Смех и грех

*** Тянь не знает, что с ним не так. Не знает, чем он это заслужил. За что небеса его прокляли, но…не получается. Никогда. Никак. Ни самостоятельно, ни с девушками, ни с помощью игрушек, ни с собственными фантазиями, ни при просмотре порно. Ни разу. А потребности-то физиологические надо как-то удовлетворять. И Тяню самому ни капельки не смешно становится. Потому что таким душным или загнанным в свои проблемы нельзя быть. И ты, и общество страдает. Особенно то, которое вокруг Хэ Тяня — потому что он злой, когда не удовлетворенный. И наоборот, неудовлетворенный, когда злой. А злой Хэ Тянь — это страшно. Пиздецки. *** Шань ненавидит своего соулмейта. Всем сердцем и искренне. Потому что этот уебок действительно умеет выбрать время, чтобы засмеяться. Например, на уроке. На контрольной по алгебре, по которой у Мо, на секундочку, балл 2:56. И на которой, хоть убейся, проебаться нельзя. А он там нашел, видать, ебаный сборник анекдотов, и ржет второй час. А Рыжий пятый раз за это время выходит в туалет, запираясь в самой крайней кабинке. В которой еще нецензурные граффити на стенах, и наклеена пышногрудая голая девица. И это пиздец. Потому что это не проходит. И уже ни в какие ворота не лезет. Шань ненавидит себя. Потому что заставить себя хохотать в какое-нибудь типично школьное-рабочее время он не может. И соответственно не может отомстить придурку, который или во время ужина семейного заржет, или когда Мо собеседование на новую подработку проходит. На то, что жизнь у него такая, что не до улыбочек и смеха, Рыжему как-то наплевать. Не привыкать уже, в конце концов. *** Когда они знакомятся, в школьном коридоре сталкиваются, Тянь думает — примерно такого типажа человек у него в соулмейтах. Вечно хмурый, с бровями домиком, озлобленным выражением лица и явственным отсутствием чувства юмора. И Хэ сначала хочется въебать: имей хоть какие-то понятия о приличии, придурок. Не заставляй страдать несчастную родственную душу. А потом приходит мысль о том, что что-то трепетное и милое в этой напускной хмурости всё же есть. Рыжий тоже уверен — сволочь, благодаря которой он из раза в раз влипает по самое не могу, примерно такого плана. Выёбистая, пафосная, манерная, вечно лыбу давящая. Ненавистная до каталитического. Притягательная. Без каких-либо особых причин, поводов, объяснений. Просто. Просто тянет. Просто сталкиваются всё чаще и чаще. То в школе, то в коридорах-улочках, то в магазинах, то на баскетбольных площадках. Везде. Просто будто липнут друг к другу, как магниты с разными полюсами, элементы с разными полярностями. Как плюс и минус. Это раздражает. Это подбешивает. Это заводит. Это заставляет рычать, скалиться, набивать друг другу новые синяки-тумаки-царапины. Взаимодействовать. Трогать. Пока — кулаками, по-другому еще не умеют. Пока неосторожными, резкими, иногда пугающими движениями. Но уже понятными. Уже заметными. Такими откровенно заинтересованными друг в друге, что через какое-то время даже Цзя замечает, тихо нашептывая Тяню в ухо: «Слушай, а ведь твой соул, наверное, как Рыжик — никогда не смеется». *** Они ходят друг за другом. Они бесятся с этого. Они убегают друг от друга. И сталкиваются в закоулках, медпунктах, закулисьях. Везде. И это уже не смешно. Это — страшно. Потому что Тянь чувствует «что-то». Тяню вообще страшно чувствовать, особенно, — перед Мо, особенно, — к Мо. Которого так легко задеть, так легко вывести из себя, легко спровоцировать на всё. Кроме смеха. И это бесит сильнее, чем шуточки Цзяня. Потому что нравится. Нравится, когда Рыжий готовит, — ради него и для него. Когда хмуро плетется через всю школу с пластырем в руке и таким же раздраженным: «а то потом не отъебешься». Когда приходит на ночь, когда остается рядом, когда не спихивает руки с шеи и отвечает в чате. Когда рассказывает о том, почему никогда не смеётся, пока они курят за столовкой. Когда простым, небрежным и на самого себя похожим, — «шаневским» языком объясняет, как дошёл до этого. И Тянь уже не думает. Тянь уже знает. О том, что Рыжий никогда не смеётся. О том, что он сам, Хэ Тянь, влюбился, кажется, в никогда не смеющегося Рыжего. *** Рыжий никогда не смеется. Рыжий не считает нужным растолковывать это. По его биографии и внешнему виду и так должно быть всё ясно. Но почему-то он сидит и рассказывает всё подряд мажору из их параллели. Выливает душу тому, кому очевидно должно быть насрать. Но почему-то нет. По какой-то причине слушает внимательно, сочувствует, жалеет, интересуется — обещает что-то. И не понятно, издевка или правда. И не понятно, почему становится легче. Почему-то Тянь ходит за ним, как собака цепная. Почему-то Мо прибегает на первый его зов о помощи, хотя практически на все сто уверен — провокация и пиздеж. И ошибается. Много-много миллионов раз ошибается в Тяне. В его сути, в его «начинке». Она, на удивление, начинает нравиться. Становится притягательной, приятной. И Рыжему хочется дать себе обухом по голове, чтобы не обманываться. Не чувствовать. Рыжему хочется рассмеяться. Только чтобы проверить одну мысль. Проверить и навсегда отказаться от нее, потому что — ну ведь бред полнейший. Их с Тянем связывает какая-то непонятная херня, и с каждым днем узлов все больше. Родственная душа Тяня никогда не смеется. Как и Рыжий. *** Они проводят время вместе. Вдвоем. Вчетвером. Это должно бы напрягать, но наоборот, расслабляет. Они влипают в передряги и школьные странные истории. Вместе. Перелезают через забор, убегают от Терминаторши, разбивают окна при попытке отдраить спортзал, проливают краску на пол и проебываются на фестивалях спорта. Вместе. Их имена гуляют по всем корпусам и коридорам, от стены к стене. В обоюдном сочетании. Тянь-Шань. Небесная гора. Рыжему должно бы это не нравиться. Но происходит обратное. Проблемы решаются, клубок начинает распутываться, нити обрезаться, когда они вместе. Когда Цзянь помогает ему оправдаться перед учителями, когда Тянь подтягивает знания по многим предметам, когда все втроем подбадривают его в решении свалить из школьной банды. Три придурка внезапно могут решить то, на что у Рыжего не хватало сил несколько лет. Это должно угнетать. Но, наоборот, помогает двигаться дальше. Всё переворачивается одним днем. Самым обычным, практически ничем не примечательным. Чжэнси попросил помочь подготовиться ко дню рождения сестры. Украсить комнату, испечь что-нибудь. В общем, все, как у людей. Сначала они все вчетвером делают заготовку к торту: коржи и крем. Цзянь опрокидывает миску с почти готовым тестом, Тянь случайно заряжает себе половником в глаз, а Си вообще путает сахар и соль. Рыжему уже тогда тяжело не засмеяться. А потом они идут наряжать комнату. Надувают шарики, развешивают их по стенам, рисуют и клеят флажки. И Цзянь с Чжэнси в один момент куда-то резко пропадают, хотя, казалось бы, как можно потеряться в закрытом помещении. Тянь за секунду успевает наебнуться с лестницы, наступить на кнопки и, сбив ладонью подставку, полностью извозиться в краске. Фиолетовой, синей, розовой, зеленой, желтой. Да всех цветов сразу. А Шань… Шань не может сдержаться. Хохочет во все горло — смешно до чертиков. Потому что нелепый Тянь — понятный. Неидеальный Тянь — более приятный, чем всемогущая сволочь. Тянь, который может так забавно сдувать упавшую челку, после того, как на него упало десять баночек гуаши, не способен не вызывать симпатию. И искренний, лучистый смех. А потом, отойдя от приступа веселья, Рыжий видит, как Тянь изменился в лице. Как покраснел, убирая остатки краски ладонью. Как смотрит прямо в глаза, широко-широко распахнув те. И не верит в то, что чувствует. И просит — смейся ещё. А Рыжий хочет убежать. И Рыжий делает это. Потому что предполагать — одно. Убедиться в реальности — совсем другое. Потому что видеть, как Тянь тяжело дышит, как облизывает высохшие губы, как смотрит прямо в глаза. И понимать, на что у него такая реакция. Это убийственно. Это невозможно. Ошибка Мо в том, что он останавливается неподалеку от подъезда, чтобы покурить. Сигареты выглядят как спасение или утешение. На минуту. Две. Три. Выглядят как то, что способно успокоить и дать возможность мозгам догнать сердце в осознании того, что