Just one day

Май/июнь 2024

             В мозгу пульсировала та же музыка, под которую только что танцевал он сам, но Чимин не стремился поднять взгляд ещё раз. Не пытался посмотреть на тех, с кем теперь будет работать, с кем, возможно, станет соперничать за главные роли. Массируя ступни, он заставлял себя успокоить бешеное сердцебиение и не выдавать нервозности. Расположившись почти в углу, поодаль от всех, он, казалось, проваливался в яму, зачем-то поймав взгляд помощника главного мастера.              «Балетмейстера, запомни, — уговаривал он себя, мысленно перестраиваясь на новую систему обращений и отвлекаясь. — Не смотри».‎              Кожа впитывала чужие следы. Он знал, что вызовет неопределённые мысли у труппы; понимал, что вполне вероятно, его пригласили сюда, потому что не многие артисты-мужчины могли танцевать на пуантах, но всё ещё считал свою работу неидеальной. Казалось, уничтожающие взгляды обжигали голые колени, жалили руки, скрытые тонким свитером, пробирались глубже, но хуже всех был тот, с которым он успел пересечься. «Чон Хосок — моя правая рука»‎, — сказал Джозеф Горден, а Чимин не мог отделаться от воспоминаний о чужой агрессии, что обдала его волной в самую первую встречу, не мог отбросить недовольство сейчас, когда тот увидел пуанты.              Тонкая мелодия скрипки пробиралась в уши, щекотала изнутри, и он осторожно огляделся. Начал с угла зеркала, чуть дальше — вдоль — где спина высокого парня с длинными волосами, где чужие движения в отражении, а на его фоне жадные глаза смотрящих. Жадные до танца, искусства, конкуренции. Через стеклянную гладь они смотрели и на Чимина, так же как он, в попытке незаметно просканировать. Старая привычка быстро запоминать имена, идентифицируя их с внешностью, вырывалась изнутри, помогая ориентироваться. На паркете — Фи́липп Моро, его назвали буквально только что, поэтому забыть невозможно. Чимин выдохнул. Не было смысла шпионить через зеркало, когда интерес оправдан, и никто не знал, что за ним стояло опасение. Фигуры у стены неровным рядом в отражении — он повернул голову, тут же сталкиваясь с тёмно-зелёными омутами. Это болото и топь — чужой взгляд слишком пристальный, отчасти опасный, словно шепчущий: «Убирайся»‎, но лицо коренастого парня новое, ни разу не замеченное в сводках выступлений, на афишах, где угодно. «Такой же новичок»‎, — успокаивал себя Чимин, прикусывая губу.              Джеймс Уилсон. Выступал сразу после него самого, Чимин помнил, но через чужое плечо выглянул ещё один человек. Тёмные волосы, зачёсанные назад; ровный крупный нос, на котором уже не ярко, но горели следы какой-то потасовки; не менее яростные глаза, и захотелось натужно сглотнуть сформировавшийся ком, задушить в себе реакцию на подобную мимику.              Никто здесь не увидит его страха. «Я не буду бояться»‎, — громогласно пульсировало в мозгу, пока пухлые губы растягивались в искусственной улыбке. Двое о чём-то шептались, а Чимин не переставал улыбаться, в голове перебирая уже увиденные огрехи чужого исполнения, заземляясь и успокаиваясь.              — Спасибо, Фи́липп. — Голос Джозефа Гордена вырвал из картин памяти, но тут же заставил окунуться в совсем иные.              Взгляд снова скользнул на фигуру рядом с главным балетмейстером — Чон Хосок…              Холод протянулся от кончиков пальцев, вверх, к коленям, заскользил по бёдрам. В чёрном океане чужих глаз отражались собственные воспоминания — уже куда чётче первых, не только об агрессии… В дымке произошедшего двое за спиной Чон Хосока. Резко повернувшись в сторону труппы, Чимин снова посмотрел на Джеймса Уилсона, отмечая, что второй парень — Майкл Мур, больше не следил за ним, полностью сосредоточившись на мягких шагах Фи́липпа. Чужой взгляд походил на охоту, на преследование и сталкерство, но только что закончивший выступление танцор не обращал на это внимания. Дыхание грозилось сбиться, Чимин неотрывно наблюдал за играющим интересом, что отбивался в его собственном сознании только опасностью. Перед глазами пелена расфокусировки, мельтешащие фигуры, а гул сердцебиения взрывался в грудной клетке.              — Не против? — Вдох. Свободный выдох. Немного картавый голос вынуждал идти на него, отреагировать, не дать заметить внутренней борьбы. Фи́липп Моро стоял прямо над ним, разминал ступни, замерев на месте, и ждал ответа, провоцируя следующим вопросом: — Посмотрю из твоего угла?              