Будь моим врачом

Я пытаюсь сделать глубокий вдох и, чуть было не захлебнувшись, открываю глаза. Сердце обезумевшей птахой бьëтся в ускоренном темпе, рискуя вот-вот вырваться из тяжëлой клетки груди. Я приподнимаюсь, переворачиваюсь спиной кверху и, встав на четвереньки, захожусь кашлем, заставляющим меня снова зажмурить напряжëнные, воспалëнно-раскрасневшиеся глаза. Я очищаю лëгкие, выплëвывая воду, хотя кажется, что ещë чуть-чуть, и из меня выйдут и сами дыхательные органы, уже еле справляющиеся со своей функцией. Наконец глотнув спасительного кислорода, я начинаю жадно хватать ртом воздух, хрипло и шумно, наполняя высоко вздымающуюся грудь прохладой раннего утра. Наконец насладившись неожиданно выдавшейся возможностью буквально физически почувствовать жизнь, чуть было не ускользнувшую от меня по моей же собственной милости, я обессиленно оседаю на мостовую и распластываюсь по ней бестолковой лужицей: мои ноги и руки больше не держат меня, все силы моих обмякших мышц ушли на яростную борьбу со Смертью, так близко нависавшей надо мной. Кажется, прежде чем забыться, я даже видел еë чëрное одеяние, чувствовал холод костлявых пальцев на моей щеке, ощущал мерзкое дыхание на своей шее, а хищная сталь смертоносной косы ослепляла меня, сверкая прямо у моего лица, дразня и угрожая близкой расправой. Но сейчас я не вижу ровным счëтом ничего. Я не мог умереть, точно знаю. Тогда, быть может, ослеп? Очевидно, нет. Взор начинает проясняться, с глаз сходит мутная пелена забытия, мир вокруг становится чëтче и яснее, а вместе с этим наполняется звуками, запахами и ощущениями. Я всë ещë не могу нормально соображать и формулировать свои мысли, но уже хорошо чувствую, как к телу прилегает холодная, насквозь, до нитки вымокшая одежда и отчëтливо слышу над собой мужской голос. Но что он говорит? Сгребая в охапку последние остатки почти иссякших сил, я напрягаю конечности, поттягиваюсь, почти как гусеница, и, приподнимая корпус, сажусь, поджав под себя ноги и устало повесив тяжëлую голову. Мокрые волосы спадают на безэмоциональное, рассеянное лицо, отвратительной шторкой завешивают полузакрытые уставшие залитые водой глаза, попадают в рот, заставляя плеваться вновь, но уже по другой причине. Мужчина смеëтся, глядя на меня сверху вниз. Неужто его так позабавила моя неудавшаяся кончина? Я поднимаю голову, убираю с лица осточертевшую чëлку и устремляю взгляд на его юмористическую фигуру. Первое, что бросается в глаза — белоснежный халат, будто этот мужчина — врач, причëм только-только из больницы. Может, так и есть, раз уж он сумел вытащить меня с того света, прямиком из цепких лап Величества-Смерти. Не каждый же прохожий расхаживает в докторском халате и владеет такими познаниями в области экстренной помощи. Этот тип — точно врач. —Живой? —будто сам не замечает моей повышенной активности, спрашивает мужчина, растягиваясь в косой, больно уж подозрительной улыбке. —Живой, —подтверждаю я, так безрадостно и равнодушно, как только могу. Чудесный доктор опускается на корточки, заглядывая свозь зрачки моих глаз, кажется, прямиком мне в душу, обнажает все мои раны и скрытые намерения. —Тебе стоило бы меня поблагодарить, —вполне серьëзно, но не сводя с лица улыбки, заявляет он. —Я спас тебя. Я лишь пожимаю плечами, тихо хмыкнув. —И зачем? Мне всë равно некуда идти, —продолжаю я сухо и бесстрастно. Его, кажется, это и не удивляет. Он знает, что моë падение в эту злосчастную речонку — никакой не несчастный случай. Я не верю в судьбу, но в тот день совпадения были слишком уж сильны. Счастливое