, крошечный домик, свято хранящий свой одинокий уют; когда предстоят в городе дела и визиты неотложного значения и когда на прощание наверняка услышу от мистера Джексона такие ласковые слова, что тепла их хватит на всю дорогу! Нет, не могу я ждать завтрашнего утра! Каким-то странно сильным порывом, желанием сорваться с насиженного места, столкнуться снова с неуёмным, не знающим покоя ритмом мегаполиса тянет меня как можно скорее взяться за доверенное мне дело.       Извилистая, подмёрзшая, скользкая тропка поднимается вверх к склону, откуда уже доносятся знакомые окрики, взвизгивания и восклицания осваивающих его Принса, Пэрис и Бланкета под строгим надзором раскатистого баса Билла. Но прежде ещё предстоит миновать платформу с лаунж-беседками, обычно полными гостей, если зона не арендована кем-то вроде нас, ценителей уединения, где лыжники могут передохнуть, не снимая экипировки. Окружённые низкими ограждениями из стекла и дерева, беседки имеют одну открытую сторону — чтобы любоваться видом на красоты. О, если бы не спешка, и я бы не упустила возможности провести здесь хоть пятнадцать минут, давая себе отдых от попыток детей поставить меня, неуклюжую, на лыжи! А если бы мистер Джексон присоединился ко мне, присев рядом на один из мягких диванов или скамей, которыми обставлена каждая беседка, перерыв затянулся бы обсуждениями событий последних часов и неизбежным: «А здесь удобнее, чем наматывать мили по округе морозной ночью, да?» — и мысль эта только придала мне сил и терпеливой решимости: чем быстрее покончу с поручением, тем быстрее вернусь сюда, в Монтану, и ко всем тем вещам, которыми мы ещё можем успеть заняться до окончательного отъезда.       В хрусте снега под обувью, в взрывах детского хохота вдалеке, в шуме собственного горячего дыхания, напряжённого преодолённой пешим ходом дистанцией, вдруг различился чей-то приглушённый голос. Частично скрытая ветвями ели, я замедляю шаг, прислушиваясь, и совсем останавливаюсь, поняв, что где-то рядом действительно кто-то говорит. Но кто? Говорит неразборчиво, прерываясь, будто всё время отвлекаясь на что-то, но, притаившись, я узнала родной мягкий тембр и тут же сообразила: со стороны арендованного склона долетают голоса всех троих детей, и Билла, и Джавона, — нет только мистера Джексона. Значит, это он, но... с кем он разговаривает?       Сделав несколько шагов по направлению к лаунж-зоне, сама оставаясь в невидимости, я прищурилась от яркости бьющего в лицо солнца и стала поочерёдно оглядывать каждую из близлежащих беседок, пока в самой уединённой не заметила легко узнаваемый по походке и лёгкому наклону головы, даже сквозь световые пятна, отпечатавшиеся на глазу слепящим снегом, силуэт босса. Тут же радость теплом потекла к сердцу, но, не достигнув его, вдруг обернулась болью, улыбка застыла на губах, а само сердце прилипло, поражённое, к костям грудной клетки. Казалось, вместе с колким зимним воздухом я вдыхаю стеклянную крошку, а потому, не в силах отвести взор от открывшейся картины, вовсе перестаю дышать. Я наблюдала за происходящим так, словно смотрела захватывающую сцену с отключенным звуком, будто меня отрезали от мира, оставив одно только право — наблюдать, как бы горько ни было от увиденного.       И я смотрела, схватившись за толстую сосновую ветвь, чтобы не свалиться с ослабленных мелкой дрожью ног, — смотрела, как тот, кто подарил мне поцелуй, кто научил меня танцевать, потратив на это одну песню и немного кухонного пространства, кто посвящал вечера нашим беседам, кто рассказал о звёздах и даже отыскал одну для меня, кто надеялся, что я снова обрету веру, — теперь он стоял и прижимал к себе маленькую хрупкую женскую фигурку, а она обнимала его в ответ так отчаянно, словно они больше никогда не увидятся или... не виделись долгое время. Слишком долгое для того, чтобы вытерпеть ещё хоть немного, но достаточно долгое, чтобы позволить себе встретиться, невзирая ни на какие обстоятельства.       Когда глаза наконец привыкли к белизне открытого снежного пространства, я, под сенью кромки леса незаметно подойдя к беседке на близкое, но безопасное расстояние, увидела их обоих теперь очень ясно, и голоса уже слышатся куда отчётливее, хотя речь часто пресекается глубокими, судорожными вдохами или когда она, эта женщина, снова и снова зарывается лицом в его грудь, а он понимающе взирает на неё сверху вниз, и на лице его отражается какая-то молчаливая борьба.       — ...Я так беспокоилась за тебя! — обрывками доносится до меня её певучий, тронутый дрожью, замирающий голосок, то и дело срывающийся на всхлипы, которые она старается подавить. — ...