Спрятано в золоте

На коже снова золото. Мама охает и причитает со слезами на глазах о несправедливости мира к ее мальчику. Изуку не понимает, о чем она. Мама плачет, обрабатывая руки и ноги, почему-то ее прикосновения неприятны, от них больно. Изуку четыре, уже неделю его зовут беспричудным, а Каччан осыпает золотом. Мама что-то говорит о синяках и просит быть осторожнее, а потом задирает испачканную в земле футболку, чтобы снять, и немеет. Живот усыпан гематомами, Инко закрывает рот ладонью, а Изуку начинает плакать вслед за мамочкой. Ей не нравится блестящее золото, которое оставляет Каччан после своих прикосновений? Но ведь это так красиво. Изуку четыре. Он судорожно кивает, когда мама просит держаться от этих хулиганов подальше и не молчать, если его вновь обидят. Изуку не понимает, почему он должен сторониться Каччана.

***

Скоро «Деку» десять. Он лучше скрывает редкие синяки, натягивая длинные рукава кофт и рубашек, учится незаметно от матери обрабатывать ссадины и наконец-то видит вместо золота фиолетовый и багровый на коже. Это тоже красиво. По-другому, но заставляет задержать дыхание так же, как в раннем детстве, и трепетно провести по расплывающимся пятнам пальцами. Каччан тоже учится. Бьет реже, лишь может схватить сильно за руки или толкнуть в стену, парту, фонарный столб. Он учится унижать словами, чтобы было не прикопаться. Изуку не то чтобы против, потому что кроме Каччана никто его и не трогает. Никак не понять: все просто боятся этого мальчика по определению или же трясутся как бы не испортить «любимую игрушку». Так Изуку называют те двое, что бегают за Каччаном с открытыми ртами. Вот они его вполне раздражают. Изуку довольно мирный и неконфликтный, но этим двум он уже два раза мысленно свернул шеи. Никто об этом не знает, потому что никто и не должен. Мама перестает так много волноваться, но после фраз сына о том, что он все равно станет героем, в глазах ее проскальзывает такая боль, что Изуку предпочитает в целом в этот момент на нее не смотреть. Так проще думать, что она его в этом поддерживает.

***

В тринадцать Изуку один раз хочет это все закончить, думая, что так будет легче, но вовремя останавливается, не понимая, что вообще произошло, а вот мама совсем не вовремя находит его в ванной перед зеркалом с ножом в руке. Она впервые кричит и ругается, падая перед ним на колени, и Изуку опускается следом, успокаивая, обещая, что это было лишь недоразумение, минутное помутнение. Об этом в ту же ночь узнает тетя Мицуки, потому что мама захлебывается в слезах и звонит ей, чтобы выговориться и попросить совет. Она думает, что Изуку давно спит, пока он сидит в коридоре под дверью ее спальни и кусает ногти, понимая, что Каччан, скорее всего, узнает тоже. В школе Каччан его словно шугается и каким-то образом отгоняет остальных, включая тех двух идиотов. Изуку устало вздыхает, почему-то скучая без ворчания над ухом и грубых слов в свой адрес. Кацуки незаметно ловит его по пути домой. Дорога в одну сторону — явный плюс в такой ситуации, чтобы остаться наедине. Он затаскивает Изуку в переулок между зданиями. — Так хочется сдохнуть, кусок дебила? — Прости, Каччан, — Деку даже не поднимает головы, на автомате отвечая то, что вошло в привычку. — За что ты, черт возьми, извиняешься?! — Прости, Кач- Кацуки злобно рычит, перебивая, и дергает Изуку за школьный пиджак, оттаскивая от холодной бетонной стены к себе. — Захлопнись и посмотри на меня, Деку. Изуку еле-еле мотает головой. Он очень давно не перечил Каччану, поэтому теперь реакция может быть любой. Но Кацуки лишь дергает сильнее, а потом больно вцепляется в волосы, буквально заставляя на себя взглянуть. — Я сказал посмотреть на меня. Какого черта ты подыхать собрался, а? Может, мне вправить тебе мозги, Деку? Изуку думает, что это не лучший способ отговаривать человека от суицида. Ну, кажется, Кацуки не умеет иначе. — Прости… — Хватит. — Прости, Каччан, я не знаю. Это просто… Оно само, я не знаю, прости, — Изуку знает, что Каччана бесят его слезы, бубнеж, грустное лицо, но переживания с прошлой ночи, видимо, не успевают до конца сожрать его, поэтому он не сдерживается, всхлипывая и пытаясь спрятаться. — Хватит, эй! Деку, черт тебя дери, успокойся! А Изуку не может. У него не получается, пока истерика все больше топит собой. В ушах пищит от того, насколько сильно он сжимает зубы, чтобы не издавать звуков, руки трясутся, а ноги кажутся ватными. — Дерьмо, — слышится словно сквозь воду, когда хватка в волосах слабеет, а вторая рука отпускает пиджак и медленно тянет ближе, хлопая уже по спине. Изуку все еще прижимает ладони к груди, стараясь переключиться на ритм сердцебиения, отвлечься на него хоть немного. Каччан теплый. Он тяжело дышит в макушку, поглаживая спину и прижимая Изуку головой к своему плечу. Страшно, что сейчас он рассмеется, ударит и исчезнет, оставив замерзать и рассыпаться пылью на осеннем холоде. Каччан не исчезает. — Если хоть кому-то скажешь, то ты не жилец, Деку. Понял? — Д-да. Прос- — Заткнись. Кацуки отстраняется, когда слышит и чувствует, что Деку легче. Он все еще дрожит, но по крайней мере не падает замертво. От осознания того, что сейчас произошло, его щеки горят, словно поймали за чем-то грязным, поэтому Кацуки подбирает оставленную неподалеку сумку и быстрым шагом идет к выходу из переулка, успев бросить с привычным напускным раздражением: — Мать не расстраивай зазря, идиот. Еще раз об этом узнаю — сам взорву нахрен. Изуку тринадцать. Он впервые не понимает мотивов Каччана от слова совсем.