или не очень, но стечение обстоятельств действительно свело меня с врачом — подпольным врачом-хирургом. Он не был ко мне холоден, даже наоборот проявлял какую-то странную заботу, но, казалось, ничему никогда не удивлялся, и ничто не могло возмутить его. Тогда он сделал мне занимательное предложение, от которого я просто не смог отказаться, как минимум из любопытства. Да и варианта другого не было — одинокий, потерявший смысл жизни четырнадцатилетка, я в любом случае не нашëл бы другого, лучшего варианта. Тогда я и познакомился с Портовой Мафией — одной влиятельной преступной организацией — и стал еë частью. С тех пор я стал помогать Мори, человеку, спасшему меня против моей воли, выполняя его поручения, а заодно и стал его пациентом. Хорошо это или плохо, судить уж точно не мне: когда кто-то дарит тебе жизнь, когда ты чуть было еë не лишился, грех его осуждать. Войдя в кабинет, я с шумом закрываю за собой дверь, прохожу ещë пару шагов и тяжело плюхаюсь на край кушетки. —Миссия выполнена, —докладываю громогласно, при этом пожираю глазами полки с медикаментами в надежде найти что-нибудь, способное быстро и безболезненно отправить меня в объятия смерти. Я не оставил попыток покончить с жизнью, но с того рокового дня меня, кажется, преследует в этом деле бесповоротная неудача. Мори, не оборачиваясь, негромко меня хвалит и продолжает нависать над своими бумажками. Пользуясь случаем, я тянусь к одной из многочисленных стеклянных скляночек в верхней части шкафа. Сидя достать не получается, потому я поднимаюсь с койки и, схватившись одной рукой за нижнюю полку, встаю на носки, вытягивая руку. И вот я хватаю лекарство доселе неизвестного мне действия, как вдруг холодная рука наставника требовательно сжимает моë запястье. От неожиданности я напрягаю ладонь, растопырив пальцы, склянка летит вниз, удачно приземляясь точно на мягкую кушетку и, к счастью, остаëтся целой. Я тут же поворачиваю на Мори голову, одаряя его взглядом равнодушных карих глаз, вернее глаза — второй надëжно скрыт под бинтовой повязкой. Этого и стоило ожидать: один раз притянув за последнюю тонкую ниточку покидавшую меня жизнь, он больше не даст мне попрощаться с ней снова. Даже пробовать бесполезно. Наконец ослабив хватку и разжав ладонь, доктор отпускает мою руку и, взяв меня за плечи, поворачивает к себе лицом. —Даже не вздумай, — говорит он строго, и выражение его напрягшегося мрачного лица приобретает какой-то страшный маниакальный оттенок, а тускло-фиолетовые глаза хищно пожирают мой мечущийся взгляд. Невольно содрогаюсь от волны мурашек, напуганным стадом пробежавших по телу. Я не боюсь своего спасителя, но от одного его вида становится не по себе. Впрочем, я стараюсь не показать своей растерянности, пусть знает, что не представляет для меня угрозы, я так не считаю. А физиономия Мори, тем временем, постепенно разглаживается, на тонких губах снова красуется привычная, порядком надоевшая улыбочка, и он быстро извиняется, перестав впиваться ногтями в мои плечи. Я присаживаюсь на койку, потираю запястье, слегка пострадавшее от оков бесцеремонной докторской лапищи, пока он разыскивает, поднимает и без труда отправляет на место в полку мою очередную незадавшуюся смерть. Что это было за лекарство, впоследствии он так мне и не сообщил. Наведя порядок в шкафчике с препаратами, он снова переводит внимание на меня, цепляется глазами за моë лицо. Отследив его пристальный не очень-то радостный взгляд, я осторожно касаюсь кончиками пальцев левой щеки и тут же понимаю причину его недовольства. Лëгкий