и так давно теплилось на подкорке. Похоже дело, Тянь — именно тот ублюдок, который всегда смеется не вовремя. Шань не успевает даже полностью выкурить сигарету. Из-за угла выскакивает Хэ, растрепанный, всклокоченный, бешеный. Обеими руками стремительно хватает его за шиворот, прижимает к стене, поднимая выше. Смотрит в растерзанную душу сквозь суженные как у кошки зрачки. Дышит тяжело. Произносит: –Так это ты та сволочь, которая никогда не смеется– Мо закрывает глаза. Ладонями нащупывает чужие плечи. Опирается. Наклоняется ближе, но так и не рискует распахнуть глаза — страшно видеть всё в реальности. Страшно признавать действительность, смотря на нее. Выдыхает в ответ: –А ты — мудак, который всегда ржет не вовремя– Тянь и не думает отпустить его. Шань и не думает сопротивляться. Им, по-хорошему, научиться бы пользоваться головой и мозгами, находящимися в ней, правильно. Но не могут. Заняты другим. Шумно дышат друг другу в ноздри, пока терпение и силы не иссякнут. Затем сталкиваются. Губами, зубами, ртами — наплевать. Фыркают, рыкают, трутся, прислоняются. Блуждают ладонями по чужому телу, зарываясь под одежду. Щипаются, мнут, гладят, кусают друг друга. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не терпя никаких отложений. Потому что уже не просто — «тянет». Потому что уже склеивает. В такси залезть — та еще задачка. Оба растрепанные, вымотанные, уставшие. Тянь с покусанными, зацелованными губами. Рыжий — с ярким следом на шее. Мо хватает Хэ за руку, другой наклоняет голову к себе и членораздельно шепчет: –Дома найду ебаный сборник анекдотов и буду читать все подряд. Тебе. Вслух.– И в квартире, в той самой, — огромной, неуютной, страшной, — им тесно. Им некуда друг от друга деться, податься некуда. Вопрос о ночевке даже не стоит. Рядом, близко, на одной гребанной подушке, не отлипая ни на минуту. Рыжий не знает, каким чудом выбивает себе право мыться в одиночестве. А когда выходит из душа, — действительно застает Тяня с этой гребанной книжкой в руках. –Ты же несерьёзно? Откуда у тебя дома вообще эта хуйня? — Выдыхает, чувствуя, как руки трясутся. Сорваться. Прижать к противоположной стене. Долго, изучающе в глаза смотреть. Целовать. Бесконечное количество раз в бесконечных копиях Вселенной целовать. –Помнишь, я тебе собеседование сорвал? — Улыбнуться погано. Чёлку сбросить на глаза, чтобы не было видно, как дергаются брови — в предвкушении. –Всё благодаря этому чуду отечественной литературы– –Я говорил тебе, что ты — сволочь? — Рыжий рывком подаётся вперед. Хватает за светлое запястье, тонкое, как у девицы. Красивое. Прижимает к стене. Действительно начинает улыбаться. Непроизвольно. Хаотично. Последнее слово прямо в губы выдыхает, и оно обжигает чужие до головокружения. –Если тебя это радует — скажи ещё — Тянь наклоняется. Кончиком носа задевает чужой, практически прижимается лбом ко лбу. Говорит низким, томным голосом с придыханием. Горячим взглядом расплавленного металла сквозь пушистые длинные ресницы обжигает. Целуется Тянь с напором. Входит ко вкус и начинает буквально толкаться в чужой рот. Теперь уже сам держит запястье и смотрит в глаза напротив. А у Шаня брови вскинуты от такой неожиданности, и даже не нахмурены. Щеки краснеют. Терракотовые глаза широко раскрыты и смотрят в упор на Хэ, в ответ. Он тоже пытается отвечать на поцелуй, но, увы и ах, инициатива полностью в руках Тяня. Глупо целовать сволочь, но ещё глупее закрыть глаза в процессе. –Рассказать тебе анекдот? — *** Каким образом оказываются в кровати — не знают. Сколько времени прошло — тоже. Сидят друг на против друга, на расстоянии меньше метра — босыми пятками сталкиваются. Руками хватаются, гладят, сжимают друг другу пальцы, стискивают, тянут на себя. В полутьме, где только фонарь уличный светит. Закрытые от остального мира окнами, и даже без занавесок на них. Читают. Читают друг другу по одному блядскому анекдоту по очереди. –Кабинет врача. Табличка «Самые удивительные заболевания». Врывается пациент и говорит: «Доктор, у меня стремительная потеря памяти, прошу, вылечите меня от этого!» — Рыжий