Тебя так не хватало!       Она то отстраняется, то снова прижимается к нему, вскидывает лицо, сплетает свои пальцы — с его, кладёт ладони на плечи, шепчет что-то неслышно, и всяким другим способом выражает хорошо знакомые её маленьким рукам жесты — жесты неоспоримой собственницы.       И даже такая — взволнованная, лепечущая беспокойные признания, дрожащая от неясной тревоги, — она прелестью своей составляет мне разительный контраст: иссиня-чёрные, гладко уложенные вверх над ушами волосы спадают на плечи пышным каскадом кудрей из хвоста, стянутого почти на самой макушке. Тёмно-кремовая дублёнка с меховой отделкой, цвет которой повторяется в высоких шнурованных ботинках на ровных стройных ногах, подсвечивает все достоинства миниатюрной фигуры безупречной посадкой. Манера двигаться, искренность выражаемых эмоций, которые не подделать, её голос, энергия, шарм — в ней красиво всё, и я с болью на душе признала, что данная мне наружность и умение себя подать не встанут ни в какое сравнение с этой женщиной.       Путём уговоров и успокаивающих слов, тайна которых укрылась за тихим голосом, которым он с ней говорил, мистер Джексон вскоре сумел облегчить непокой своей собеседницы и даже приободрить её. И вот она уже смотрит на него, вся сияя и лучась. Потому что она — его избранница, полноправная владелица прав на объятия, в которых нежится прямо сейчас, она та, кто хранит куда больше совместных воспоминаний с этим человеком, и та, кто наживёт ещё больше. Счастливица, обладающая всеми качествами, что описывала накануне Грейс, говоря, что такую женщину мистер Джексон не отпустит никогда. Почему? Да потому что я чувствую, что знаю ту, кого сейчас вижу. Прежде между нами с мистером Джексоном стояла только её тень, но с течением времени всё больше блёкла, а теперь внезапно вспыхнула цветом, вернувшись из забытья. Вернулась, она вернулась! Я знаю её и даже не сомневаюсь в своём предчувствии: она и есть та, с кем устраивались многочисленные тайные встречи в отелях — надёжно защищённые ночью, но всегда завершавшиеся до наступления утра. Именно ей предназначались все выбранные мною цветы, именно на её руках, на её шее блестят и переливаются драгоценности, купленные и гравированные по поручению босса. Для её удовольствия мистер Джексон устраивал многочасовые сборы, превращая себя в куклу без единого изъяна, по ней так тяжело вздыхал! Это она. Это Подружка.       Меня вдруг передёрнуло, тело сбросило оцепенение, а разум, будто выйдя из транса, возвращаясь из далёких-далёких неведомых краёв, где путешествовал против воли, протрезвел и увидел, что вокруг всюду лес, горы обступили его со всех сторон, и зима... сейчас властвует зима, а я стою прямо здесь, посреди всего этого. Я наконец смогла вдохнуть — но так болезненно и резко, словно после падения на грудь.       Бежать, бежать, нужно уходить отсюда, чтобы не видеть всего этого! Чтобы себя... спасти? Спасти от чего? От того кошмарного стыда, пышущего злостью, и ледяного жала ревности в душе? Но почему мне должно быть стыдно? Разве должна я по-прежнему, как раньше, таить своё недовольство? Разве не должна выказать его тому, кто подарил мне лживую надежду? Разве не возымела на это права в ту ночь, когда он заключил меня в объятия, когда глаза его, казалось, о столь многом говорили?       Не зная, куда податься, где, в какой стороне мне полегчает, я, как вкопанная, оставалась на месте, пытаясь восстановить в памяти каждую реплику из той ночи, каждую секунду общения и отыскать момент, который, быть может, подскажет мне, что я сделала или поняла не так, как следовало бы, где крылся обман, потайной смысл. И теперь, каждую деталь вспоминая, вижу во всём ложь, слышу насмешки за каждым сказанным тогда словом, и неважно, было ли такое на самом деле. Какая может быть важность, если прямо сейчас, не в прошлом, вижу я, как он ласкает другую, как он нежен с ней и добр, и как тянется она к его рукам!       И я оставалась в бездействии, боясь двинуться, до тех пор, пока из беседки наконец не вышел мистер Джексон — один, без неё, — и, легко и бодро перебирая длинными ногами по снегу, направился к учебному склону. Подружка же покинула укрытие не сразу: смотрела вслед уходящему возлюбленному, пока не скрылся из виду, только потом сошла с деревянных ступенек и, вся растерянная, побрела основным путём — вовсе не прячась на лесных тропах, как я, а значит, встреча двух влюблённых была спланирована заранее. Арендовав частную трассу, босс сообщил Подружке точные координаты и предупредил местную охрану о своей гостье. Знали ли об этом Билл и Джавон? Если это так, то почему не дали знать мне, ведь я всё ещё член команды? Или всё это произошло спонтанно, мистер Джексон объявил о встрече в последний момент?       