дискомфорт накрывает место раны и, оторвав от неë пальцы, я вижу на них остатки уже почти запëкшейся крови. —Ерунда, —объясняю я Мори, принимая вид абсолютного простофили, —просто на задании слегка порезался. Он кивает, подходит к столу и достаëт из выдвижного ящика маленький бутылëк перекиси, немного ваты, пластыри и бинты, которых в свëртке осталось на удивление мало. На его удивление. —Ты опять расходовал мои бинты? —спрашивает с лëгким раздражëнным вздохом, подходя ко мне ближе. —Знаешь же, что они нужны мне для других пациентов. Тебе же вовсе не нужно столько. Он отчитывает меня, но голос его звучит мягко, разве что немного устало. И синяки под глазами дополняют образ. Что ж, к нему и правда часто захаживают посетители, но ни один из пациентов не близок с Мори так, как я. Доктор обрабатывает мою лëгкую рану, промакивая влажной мягкой ватой. Я опускаю тяжëлые свинцовые веки, пока он сворачивает бинт в квадратик и, закрепляя пластырями, налепляет этот свëрточек поверх моего пореза. Щека слегка щиплет из-за этой неприятной реакции перекиси с открытыми ранами, но я не подаю вида: этот малейший дискомфорт не стоит моего внимания, и внимания доктора Мори тоже. Прежде чем я успеваю открыть глаза, он наклоняется к моему лицу и мягко целует пострадавшее место сквозь только что наложенную повязку. Я в миг становлюсь мрачнее тучи, гляжу на врача с неприязнью, напрягаюсь всем своим телом и вжимаюсь в кушетку, стараясь держать корпус как можно дальше от доктора. Он улыбается, так широко и вульгарно, что ухмылка его больше походит на оскал. Он снова за своë. Ледяным тоном я пытаюсь отговорить его, но мой спаситель был бы не тот, если б послушался моих просьб. Ледяными пальцами он почти невесомо проводит по моей целой щеке, и меня невольно бросает в дрожь. Моë тело горит от стыда и волнения, а его холодные руки ярким контрастом выводят рисунки на моей коже. Я хмурюсь и отворачиваюсь, но мой врач настойчиво сжимает моë лицо, заставляя смотреть в его непривычно сияющие и живые глаза со стальным отблеском. Мой взор же, напротив, только тускнеет, и доктор, заметив это, кратко целует моë по инерции опущенное за секунду до касания сухих потрескавшихся губ веко. Второй глаз перевязан бинтами, и Мори быстро это исправляет, стягивая ненужную мешающую повязку. Я уже чувствую себя нагим, хотя он ещë даже не касался моей одежды. Я молчу, но всем видом показываю своë недовольство. Я не пытаюсь бежать, много раз до этого уже пробовал — и всë без толку. От лечения отказываться плохо, невежливо и бесполезно, и мой лечащий врач уже неоднократно мне на это намекал. Я нехотя поднимаю ноги на кушетку, инстинктивно стараясь вжать их в тело и упираться как можно сильнее. Будто пытаясь свернуться в комочек, упираю лоб в дрожащие колени, но он снова приподнимает моë лицо и целует в губы, влажно и долго, слегка сминая их и покусывая, вовсе не больно, но я зажмуриваю глаза и морщу нос, пытаясь сдержать подступающее чувство тошноты, как уже делал ранее, и до этого, и ещë раньше... Отстранившись, доктор выглядит недовольным, старчески морщит лоб и будто обиженно, как ребëнок, сводит брови, спрашивает: —Боишься? Я не боюсь. Я ничего уже не чувствую, кроме абсолютного и бесповоротного отвращения. —Разве я когда-нибудь был с тобой груб? —продолжает он неугомонно, сдëргивая с моих плеч когда-то так любезно падаренный им длинный чëрный плащ. Я съëживаюсь, сквозь тонкую ткань рубашки чувствуя лëгкий сквозняк, стоящий в комнате, а он уже тянется к галстуку и аккуратным блестящим пуговицам. И я мысленно регистрирую новый старт. Он хранит всë нужное для подобных моментов в нижнем ящике рабочего стола, обычно запертом на ключ, подальше от людских глаз. Он мог бы спрятать от меня бинты подобным образом, но всегда оставляет их в одном и том же месте, чтобы я мог использовать столько, сколько нужно, чтобы обмотать ими хоть всë моë тело. Потому что он искренне наслаждается выдающейся после возможностью нарочито медленно разматывать их, сантиметр за сантиметром оголяя моë тело и медленно, но верно действуя мне на нервы. Я был бы счастлив, сделай он хоть раз всë быстро и без прелюдий, но он хочет не этого, ему будто нравится намеренно издеваться надо мной, унижать и нервировать, вгонять в краску и выводить на эмоции. Но я не могу жаловаться, ведь он и правда, как правило, нежен, никогда не даëт поводов его ненавидеть, и хорошие отношения с ним бывают полезны. Он даëт мне всë, и оттого всë подаренное им становится ещë более отвратительным. Если так подумать, моя прошлая жизнь была пустой и бессмысленной без него, теперь же я хоть кому-то нужен. Ну тогда давай же, Мори, сделай мою жизнь в пять раз интереснее. Он обвязывает снятый с меня бинт вокруг моих же запястий и целует исцарапанные ладони, пока я сквозь землю проваливаюсь от стыда и возмущения. Холодная скользкость касается чувствительной разгорячëнной кожи, проникает сквозь меня, я руками и ногами хватаюсь за тело доктора, обвивая его, зажмурив глаза, стиснув зубы и нахмурив брови, утыкаюсь носом в изгиб шеи. Настало время настоящих процедур, и я готов к ним физически, хотя здравый рассудок ещë пытается сопротивляться. Но мягкие мокрые поцелуи на моих бëдрах, на туловище и шее, на лице и даже руках так и просят меня расслабиться, освободить мозг от навязчивых неприятных мыслей. Кто я, чтобы этим ласкам так сопротивляться? Но на поводу у доктора я идти тоже не собираюсь. Мне не страшно и даже почти не больно: эти ощущения меня вовсе не волнуют. Я просто не могу смириться с тем, что позволяю ему такое своеволие, при этом продолжаю верить и служить ему. Тогда я чувствую, что мою жалкую жизнь Мори отвоевал не зря, не просто так дал надежду на то, что моë бестолковое тело достойно большего, чем гнить в земле. Когда моë отрицание происходящего и презрение ко всем этим, казалось бы, нежным, но таким омерзительным прикосновениям и движениям достигло своего пика, я восклицаю, прерывая оглушительной мольбой звенящую тишину: —Будьте моим врачом, Мори! —он делает паузу, ошарашенно вскидывая брови, и я продолжаю тише. —Только вы знаете, как мне быть. Я хочу сказать ему многое, хочу закричать или заплакать. Хочу, но не могу. Ком подступает к горлу, затыкая его, словно пробкой, а глаза уже давно иссохлись настолько, что я окончательно забыл солëный вкус слëз. Мне всего пятнадцать, я обнажëн и беззащитен здесь, перед тобой, мой спаситель и мучитель. Режь же меня, выворачивай наизнанку, сделай мне укол, а ещë лучше — сразу два! Только дай мне забыться, заглуши эту вечную тошноту и неприязнь ко всему, что меня окружает. Вылечи меня от всех моих болезней, доктор, неужели ты не слышишь, как я взываю к тебе? —Я могу помочь кое-чем, но это будет не очень приятно, —отвечает он наконец. —Ты точно к этому готов? Я киваю. Я готов к чему угодно, только не к этому гнустному, ненавистному мне стыду и отвращению. Лучше полное отсутствие эмоций, лучше страх или боль, но только не это безумие, не этот развратный мрак. Но простых человеческих эмоций врач подарить мне не может. Он на мгновение отрывается от меня, и я чувствую