first last night.

— разрешите присесть? — раздаётся над ухом врадчивый голос. чуя замирает на секунду, уставившись шокированым взглядом в янтарного цвета виски, мерно омывающем кубики льда в его бокале, а после прикрывает веки и чуть опускает голову, усмехаясь. мужчина принимает это за приглашение и садится рядом, заказывая коньяк. накахара не смотрит на него, задумчиво вертя стакан в длинных пальцах. эта ситуация смешна, на его взгляд. чуя почти слышит мерзкое, ироничное хихиканье судьбы за спиной. несправедливо, всё-таки, ужасно несправедливо. он не был настолько плохим человеком, чтобы жизнь так болезненно издевалась над ним всё это время. или всё-таки был? хорошая пища для размышлений поздней ночью с бокалом вина на балконе. или со стопкой водки в гиблом притоне, хотя лучше в уличной подворотне. накахара неприятно морщится. не замечал раньше за собой такой сильной романтичности. — как поживаешь? — вдруг врывается в чужой мыслительный процесс мягкий голос. глухой смех прорывается наружу, вынуждая прикрыть глаза от окружающей абсурдности. на удивление, по лицу подсевшего к нему человека даже не хочется вдарить, как в старые-добрые. раньше чуя определённо не упустил бы такой возможности, а сейчас и повод отличный есть, вот только.. не хочется. от слова «совсем». — избавь меня от этого, — негромко отвечает накахара, прикладываясь губами к алкоголю. горько и неприятно, но на удивление действенно. мужчина рядом затихает на какое-то время, и они просто молча пьют. чуя бегло думает — а с сакуноске он сидел так же? наверное, всё-таки нет. между ним и одой явно было больше искренности и меньше отчаяния. хотя, не ему об этом судить — с тем парнем сам чуя ни разу не общался, пусть и много слышал комментариев из чужих уст. похоже, одасаку был достаточно хорошим человеком. по крайней мере, на это хотелось надеяться. — ты поверишь, если я скажу, что мне жаль? — осторожный голос вновь нарушает приятную тишину. чуя глубоко вздыхает, прежде чем ответить. — поверю. так сложилось, что я не могу тебе не верить, — пальцы чуть сильнее охватывают стакан. дурак тот, кто сказал, что говорить правду легко. нет, это действительно легко, безусловно. вот только от правды привычный чокер на шее непривычно стягивает горло, мешая ровно дышать. — но не простишь? — накахара слышит его горькую усмешку и сам усмехается по инерции. — не прощу, — чуть кивает, одним глотком опустошая стакан. ставит на стойку с тихим стуком. — только не тебя, осаму. чуя неспешно поднимается с места, бросая пару купюр рядом с допитым бокалом, и лёгким движением подхватывает пиджак со спинки стула, направляясь к выходу. дазай зря пришёл — это понимают оба. и то, что сейчас он пойдёт за ним — тоже ошибка, но никто её не предотвращает. зря, очень зря. двери заведения негромко хлопают, выпуская молодых людей из объятий тёплого подвального помещения на прохладный осенний воздух. по коже от смены температур бегут мурашки. чуя останавливается, выуживая из кармана чуть помятую пачку сигарет, и легко похлапывает по штанам в поисках зажигалки. сбоку слышится тихий щелчок. накахара покорно разворачивается к нему в полоборота, прикуривая от слабого пламени, и глубоко затягивается, протягивая пачку в сторону просяще раскрытой ладони. ночь дополняет тихую атмосферу вязкостью и текучестью, навевает нечто невесомое, но не хрустально-хрупкое, а скорее слишком плотное, чтобы из него выбраться. чуя мысленно сравнивает с мёдом и паутиной, выдыхая дым в небо. дазай рядом тоже молчит, отступив на шаг назад. даёт возможность уйти, обещает не держать и не сопротивляться, если к нему начнут применять физическую силу. как смирившийся с неизбежным смертник. опять слишком много романтики. — у меня есть шанс? — всё-таки шепчет осаму, когда окурки падают на землю. на этот раз чуя даже не успевает вдохнуть, как слова сами вырываются из него. — я никогда не забуду, как ты вознил мне нож в спину, — без злобы или обиды, а спокойно, как констатация факта. — но и не забуду то, кем ты был для меня. зря. каждое слово и