Вся согнувшись, ссутулившись от навалившейся тяжести, я понесла своё непослушное тело вперёд, ступая по следам, оставленным прошедшим по расчищенной дорожке пятнадцать минут назад мистером Джексоном, а в голове только и громыхало: «Он знал, что она приедет, что вернётся к нему! Это был вопрос времени, излишки которого подарили тебе. Тебе бесстыдно смотрели в глаза, держа на уме другой образ. Быть может, это для него в порядке вещей, как, возможно, и для неё, и никакая Садет и краткие свидания с ней их отношений не попортят. Никто из них не переживал, не надумывал себе лишнего. Это делала только ты одна!»       Первым на месте мне встретился Билл. Стоя у подножия некрутого склона, он страховал троицу, когда те спускались: кто на надувных санках, кто — сумев встать на лыжи. Джавон расположился на вершине, снаряжая и инструктируя детей вместе с мистером Джексоном — весёлым, активным, и всё в его поведении указывает на то, как много удовольствия приносит ему этот день.       Не знаю, что вело меня, что руководило, какая сила опаляла изнутри так, что я, спрятав убитый взгляд за солнцезащитными очками, сумела подойти к Биллу с улыбкой, намереваясь возвестить, что отбываю немедленно, но вдруг встретила что-то в выражении его глаз, в его немногословном приветствии, в тишине, в которой он чего-то выжидал, бегло, но точно оценив мою реакцию, — что заставило меня произнести совсем не то, что было необходимо:       — Это ведь была Подружка, да? — неожиданно спросила я, но совсем не рассчитывая на прямой ответ. Однако Билл всё понял. Конечно, он всё понимал.       — Да, Си. Это она, — был мне твёрдый, бескомпромиссный, правдивый ответ.       Руки мои, спрятанные в карманы, сжались в кулаки. Всё слишком понятно, слишком очевидно и прозрачно, а я всё ещё стою на месте и жду, не решаюсь предупредить о том, зачем пришла — о своём отъезде. Нужно постараться, нужно сделать это и мчаться обратно к припаркованной на стоянке машине, в которую уже положила свой чемодан. Я еду в Лас-Вегас. Да, я уеду в Вегас, а всё, что произошло, останется здесь, хотя от позора, лёгшего на мою голову, не избавиться никогда.       Завидев меня с вершины, мистер Джексон оживился ещё больше и, спустившись со склона осторожно, полубоком, с улыбкой передал мне, как дети ждали моего появления и что, конечно же, намерены сделать теперь, когда я здесь, так что мне пришлось осадить его:       — Я отправляюсь в Неваду, мистер Джексон. Выезжаю прямо сейчас.       — Боже, ты всё-таки собралась ехать сегодня? — Он задумался, помрачнел и, поглядывая в стороны между слов, заговорил теперь неуверенно. Неужто спохватился, поняв, что я могла видеть их вместе с Подружкой или случайно столкнулась с ней по пути к трассе, а это уже порождает множество неудобных вопросов. Всё-таки это его волнует? Он планировал держать нас обеих в тайне друг от друга и, не ограничивая себя, продолжать развлекаться? — Останься, поедешь завтра!       — С удовольствием бы, сэр, но мне хочется выехать пораньше, — отвечаю я ровно и, кажется, даже держусь как надо — ничем не выдавая, что мир мой рухнул, хотя на самом деле душа мечется, во власти несказанного ужаса, который я вынуждена таить про себя. Сердце при виде неоднозначного выражения лица мистера Джексона выделывает такие скачки, что искусственное подобие якобы ничем не омрачённой речи даётся мне с большим усилием. Я вглядываюсь в него с мучительной пытливостью, в тщетном чаянии отыскать хоть единственный просвет — опровержение тому, чему стала свидетелем. И не нашла. Нашла много странностей, противоречий, неожиданной замкнутости и напряжённости.       — Ты точно решила? И не передумаешь? — выдержав нелёгкую паузу, спросил он. Интонация у него умиротворяюще-снисходительная, и этим так она вывела меня из себя, что я едва сдержалась, чтобы не выплеснуть весь свой гнев и разочарование, сделать что-нибудь, чтобы сподвигнуть его на откровенность. Мне так хочется услышать это от него — хоть что-нибудь из того, что касается нас в этом треугольнике, но храбрость меня подвела. Я в ловушке и совершенно беспомощна, точно изнемогающий от жажды путник в пустыне, который видит воду, но ему уже не достаёт сил до неё дотянуться. Вот он — всё тот же мистер Джексон, передо мной, но мне до него не добраться, не получить доказательства тому, что он, хоть и ненадолго, но был моим.       