влагу и пустоту внутри себя. Не самое приятное, но уже знакомое ощущение. Доктор тянется к столу и вынимает из ящика скальпель, быстро дезинфицирует изящное острое лезвие, и снова зацикливается на моëм лице. Он негромко приказывает перевернуться, и я повинуюсь, послушно подставляю ему свою спину — чистый холст для его вдохновения. Я знаю, что он будет делать, и полностью на это согласен, я буду рад наконец почувствовать что-то новое. Первым осторожным движением остриë инструмента касается моей лопатки и медленно скользит вниз, аккуратно рассекая кожу. На порезе выступают алые капельки, доктор наклоняется и бережно собирает их языком, потом присасывается пиявкой, стараясь добыть из лëгкого пореза ещë хоть немного крови. Опять он не сдерживает свои порывы страсти — это ужасно нервирует. Сейчас Мори напоминает изголодавшегося вампира, старающегося не упустить ни единой капельки долгожданной пищи с тошнотворным металлическим послевкусием. Не удивлюсь, если его глаза налились красным от такого деликатеса, но мне из такого положения не видно ничего, кроме потрëпанной временем стены перед собой, которую я, если честно, предпочëл бы не видеть. Поэтому я закрываю глаза и полностью отдаюсь ощущениям. Раны щиплют и неприятно жгут, в особенности те, которые доктор заботливо обрабатывает своим языком. Из некоторых особенно глубоких вытекают и устремляются вниз тëплыми дорожками кровяные капли. Мне не нравится быть изрезанным, но, к моему облегчению, эта авантюра действительно срабатывает: вместе с кровью моë тело покидают мысли, голова пустеет, место вытесненного безумия занимает тяжëлая пустота, и терпимый дискомфорт отвлекает от всего, что раньше так выводило меня из себя. Доктор оставляет за собой всë новые и новые следы: где-то глубокие длинные, где-то короткие и тонкие, а где-то и вовсе причудливые зигзаги. Уж не знаю, как у него это так искусно выходит, но я могу отчëтливо проследить каждое чëтко отточенное движение его опытной лëгкой руки. Не зря он всë-таки хирург. Когда всë наконец заканчивается, Мори протирает скальпель от потемневшей крови и убирает его на место, а на мою исполосованную лезвием спину выливает бешеное количество перекиси — от йода я отказываюсь. Он бережно обвязывает моë тело, расходуя последние бинты (хотя я уверен, что у него в запасе есть ещë), которые тут же пропитываются кровью. Ему такое безобразие не нравится, но я прошу ничего не менять и дрожащими пальцами застëгиваю пуговицы на смятой рубашке. Это был не первый и не последний наш раз. Позднее нечто подобное повторялось снова и снова, но с каждым разом я всë спокойнее относился к своей участи. Такие близкие отношения с Мори давали мне многие преимущества и привилегии даже когда он был врачом, что уж говорить о времени, когда он стал главой Мафии. Он сделал меня свидетелем своих злодеяний, пусть даже по вине очередного дурацкого совпадения, он посвятил меня в свои страшнейшие секреты и сделал своей правой рукой. Другие взрослые нередко смотрели на меня свысока из-за моего высокого статуса одного из руководителей в мои-то ещë совсем детские годы. Они могли думать что угодно, но в присутствии Босса я был настоящим принцем, самоправным и недосягаемым. Я же сам мог его не бояться, говорить обо всëм почти прямо и выдвигать свои условия. Легко ли мне далось это положение? Отнюдь нет. Я сбился со счëта, сколько раз доктору чуть было не пришлось фиксировать мою смерть от извечных попыток свести счëты с жизнью. Я так и не стал полноценным человеком, но в конечном итоге нашëл своë место.