Фанк

      Руслан выходит из старого кабинета английского языка, где на окнах огромными гроздьями столпились жирные мухи, с крайне кислым лицом и очень недовольным видом. Рюкзак тут закидывают на плечо резким движением, где-то внутри него жирный пирожок, обернутый в черновой листочек с физики и купленный в школьной столовой переворачивается и оставляет пятна на тетрадях и парочке учебников — если бы парню не было откровенно похуй. Он и сам не понимает, зачем потратил двадцать рублей из своих денег на то, что все равно не станет есть, потому что запах не вызывает абсолютно никакого доверия. Скорее всего, этот кусок теста с капустой внутри будет скормлен младшему брату Руслана Никите, который выпечку от доброй немолодой поварихи всегда уплетал за обе щеки. Енисейский усмехается, сворачивая в ловких пальцах два листочка с позавчерашними тестами, где в конце всех заданий стояли две большие красные пятерки — английский парень каким-то знал хорошо, но на учебу ему было просто наплевать. Бумажки в свернутом виде хорошо помещаются в тугих карманах свободных джинсов.       Кажется, это был последний урок, который он достойно отсидел, пытаясь урывками слушать хоть что-то и всеми силами стараясь не уснуть. Каким этот урок был по счету? Восьмым? Девятым? Честно говоря, Рус сбился со счета уже после четвертого, потому что решил, что считать время до звонка, который сказал бы ему о конце занятий — убийственно и нудно. В наушниках заиграла музыка, Руслан просто нажал на кнопку воспроизведения случайного потока треков по его предпочтениям, которые он выставил на «отвали». Голова стала слегка покачиваться в такт песне, когда парень спускался с лестницы, периодически оттягиваясь и качаясь на старых рыжих перилах. Кажется, «Валентин Стрыкало»? Да, ему нравятся их песни, и на сухих губах проскальзывает легкой тенью невесомая ухмылка.       Первый этаж школы не выглядит так хорошо, как третий, откуда только что спустился Руслан. Он проскальзывает мимо кабинетов директора, завхоза и технологии, которые в сравнении с серыми стенами и полом выглядели очень нарядно в старом обшарпанном линолеуме. Гардеробщица, злая пожилая женщина в синей кофте, его, кажется, не заметила, тихо пробубнив что-то на его торопящееся «До свидания».       Любимый диванчик около каморки физрука был пуст. Практически. В его углу незаинтересованно уткнул взгляд в телефон Дугар, листая новости. Портфель стоял рядом на полу, пакет со сменкой валялся тут же — Ангарскому было лень пихать его в забитый рюкзак, легче в руках донести. Руслан присвистнул, кидая джинсовую куртку на спинку диванчика и переобуваясь из кед в легкие ботинки.       — Ты на полном серьезе ждал меня здесь почти час? Мужик, слушай, у тебя все нормально?       — Абсолютно, — кивает Ангарский, наблюдая за одноклассником, который мучается со скользкими шнурками и медленно встает с места, когда замечает, что с веревочками покончено. — Готов?       Руслан гремит пуговицами джинсовки и стучит сапогами, кивая. Пирожок в портфеле снова бьется о какую-то книгу. Потом Енисейский обнаружит желтое пятно в учебнике русского языка и горестно вздохнет, разглядывая его.       Дверь большого ненавистного здания громко за спинами парней захлопывается, и товарищи выходят на тротуар. Листья шуршат под подошвой, ломаются ветки, где-то во дворе с тяфканьем пробежала собака. На улице прохладно и над головой сгущаются грозные серые тучи — в прогнозе погоды сегодня около отметки в +19 градусов Цельсия стояли кратковременные дожди.       — Посидим у меня сегодня? Отец допоздна на работу уехал, — вдруг прерывает тишину Дугар, пихая Руслана плечом. До этого оба шли молча, что было достаточно необычно — чаще они оба хохотали с шуток, которые понимали только вдвоем, или обсуждали поехавшую головой историчку, которая все не могла отпустить, что класс, выпущенный ею лет десять тому назад уже к ней не вернется.       — Охеренная идея, давай. Что будем слушать сегодня? — Руслан радуется, искренне улыбается и двигается как-то живей, шагает на легкой пружинке. Бордюр только-только покрашен, совсем свежий, но Енисейский идет по нему, нарушая идиллию белой краски пыльными подошвами своих ободранных черных сапог.       — Мне без разницы.       — Отлично, значит «Jamiroquai».