И он говорил, отвечал мне, задавал раздражающие вопросы, снова уговаривал отложить поездку на завтрашнее утро, словно в самом деле в этом нуждается. Я слушала все эти слова, но они звучали бессмысленно, потрясённый увиденным разум был слишком занят тем, что пытался воспринять жестокую истину. Но вот в один момент, казалось, смелость во мне прибыла, вдохнула в меня жизнь и я, даже не вспоминая о том, что Билл стоит совсем рядом с нами и всё слышит, заговорила:       — Мистер Джексон, — но тут же умолкла. Хотелось продолжить, но горло перехватило, по коже иголками пробежал озноб, язык сделался наждачным. Беспорядочные мысли кружились в мозгу, но ни одна из них не находила выражения в словах, которые, только появляясь, тут же издыхали у самой глотки. Не было нужды его о чём-то спрашивать, мучить себя — мертвенная тишина между нами сказала всё сама. Если бы хотел, если бы ему было что сказать, он бы уже это сделал. И лучше мне так и остаться с тысячей невысказанных вопросов на устах, нежели пасть ещё ниже. Казалось, протекла вечность, прежде чем я, сделав над собой усилие, разомкнула твёрдо сжатый рот и отмахнулась от своего намерения: — Нет, ничего.       Мистеру Джексону это словно принесло только облегчение или, если он не уловил в моих словах скрытый вопрос, не значило вовсе ничего. И всё же он смотрел на меня с какой-то невыразимой тоской, различимой даже за его неизменными тёмными очками, и хотел было тоже о чём-то попросить, если бы не помешали дети. Снова. Подобное уже случилось в ночь перед Рождеством. В тот раз я не дождалась его, боюсь, не дождусь и в этот.       — Что ж, раз тебе так хочется. Но, Садет...       — Папочка! Ну, папочка! Бланкет, кажется, что-то себе повредил! — настойчиво подзывали его к себе Пэрис и Принс.       Разрываемый между детьми и мной, он, конечно, ринулся к сыну, которого уже, усадив на подстилку, осматривал Джавон, но, убегая, добавил:       — Погоди немного, не уезжай. Мне есть что добавить.       Поднявшись футов на тридцать, он перестал оглядываться и погрузился в инцидент: Бланкет, оказалось, зацепился за что-то и немного поранился, и теперь принимал от отца и Джавона первую помощь, а Принса и Пэрис отослали под наш с Биллом надзор. Они, поняв, что с братом не приключилось ничего страшного, не стали терять времени, отошли в сторонку и принялись сооружать что-то из податливого талого снега. Мы остались ждать.       Но хлопоты над потерпевшим неестественно долго затянулись — и это очень похоже на мистера Джексона: если кто-то из близких пострадал даже совсем незначительно, он тревожится сверх меры, часто разводит суету и может ещё долго не находить спокойствия. Так, видимо, случилось и в этот раз, ведь время шло, солнце, подпекая неприкрытую голову, ползло по небу, а я, чем дольше стояла в бездействии, тем больше понимала: основную часть дороги проведу в ночи.       Когда мистер Джексон, взяв Бланкета, двинулся, судя по всему, в сторону тех же беседок, где ещё недавно сжимал в объятиях женщину, и совсем скрылся из виду, я, прождав ещё немного, в конце концов раздражённо вздохнула, поняв что ждать его нет смысла. Какое счастье, что необходимость доставить эти чёртовы деньги возникла так вовремя, иначе я не знаю, как вынесла бы всё это! Всё это... это... Как далеко «это» зайдёт, когда я буду в дороге? Босс приведёт Подружку домой, познакомит с детьми? Или оставит троицу заботам Грейс, а сам, как делал всегда, пропадёт до рассвета — спрячется с ней в какой-нибудь гостинице, чтобы сполна реализовать то, что, как мне казалось, хотел разделить со мной, но просто не решался? Чёрт, да зачем мне об этом думать! Подружка, приехав сюда, наверняка давно приготовила уютный уголок для них двоих, и всё уже предусмотрено. Это не моё дело. Теперь уже точно не моё. А чего я хотела? Думала, будто он сделает нечто подобное для меня? В самом деле считала, что он решится на это? Эти мысли в самом деле принадлежали мне? О, какой ужас, какая несусветная глупость! Прочь, прочь отсюда скорее!       После непродолжительного времени, которое сочла достаточным, дабы сохранить перед Биллом лицо, я приняла окончательное решение покинуть базу прямо сейчас. Мне и с самого начала, как только босс попросил подождать его, не хотелось этого делать, не хотелось знать, что ему нужно, и сейчас, когда пришла пора попрощаться с Биллом, постоянно поглядываю на дорожку меж деревьев, надеясь, что мистер Джексон не вернётся раньше, чем я исчезну.       — Только зря время теряю. Босс уже забыл про меня, — вздохнула я, повернувшись к Биллу. — Я поеду, Билл.       