***

Пятнадцать лет возвращают синяки по всему телу. Теперь, правда, достается им обоим, но Деку это почему-то не нравится. Он меняет свое мнение, когда Каччан с пятой попытки все же разрешает обработать себе все ссадины и ранки на лице и руках. Они почти три дня проводят наполовину в одиночестве; в тишине пылесосят, моют полы, убирают мусор и протирают окна до блеска. Все диалоги неловкие, короткие и сухие. Изуку не знает, что говорить, а Каччан явно не настроен на то, чтобы разбавить атмосферу непринужденной беседой о погоде и домашке на следующую неделю. Кажется, это последнее совместное утро перед тем, как Мидорию пустят в академию, поэтому у него спросонья развязывается язык, и он выдает то, что собирался хранить в тайне до самой смерти. — Года в четыре я видел синяки, которые ты на мне оставлял, как золотые пятна… — тихо так, неразборчиво. Изуку откидывает голову на спинку дивана, а Кацуки где-то неподалеку, кажется, давится воздухом, когда смысл сказанного наконец доходит до него. — Ты псих. — А было красиво. — Ебнутый… Каччан больше ничего не говорит ему лично до тех самых пор, пока и его не допускают до занятий вновь. Изуку думает, что как обычно испортил весь их совсем маленький прогресс в общении своим глупым признанием. Это ведь и правда звучало странно.

***

— Эй, Изуку, — имя звучит для них обоих абсолютно привычно. После войны на первом году обучения многое поменялось кардинально, в том числе и отношения между друзьями. Кацуки привыкал к имени Изуку вплоть до третьего курса. Сейчас это уже не является проблемой от слова совсем. — Да, Каччан? — Будь осторожнее, когда светишься где-то в футболках или шортах. Я опять видел статьи о «подозрительных» синяках. Кацуки бросает в него подушкой с дивана, показывая недовольство, и прожигает лицо взглядом, пока Изуку улыбается и трет шею рукой. — Прости, я иногда забываю об этом. Может, на такие случаи тональником начать пользоваться? — Или просто прекратить просить меня тебе ебнуть, м? Идея десять из десяти, я считаю, — он всплескивает руками, подходя ближе. Изуку закатывает глаза и сжимает пойманную подушку пальцами, опуская ее вниз. — Мне это нравится, Каччан, а синяки у меня могут быть постоянно, я герой как-никак, мало ли, куда я ввязываюсь. — Например, в садомазо, да, Изуку? — Кацуки задирает чужую футболку вверх, прослеживая заживающие отметины, переходящие с шеи на ребра, оттуда взглядом ведет по более свежим на боках. Плечи и кисти тоже в блеклых синяках. Изуку выглядит… красиво. Еще больше он нравится Кацуки, когда смущается простых слов и теряется в чужих глазах, съедающих его по кусочкам. — Да что ты сразу садомазо, садомазо… — Потому что ты открыл во мне гребаного садиста, а сам тащишься от того, что я делаю тебе больно? Как еще это назвать? Деку раздраженно вздыхает, но принимает поражение в этом споре и все еще не двигается, завороженный взглядом напротив. Кацуки ухмыляется, сжимая его бок в точности как и прошлой ночью, надавливает в синие точки под пальцами и наслаждается дрожью Изуку. — Если ты меня сейчас заведешь, а потом уйдешь по делам, я выкину твои вещи из дома. — Мы покупали квартиру вместе. Изуку опускает глаза, когда чувствует, что Каччан уже двумя руками гладит и сжимает его тело, специально причиняя легкую противную боль от свежих синяков. Наблюдать за этим еще лучше. Изуку любит смотреть, как Кацуки каждый раз сам плывет от подобного. — Я все равно выкину их и тебя, если ты сейчас остановишься, Каччан. — И не мечтай, Деку. Изуку двадцать один. Синяки от Кацуки так и не становятся обратно золотыми, переливающимися на солнце, но зато теперь имеют другой смысл и предназначение. Теперь это что-то для двоих, больное, неправильное и красивое. В синяках Изуку может рассказать всю их историю. Знакомство, детство, школу и взрослую жизнь объединяют именно травмы, разноцветные синяки, их драки и постоянное пресловутое «вдвоем» в любом контексте и ситуации. Изуку двадцать один, и он просто без ума от взрослого Каччана, который уже умеет безошибочно делать больно. Чтобы потом красиво, а в моменте хорошо и правильно. Чтобы умело дразнить и по-настоящему доводить до грани. Чтобы быть так близко, но не выходить за рамки дозволенного. Изуку больше не нужно скрывать синий за золотым, чтобы насладиться. Ему хорошо и в реальности, где из золотого только парные кольца и одинокая серьга в правом ухе Каччана.