ещё не успевает рассказать, а уже заливается хохотом. Тянь, раскрасневшийся, вспотевший, уже без футболки, тоже смеётся. Едва ли не задыхается, запрокидывая голову. Челка падает, валится назад, глаза закатываются. Но смеётся, продолжает. –Врач спрашивает его в ответ: «Как долго вы страдаете этой болезнью?». А пациент ему: «Какой болезнью?» — Шань уже не может сдержаться, срывается, хнычет, жмурится. Стискивает чужие руки еще сильнее. Тянь в ответ жмется, прислоняется. Лоб ко лбу прижимаются и смеются-смеются-смеются. Не потому что анекдоты хорошие, вовсе нет. Они ужасны. Оттого, что человек напротив такой открытый, податливый, непривычно ласковый. Оттого, что глаза как-то особо искрятся, и блестят в них странные, чудные светлые лучики. Оттого, что просто хорошо вдвоем. Стремительно идут по дистанции. Сколько уже историй и шуток рассказано — никто не знает. Но сорваться первым не хочется никому. Это ведь всё равно, что признать собственное поражение. Признать, что ты слабее сидящего напротив. Хэ вдруг с особой силой стискивает руки, буквально заставляет смотреть в глаза. Скулы тоже румянцем тронуты. По лбу пару капелек пота скатывается. Мо не знает, как удержаться от того, чтобы не слизнуть их. –Малыш. Не могу больше– Сдаётся. Признаёт. Тянет на себя. Серьёзнее. Ближе. Рыжий рывком пересаживается на чужие бедра, руки блуждают по телу, оголенной спине, сведенным лопаткам — Тянь глухо стонет, когда Мо касается острыми короткими ноготками чувствительной кожи на шее. Сквозь пижамные штаны отчетливо ощущается чужой стояк. Но это почему-то не страшно. Мо не думает, что они торопятся. Наоборот, уверен — слишком уж медлительны. Мо не думает, что он сидит на бедрах человека, которого пару недель назад мечтал убить. Да и мечтал ли? Мо не думает. Просто делает. Впивается вновь в губы, и так уже зацелованные, покусанные, алые, как у девчонок, которые постоянно обводят те яркими помадами по контуру. Специально двигает вперед-назад бедрами, дразнит, играется. Тянь до боли впивается пальцами в кожу на боках. Руками скользит ниже, к резинке пижамных штанов. Рыжий отрывается — майку с себя сорвать. Дает Хэ свободу действий и тут же жалеет. Тот впивается губами в податливую, мягкую и горячую кожу шеи. Ладонями заползает под легкую ткань, сжимает ягодицы, — интенсивно, импульсами. Горячо. Как в адской сковороде. И Мо даже догадывается, за какой грех он расплачивается подобным образом. За собственный смех. Вернее его отсутствие. Сознание плавится. Картинка перед глазами дрожит, трясется, волнами заходится. Поцелуи Тяня острым перцем ложатся на кожу, обжигают, греют, давят. Мо уже не может отследить, где был последний и куда ложится следующий. Вся поверхность тела одинаково чувствительна, одинаково подвержена его влиянию. –Кроет, как от травки — Дышит в ухо. Шумно. Не спрашивая, заползает руками вперед, царапает одеждой кожу на внутренней части бедра. Затем нетерпеливо делает движение по всей длине, фиксирует плавный темп. Немного тесно и скованно выходит, оттого и жарче в лёгких. Уши горят стыдом, запрокидывает голову чуть назад — волосы щекочут плечи. –Меня арестуют за то, что я тебя употребляю? — Смазано шутит, чувствуя, как рука по собственному члену ходит. Задевает большим пальцем головку, размазывает капли смазки. Движения у Мо сбитые, яркие, быстрые. Мастурбирует также, как дерется. Стремительно и как будто бы в последний раз. Одновременно увеличивают темп, ускоряются. Дергаются, дышат в губы, сталкиваются теми. Даже не целуются — просто дышат друг другу в зубы, как две собаки. Срываются друг за другом, стонут глухо, тихо. Шань сползает губами по шее, к плечу. Чувствует приближение разрядки. И чужое возбуждение бесконечно злит-злит-злит. И радует. И успокаивает. И заставляет стонать — громче, чувствовать — ярче. Зажимать зубами кожу на плече, горячую, соленую от пота, когда кончает. Затаившись, замирать в едином положении, — теплом, защищенном, безопасном. И кончики пальцев подрагивают от проходящих сквозь волн возбуждения. –Хэй…у меня еще сборник комедий есть на плазме– –Иди ты к черту.