Пораздумав немного, он кивнул и, испытывающе меня рассмотрев, взялся за контрольную сверку моей готовности. Какие бы мысли ни скрывал он за секундным промедлением и общей сдержанностью, главное сейчас для него — как должно отрядить меня в дорогу и убедиться, всё ли предусмотрено для безопасности в пути, раз уж я отказалась лететь в Лас-Вегас самолётом, а уже оттуда, чтобы избежать проблем в аэропорту, добираться обратно на арендованном автомобиле, который можно было бы оставить в Бозмене, откуда его за дополнительную плату заберёт сотрудник автопроката.       — Шокер с собой?       — Да.       — Баллончик?       — Да, Билл.       — С дорогой справишься?       — Так точно, мистер Витфилд. — Согретая его всегдашней заботой и вниманием, я даже выдавила из себя улыбку. Сущим кошмаром была бы эта работа, не трудись со мною рядом такие замечательные парни, как Билл и Джавон.       — Уверена? — не унимался Билл, хотя голос его спокоен, по-отечески участлив.       Готовая двинуться с места, я одобряюще похлопала большого Би по плечу, подкрепляя свои слова:       — Мне не впервой это делать, ты же знаешь. Постараюсь вернуться скорее.       — Будь на связи, ладно? Что-нибудь не так — немедля дай знать. И всё-таки подумай ещё раз над приобретением «Глока». Однажды он может очень тебя выручить, — бросил он мне, уже уходящей, вслед. Я крепко обняла на прощание детей.       Мне нужно бежать, как можно скорее покинуть это вдруг похолодевшее втрое сильнее, невыносимо неуютное место, чтобы спасти себя, но как это тяжело! Словно воздух был плотным, и мне с трудом приходится пробираться через него. Я оставляю позади всё самое дорогое с такой болью, будто не вернусь к нему никогда, но при этом вернуться, знаю, будет ещё больнее, чем раз и навсегда оборвать связь со своей любовью. Но нужно идти, и я иду, маша Биллу напоследок, хотя изнутри снедает такая недосказанность, что от лица отлила кровь. Ощущение реальности происходящего накрывает как волна. Неужели всё это и правда происходит?       Уже другой узкой тропой — чтобы не столкнуться с мистером Джексоном — я вышла к широкой дорожке, ведущей вниз к парковке. Лёгкий уклон делает шаги осторожными — снег здесь утрамбован, местами обнажается лёд, и я ступаю тихо, стараясь не поскользнуться, а внутри всё клокочет от безысходности перед тем, как медленно приходится передвигаться. Поскорее бы только оказаться в машине, тронуться с места и гнать прочь, не оборачиваясь! Невыносимо здесь больше находиться, задыхаться холодным воздухом, слышать скрип снега и знать, что совсем недалеко, если вернуться назад к лаунж-зоне, то, глядя на уединенную беседку, будешь снова и снова видеть повторяющееся видение. Словно два призрака поселились теперь там и ждут, чтобы показаться прохожему.       Вдруг где-то впереди, нарушив единообразие звучания здешних простор, состоящее разве что из гудения двигателя вдалеке, естественных звуков лесной природы и шума, который издаю я сама, раздался глухой удар, а следом, не успела я опомниться, — протяжный болезненный стон. Всё ещё не вполне понимая, что и с кем случилось, я забыла об осторожности и, путаясь в полах пальто, понеслась вперёд по дорожке — к плавному её повороту, скрытому низко нависшими над землёй ветвями канадской тсуги. А нырнув под них и повернув влево, откуда донёсся грохот, от неожиданности остановилась так резко, что на секунду даже помутилось зрение. Но затем, когда «мушки» разлетелись и взор прояснился, передо мной открылся последний отрезок ведущей к выходу из частной зоны дорожки, посреди которой, полулёжа на бедре, оказалась миниатюрная мулатка в тяжёлой тёплой дублёнке тёмно-кремового цвета.       — Бог ты мой, — кряхтела она от боли, когда я, не раздумывая дольше, подскочила к ней с помощью.       — Вы в порядке? — Я склонилась над ней, слишком шокированная произошедшим за последние пару часов, чтобы сомневаться в своих действиях. Да и какой дрянью надо быть, чтобы неподвижно наблюдать за громыхнувшимся оземь человеком, пусть даже за тем, кого предпочли твоим чувствам. Возможно, мои суждения и вовсе ошибочны, и эта женщина даже не подозревает о том, что она не одна дарит возлюбленному своё внимание. Но что она делает здесь до сих пор? Чего ждёт? — Встать можете?       — Не знаю... Я попробую. Поддержите меня, пожалуйста.       