В погоне за прошлым.

1 Так легко убедить других. Так трудно убедить себя. Тошнотворное чувство — лгать самому себе. Но иногда самообман — полезно, чтоб лишить себя определённых негативных установок и уберечь от депрессии любых стадий, но никто не говорит, что даже у этого бывает сильная побочка. Когда ты ловишь себя на скоплении мысли самообмана тебе становится ещё хуже, ведь нет ничего страшнее, чем противоречить самому себе: чувства, мысли, эмоции. Страшно понимать, что ты делаешь те или иные действия с целью достичь внутренней гармонии и баланса, что вытекает в особую агонию, которая сжигает всё в тебе и ты становишься пустышкой. *** — Думаю.каждый из нас уже всё для себя решил. Стройная фигура рыжеволосой поднимается с холодной земли и подходит к другой девушке. Зелёные глаза напротив вдруг устремляются к обрыву, пока их взору не начинает мешать пелена слез. Ванда делает шаг к Наташе и берет её за руку. — Да, ты права. Говорит ведьма, переводя взгляд на шпионку. А что в такие моменты ещё говорят люди друг другу? У них особо нет выбора. И кажется, чушь эта фраза «выбор есть всегда». Они стоят здесь вдвоём, прекрасно осознавая, что живой вернётся лишь одна. И где тут выбор? Разве что, кто останется жить, а чьё бездыханное тело окажется там внизу, в луже крови и густом тумане на холодной каменнистой поверхности. — Ты ведь знаешь, как я… Я люблю тебя, Таша. Холодная ладошка Максимофф ложится на более теплую щеку Наташи. Большим пальцем она стирает, только покатившуюся, слезу и слабо улыбается, пока её нижняя губа дрожит, а нос слегка морщится. До переломного момента мы никогда не задумываемся о том, что такой вообще будет. Что внутри нас что-то обязательно треснет, а то и хуже, разобьётся, разлетится на осколки, словно хрусталь или фарфоровое блюдце. Хрусталь очень сложно поцарапать, даже если сильно постараться. А если изделие из подлинного хрусталя падает на твердую поверхность, то оно разбивается на мелкие кусочки. Это не стекло, его обратно не собрать, не склеить вовсе. И вот Ванда чувствует, как внутри неё что-то треснуло, когда Нат сильнее сжимает её руку в своей и касается своим лбом её. — А я люблю тебя, Ведьмочка. Соковианка поддаётся немного вперёд и целует вдову. Страшно, больно, когда вы понятия не имеете, что это ваш последний поцелуй. А ещё страшнее знать, что он последний и не в силах сделать с этим что-либо. Этот поцелуй, смешанный с их солёными слезами и чувством сожаления, был самым крепким и самым чувственным за их отношения. Это был прощальный поцелуй. — Прости. Шепчет в губы возлюбленной Ведьмочка, после того, как нехотя отрывается от столь сладостных уст. Ванда бежит вперёд к обрыву, а внутри с каждой секундой все новые и новые трещины. Она на краю, но Романофф оказывается позади неё и прижимает к себе спиной, крепко держа рыжеволосую за талию. — Не смей, Ванда. Шепчет ей Наташа у самого уха и постепенно ослабляет хватку на хрупкой талии девушки. Внутри все сжимается, ноги становятся ватными и хочется упасть на колени. Хочется дать себе отдохнуть, но не сейчас. — Мне жаль. Ведьмочка снова слышит её шёпот, она чувствует её обжигающее дыхание на своей шее и все что она хочет, чтобы Нат была рядом вечность. Чтобы прижимала к себе, по утром шептала «с добрым утром», а вечером пила с ней горячий зелёный чай с мятой. — Нат. Такой же шёпот срывается с губ Максимофф. Сломанный голос практически не слышно, она словно сказала это лишь одними губами. Романофф оказывается перед Ведьмочкой и через секунду летит вниз. Ванда срывается с места, она падает на колени, две красные полупрозрачные ленты мчатся к Наташе и цепляют верёвку на её боку. Максимофф удаётся закрепить канат с помощью одного из крепких камней. Она тянется к шпионке своей рукой, чувствуя жгучие слезы на своём лице. Внутри уже больше, чем просто трещины, от неё отлетают осколки собственной души. — Держись, я сейчас! Кричить девушка, она собирается достать Нат оттуда, она не позволит, не позволит ей… — Нет. Ванда, оставайся на месте. Прошу, останься там. Всё нормально, отпусти меня. Романофф вздыхает. Ничего больнее она в жизни не говорила. Она просит Ведьмочку сидеть там и бездействовать, пока её держит лишь крепкая верёвка. — Таша, позволь мне… Жалобные крики Ванды вряд-ли что-то исправят. Она может поднять Наташу, она может взлететь и спасти свою любовь, но слышит: — Нет. Прости. Наташа улыбается своей ведьмочке, игнорируя солёные дорожки влаги, стекающие по её вискам. Она достаёт нож из скрытого кармана своего костюма и обрезает канат. — Нееет! Максимофф сильнее тянется, к отдаляющейся от неё, фигуре и резко закрывает глаза. Слишком больно. Хрусталь разлетелся на кучу мелких осколков, их не стоит пробовать собрать, только время зря тратить. Всё те же жгучие слезы бегут по её щекам, шее и ключицам. Рыжеволосая открывает глаза и отпускает голову вниз. Она лежит там теперь одна… В густом тумане, на холодных камнях, её окровавленные губы уже ничего не смогут прошептать, её улыбка больше никому не будет сиять, как раньше. Ведьмочка начала плакать навзрыд, упирясь ладонями о холодную каменную поверхность. Яркий свет грозит выжечь глаза, девушка жмурится. Боль, которую она ещё не ощущала, пронзила её тело. Холод, тошнота, невыносимое гудение в голове. Она оказывается, сидящей на коленях, в воде. Ванда открывает, сжатую в кулак, ладонь и видит камень Души. Ох, к черту! К черту! У неё в руке один из каменей бесконечности, а у самой пустота внутри. Вместо плача из неё вырывается крик. Она вновь сжимает руку в кулак и бьёт ею о поверхность воды. Максимофф глубоко вздыхает и склоняет голову вниз, оставаясь в кромешной тишине.