каждая мысль, каждая секунда вот так — обманчиво близко, словно ничего не было. всё это — зря. и они оба понимают, и оба не останавливаются. в груди неприятно сдавливает, и чуя не знает, чего в нём больше — тоски или боли. наверное, отчаяния. дазай лишь кивает, ненадолго прикрывая глаза. ему жаль — чуя чувствует это почти на физическом уровне, но не делает ничего, только вновь поднимая глаза к небу. так легче, потому что смотреть на него с каждым мгновением всё сложнее. — я не смогу возненавидеть тебя, — вдруг продолжает накахара, удивляя самого себя. рана в душе сочится тем же плотным и вязким, как и ночная атмосфера. только сейчас больнее. — но и полюбить снова не способен. — я знаю. в голосе дазая — надрывное, тихое, безмерное отчаяние. оно растекается по воздуху, заставляет чую вдыхать его внутрь себя, и в горле першит сильнее, чем от никотина. не больно уже, скорее привычно, только чуть сильнее обычного. под собственный шумный вздох накахара поворачивается к нему всем корпусом. — ты пожалеешь, — сразу быстро шепчет осаму. — знаю. ты тоже. чуя подходит в три шага, не торопясь, но всё равно быстрее, чем хотел. под рёбрами уже не тянет — откровенно рвётся и мечется, и мужчина придавливает его подошвой, чтобы не выло. сам знает, сам выбрал этот путь. он ловит дежавю — дазай целуется точно так же, как и в последний раз. слёзы бессовестно срываются вниз двумя одинокими каплями. происходящее выворачивает его, впихивает в лёгкие необходимый кислород и сразу же давит на горло, не позволяя выдохнуть. чуя не будет врать — ему не хватало этого. чуя лжёт себе, когда думает, что не хочет останавливаться. осаму отпускает первым, пока не стало поздно. жаль, что «поздно» было ещё две минуты назад. накахара заставляет себя поднять взгляд — у дазая влажные ресницы — и отступить на шаг. руки тянутся обратно — мужчина крепче сжимает кулаки. вязкая плотность не меняется, но ощущается теперь не как слишком тяжёлое одеяло, а как толща океана. не выплыть, не вдохнуть, и грудь сжимает слишком сильным для рёбер давлением. дазай открывает рот, и у накахары останавливается сердце. — чуя, я.. — нет, — рыжий уверен — он кричит, и плевать, что из горла выходит лишь сиплый шёпот. — не смей, осаму. мужчина покорно утихает, признавая свою неправоту. весь этот вечер — одна большая ошибка, и ухудшать уже нельзя. говорить эти слова вслух — нельзя. они закуривают ещё по одной, смакуя остатки их последней связи. — для нашего возраста у нас слишком большой опыт отчаяния, — в пустоту говорит осаму, делая последнюю затяжку. рыжий с усмешкой кивает. на землю падает шесть бычков, прежде чем их время подходит к концу. они и так тянули слишком долго. чуя больше не чувствует давление в грудной клетке — там теперь словно больше ничего нет. и, кажется, больше не будет. дазай подхватывает его взгляд, и в карих плещется столько несправедливой просьбы, что накахара не хочет может отказать. целует коротко и слабо, одним единственным касанием, собственными руками добивая что-то внутри себя. его вдруг начинает знобить, но секундный приступ растворяется в воздухе с первым же рваным выдохом. чуя беспомощно утыкается лбом в острое плечо, чувствуя, как дазай чуть поднимает руку, бросая взгляд на часы. их время закончилось. вязкость атмосферы бьётся на мелкие стёкла, когда крупные ладони на пару мгновений прижимают измотанное тело к себе. — чуя.. — его голос вновь наполнен сожалением. у накахары оно хрустит на зубах. — я уже терял тебя и, наверное, выдержу это снова. чуя отстраняется медленно, зная прекрасно, что его даже не попробуют удержать. он знал это с самого начала. разворачивается тоже неспеша и идёт к брошенному на парковке мотоциклу. за спиной слышатся удаляющиеся шаги. накахара натягивает шлем на голову, сбивает пяткой подножку и выруливает на дорогу. фонари вокруг смазываются в полосы света, словно неся его сквозь время туда, где больше не будет ни осаму, ни отчаяния. туда, где он, наверное, сможет выдержать снова. с губ слетает тихий смешок. всё-таки он стал таким романтиком.