Доверившись мне, она предприняла попытку подняться на ноги: опираясь на мою руку, одной из которых я крепко подхватила её под локоть, а другой поддерживала спину, Подружка медленно восстановила равновесие и, встав и выпрямившись, застыла в недвижии ещё на минуту, словно пытаясь понять, не кружится ли гордо поднятая, несмотря на падение, кудрявая голова. Тщательно убранные кверху, волосы её гладко обрамляли маленькое, мягчайших, благородных черт лицо с долгими бровями, большими карими глазами с изящным разрезом чуть припухших от слёз век и нежной линией подбородка. Оценив её вблизи и снова сравнив с собой, я, казалось, свою обиду воспринимала теперь уже не так остро — сравнивать тут просто нечего.       — Ну как? Вызвать вам скорую?       Вид у неё невнимательный, растерянный, взгляд бродит, смотрит сквозь меня, половина сказанных мною слов будто не доходит до понимания. Меня было взяло беспокойство: не расшибла ли она себе чего-нибудь в самом деле, но в то же время что-то подсказывало, что вовсе никакая не травма служит причиной этого странного состояния. Между Подружкой, впервые представшей передо мной лично, и мистером Джексоном произошло гораздо больше, чем могло показаться прятавшемуся в деревьях наблюдателю. Возможно, они были в ссоре, и только сейчас, только здесь нашли в себе мужество плюнуть на гордость и прийти, наконец, к воссоединению, отказавшись от тех, кем пытались заполнить пустоту в себе. От догадок, вихрем проносящихся по моему сознанию за последнее время с тех пор, как открылась правда, голова просто трещит по швам.       — Что, простите?       — Не нужно ли вам к врачу? — повторила я.       — К врачу? Нет, что вы! Думаю, всё обошлось. — Только теперь она стала приходить в себя, оживилась, вспомнила о своём бедре, на которое приземлилась, и принялась себя ощупывать, скинув дублёнку с плеч. Взору открылся безукоризненно пропорциональный, изящный силуэт, и, всё ещё поддерживая её под руку, я изумилась: до чего тонкая талия! Стройные бёдра, крепкий, высокий бюст в облегающем вязаном джемпере. А эта кожа, как пронзённый солнечным лучом янтарь, просто светится насыщенным, ярким колером!       — Наступить получается?       Ей, ещё отрывисто дышащей, действительно удалось пройти несколько шагов без всякой боли, и тогда, поняв, что угроза миновала, моя нежданная подопечная начала двигаться чуть смелее, хотя шла вперёд, к стоянке, с прежней опасливой медлительностью.       — Вот ужас, — с её пухлых губ, сверкающих карамельным блеском, слетела ироничная усмешка. — Я даже не поняла, как оказалась на земле. Простите, ради Бога, за хлопоты, но вы не...       — Конечно, я провожу. Вы на этой парковке оставили машину? Идёмте, моя тоже там.       — Благодарю вас. Вы очень милы. — Мы неспешно двигались к выходу, и только пройдя несколько метров в молчании, она, казалось, впервые остановила на мне осмысленный взгляд, а не бездумно, как прежде, витая в облаках — взгляд широко раскрытых, опушённых длинными ресницами глаз. Я смотрела в них, ища то, во что вглядывался наш общий возлюбленный, и сердце холодело и ныло, точно его, заледеневшее, окунули в расплавленный металл. — Право, очень милы, — повторила Подружка, уже не отрываясь от меня. Меня взволновала причина, что заставила её так крепко о чём-то задуматься, но ещё больше взволновало то, что эта женщина вдруг взялась сыпать комплименты, и ей, как ни странно, удалось смутить меня. — Не заметила сразу, но вы очень красивы.       — О... Спасибо.       — Я серьёзно. Модельное прошлое? Или настоящее?       Она улыбнулась мне, и почти сразу улыбка шевельнула и уголки моих губ — всё происходящее уже почти казалось мне забавным. Несмотря на своё состояние, Подружка не потеряла твёрдости отлично модулированного голоса, выверенного слога и не забыла о деловой смётке, которая, нетрудно угадать, подняла её на вершины жизни. Ко всему прочему её не покидает очарование и непринуждённая, естественная женственность — она попросту очень мила. Но есть у этого и иная сторона: отчего-то мне никак не отделаться от чувства, что, несмотря на доброжелательность, в этом обворожительном лице притаилось нечто беспощадное.       — Вижу, вам действительно лучше, — не разжимая губ, продолжала улыбаться я, давя в себе мрачные чувства, жгущие душу подспудной ревностью, когда мы уже достигли территории закрытой стоянки.       — Простите, если болтаю лишнее. Обычно это не так. Обычно... Это всё из-за волнения и... этого небольшого недомогания.       — Вы чем-то встревожены, это заметно сразу. Но что бы ни было причиной ваших тревог, — произнесла я, думая лишь о том, что увидела в злосчастной беседке, — желаю вам, чтобы оно поскорее исчезло.       Минуту спустя, уже расставаясь со мной перед открытой дверцей своего «Мерседеса», Подружка благодарно сжала мне руку.       — Спасибо ещё раз вам... — и неожиданно для себя прервалась, уйдя в раздумья, и я мгновенно смекнула, что за мысли задвигались в её голове: почему вообще человек, не носящий форму служащего горнолыжного клуба, свободно разгуливает по закрытой территории? Падение и последовавшие за ним хлопоты не дали понять этого сразу, но теперь стало ясно, что никакой человек, за исключением приближённых лиц арендатора, находиться здесь не может.       Я понимала, что совершу ошибку, сделав то, что задумала, но иначе не смогла. Мною руководило глупейшее желание заявить о себе, хотя в этом нет нужды, произнести своё имя, словно мне самой не верится, что я всё ещё существую. Да и о какой ошибке идёт речь? Если эта женщина оказалась здесь, это уже означает то, что она не посторонний человек, и либо рано или поздно всё равно узнает, кто я и кем прихожусь Джексонам, либо уже об этом догадалась. И потом, если их с мистером Джексоном отношения зашли так далеко, что они не стесняются устраивать встречи под носом у детей, то что плохого сделает одно моё имя? Про себя я даже усмехнулась: имя, означающее счастье, и именно его им я желаю и буду желать, когда наконец наступит время, и меня очень деликатно попросят оставить мою должность.       — Садет. Меня зовут Садет.       — А моё имя — Таша, — отозвавшись с промедлением, коротко представилась она, и в лице её что-то поменялось. Должно быть, больно тяжёл тот гнёт, которым приходится давить своё любопытство. — Всего вам доброго, Садет. И спасибо.       Её автомобиль плавно тронулся с места, фары мазнули по стенам закрытой парковки, колёса мягко покатили по гладкому бетонному покрытию. Гул двигателя отразился от стен, а потом затих, когда чёрный «Мерседес», набирая скорость, проскользнул к выезду. Спустя мгновение он скрылся за поворотом, оставив после себя приглушённое эхо мотора. Устало потерев лоб, я направилась к внедорожнику.       Да, эта женщина такая, какой я её себе представляла. Умна и начитана, воспитана в лучших манерах, приятна в обхождении, добра и открыта для мира, и до того прелестна, что даже мне, оставленной в тени её образа и присутствия, нелегко было отвести взгляд. Иной она быть просто не могла. Она идеальна, подстать самому поп-королю, вставшему между нами. Черты сродства чётко прослеживаются между им и ею — людьми одного круга, подходящими друг другу так, словно сшиты по одному лекалу. И нечего удивляться, раз я давным давно осознала и приняла этот неизбежный исход. Но всё равно, как полнейшая идиотка, верила в мечту.       Размытый горизонтом шар солнца стоит низко над землёй, а я мчусь ему навстречу теперь уже не первый час. Прямая и натянутая, как струна, я не способна заметить вокруг себя ничего, кроме извилистой полосы шоссе перед капотом и того безобразия, что пляшет в голове, заставляет сердце противно ныть и колотиться, щемить от любви и от того, как всё складывается. В лёгких саднит от сигаретного дыма. А не со мной ли, думаю я, случилось нечто чудесное какими-то несколькими днями ранее, когда на небосводе пылало то же солнце, но не гаснущее, а восходящее, а я благодарила всё, что обрушила на меня жизнь? Разве не я сидела там, у распахнутого окна, от счастья вознесясь выше облаков, которые разглядывала мечтательным взглядом? Разве не я была той дурой, что поверила в подлинность произошедшего?       Да, это была я, и всё, чем я теперь владею, — это неумолимая правда, как она есть, и существовала она задолго до того, как мистер Джексон подпустил меня к себе так близко. Но такая радость, такая благодарность заполняли мою душу, что в ней просто не осталось места для других чувств, а разум вовсе затуманился. Одна только идея, одна мысль сумела так наполнить меня восторгом, что я поверила: случившееся — реально, и оно предназначено мне. Но какой же это абсурд!       Абсурд ли, глупость ли? Когда руки мои обвивали его тело, когда я обнимала его, разве не отвечало моему теплу его глухо трепетавшее сердце? Разве в глазах не отражались те же звёзды, на которые смотрела я сама? Разве сказанные им слова звучали неискренне? Если и не так, то до чего глупо все они слышатся теперь в моих собственных ушах! Всё, всё пережитое сейчас кажется глупым!       Да, всё это была я, прежняя я со старыми мечтами! Прежняя я, которой вручили свет её непостижимой мечты и тут же его отняли. Прежняя недалёкая я, наступающая на одни и те же грабли. А впрочем, откуда мне знать? Откуда мне знать что-то о себе, когда моё собственное «я» рассыпается на осколки?       Однако кое-что всё-таки изменилось, и это что-то упорно нашёптывает мне: «Ты не одна виновна в происходящем! Теперь нет!» — и оно абсолютно право. Мистер Джексон перешагнул прежде никогда не нарушаемую границу самостоятельно, отверзнул глубины моей души и безжалостно с ними обошёлся. Но он, уверилась я, иначе просто не умеет. Гениальный в своей области, он может с точностью до самых мелочей продумать грандиозную идею и воплотить её в жизнь, может повести за собой целый мир, но теряется, не находит себе места, когда дело касается его самого. Подобные ему люди всегда бросаются из крайности в крайность, из любви в ненависть, из тепла в стужу, из нежности в отстранение. Сама суть их противоречит верности кому-то или чему-то одному — просто таковы они есть и другой жизни не знают. Это, сколько ни спорь, ни бейся, ни плачь, — удел всех гениальных людей. Он человек совершенно отличного от всех прочих склада, а перенесённые тяжкие испытания только усилили в нём эти особенности. Грейс была права: с Майклом Джексоном нельзя обходиться как со всеми, его нельзя сравнивать с другими людьми, нельзя ждать от него того, что принято большинством, и считается правильным.       Да, всё верно, но... разве важно это, если речь идёт о предательстве? Именно так и никак иначе я звала про себя то, с чем столкнулась, и хоть этот человек не признавался мне в любви и не приносил клятв верности, но и я ничем не давала понять, что безропотно восприму то, как он со мной поступил, и что вообще считаю это приемлемым. У предательства одно лицо, независимо от того, кто тебе его причинил, — теперь я уверена твёрдо. Это больше не вымечтанный образ, перекладывающий на меня всю ответственность за полученную боль, это настоящий мистер Джексон, и он собственной волей причинил мне боль.       Пусть он и дальше будет столь исключителен, столь не похож на других, я же так и останусь самой обыкновенной женщиной, испытывающей жгучую боль, и горечь поражение, и безжалостную ревность к тому, кто всего этого во мне может даже не заметить, в очередной раз увлёкшись тем, чего мне не понять. Я простой человек с простыми желаниями. Пусть могу ночь напролёт провести, наблюдая за звёздами, боясь не досчитаться хоть одной, но всё же мечтаю о простом и приземлённом. Я лишь просто хотела, чтобы те события, что разделил со мной мистер Джексон, оказались правдой, я почти молила об этом, хотя в глубине сердца понимала, что оно неисполнимо. И потому, что сознавала это, жадно собирала наши общие мгновения, которые утешат меня в будущем, тряслась над любой мелочью: каждая черта мимики, каждая морщинка на улыбающемся лице, тень ресниц на щеке, отражение света в глазах, оттенки эмоций в интонациях голоса, его спонтанные всплески веселья, песня, которую он затянул без какой-либо на то причины, при этом так стукнув по столу, что все домочадцы подпрыгнули на местах от неожиданности, — запоминала всё, зная, что жить мне уготовано с вечной печатью мечты об этом человеке, и что запечатлённые в памяти фрагменты зыбкого счастья послужат утешением до самой моей смерти.       Ударив по рулю со всем своим отчаянием, я с ужасом и удивлением обнаружила, что не могу пролить ни слезинки. В горле стоит ком, в груди — сдавливающая тяжесть ещё с того момента, как облик Подружки предстал передо мной воочию, но сбившимся эмоциям не удаётся достичь свободы. Они беснуются, толкаются, рвут меня изнутри, но выхода не находят, а я готова стонать, лезть на стены от этой боли, искать облегчения хоть в чем-нибудь, — но его нет. Нет ни на земле, ни на горных вершинах, ни в небе со всеми его звёздами, среди которых я всегда старалась отыскать любимую — счастливую свою звезду, которая, верила, выведет к нужной дорожке, как бы тяжело ни было в жизни. Для меня это всегда была Вега, но теперь...       Скользнув взглядом по танцующей на поверхности камня звезде в холодных тисках платинового кольца, я против своей воли услышала голос, от которого теперь хочется спрятаться, но он всё повторяет: «Если на рассвете взять этот камень в ладони и обратиться к нему с искренним желанием, можно услышать мелодию, которая укажет путь к его исполнению, к исцелению сердца и разрешению любой напасти.»       Что ж... Пусть сейчас далеко не рассвет и песнь я твою не услышу, но услышь ты меня в моих горестях. Дай мне свободы, прошу. Просто дай мне свободы — той, которой у меня никогда не было! Дай мне настоящей свободы, что не обманет иллюзией, не скроет за собой злобную ложь. Дай мне свободы... чистой, прозрачной, дикой, как эти горные ветра, что текут за стеклом по полям и долинам, пролетают над хребтами и убегают вдаль, меня опережая. Я просто хочу быть свободной. Здесь ли, там ли — освободи меня!