Дежурная улыбка снова лезла на губы. Растягивалась приветливо, слегка извинительно. Чуть сдвинувшись в сторону, Чимин кивнул, не отводя взгляда от чужих голубых глаз.              — Да, прости, конечно. Конечно.              — Поборемся, да? — беззлобно прошептал Моро, не заглушая мелодию скрипки, что разгоралась новой песней. Но Чимин встретил его вопрос приподнятой бровью, всем своим видом показывая, что ждёт конкретики. — Я про место солиста. Ты хорош. Чимин, верно?              Соблазн не отвечать слишком велик. Промолчать — отвернуться к зеркалу — снова следить — не выделяться самим собой, ограничиться лишь танцем… И тогда, возможно, тогда… Тогда ему не грозит то же самое, что в театре Сеула.              Фи́липп так близко, почти дышал в ухо, чтобы не мешать претендентке на женское соло, и Чимину хотелось бы верить в безопасность, но он слишком отчётливо помнил, как ломались данные ему обещания и его собственная личность под напором чужой «доброты»‎. Облизнув губы, он встряхнул головой, сбивая морок, и бросил все силы на уверенность в тоне.              — Да, Пак Чимин. Думаю, место в любом случае получит тот, кто этого заслуживает. — Он бы попытался свести всё в шутку, придать ореол дружелюбия голосу, но сосредоточенности хватало на что-то одно, и Чимин делал выбор в пользу своей защищённости и отчуждённости. — Я хочу посмотреть на остальных, прости, Фи́липп.              Ненавязчивый смешок разбил воздух, молчание повисло в словах, но музыка не давала сознанию затихнуть, унося Чимина в глубокие размышления. Он не расслышал имя девушки, которая сейчас порхала по паркету, но это неважно — он прекрасно видел, как она хороша, оттого имя переставало играть роль. Но Моро словно влез в его голову и, заметно хмыкнув, снова придвинулся вплотную, убирая длинные русые волосы за ухо.              — Это Мелони Смит. Ещё ни разу не была в соло, так что новая постановка Джозефа и Хосока отличная возможность пусть и маленькой, но основной роли для неё.              Новая постановка Джозефа Гордена. Чимин знал о ней, стремился занять своё место там, пусть это и выглядело совсем нереалистично — новый артист труппы, сразу в составе, да ещё и на ведущей роли. Но если бы он только заслужил, это открыло бы для него новый горизонт. Возможно, заставило бы поверить в свой «талант»‎, так усердно зарытый Ким Чжонхо, несмотря на все обещания. Незаметно сжав ладони в кулаки, он почувствовал, как ногти, наконец, впились в кожу, пока перед глазами проплывали серые туманные картины его карьеры. Его пути. Его цены за мечту. Чжонхо возбуждал в его воображении идеальные сцены солирования, рисовал портрет счастья на внутренней стороне век, а после сажал новые и новые синяки на теле, вгрызался зубами в душу, истрёпывая её в пыль. По подушечкам пальцев скатилась влага, и он не собирался смотреть, что она из себя представляла, не планировал обращать на это ничьё внимание. Выдох. Выдох. Вдох.              Новая постановка Джозефа Гордена и Чон Хосока…              — Хорошо, — безразлично отозвался Чимин, поправляя гетры на икрах, незаметно вытирая кровь с ладони об ткань.              Фи́ллип что-то говорил, кивал подбородком в сторону остальной труппы, шепча имена и прошлые роли. Колин Маркс — солист авторской постановки. Донна Ксавье — Жизель. Сэм, «Запомни, не Саманта. Как видишь, это парень. Хотя по характеру сомнительно, конечно», — Дон Кихот. Вдох. Выдох. Взгляд Чимина метнулся к краю зеркала. Туда, где стояли самые важные фигуры на этом поле, и сердце провалилось куда-то вниз.              Он снова забывал, как дышать, путал очерёдность вдохов и выдохов, боролся с трясиной тумана вокруг. Джозеф Горден деловито писал что-то в планшете, время от времени отбрасывая посеребрённые сединой пряди назад, пока Чон Хосок впивался в него ответным взглядом. Не скрываясь, без капли стеснения. Почти препарировал. Холод скопился в кончиках слегка подрагивающих пальцев. Чон Хосок смотрел на него так же, как когда-то, девять лет назад, смотрел мастер Ким, и над чужой головой полыхала красная лампа. Мигала приветливо, словно это должно было уберечь, словно наступить на те же грабли второй раз — уже слишком.              — Почему мастер Чон не был на тренировках сегодня? — сжато спросил Чимин, не поворачиваясь к Фи́липпу, только отклонившись в его сторону.              — Кто? — вопрос Моро прозвучал слишком громко в тени почти завершившейся мелодии, вынуждая зашипеть на него. Разорвать зрительный контакт с опасностью. Возможно, позволить «ей»‎ следить без его ведома. Фи́липп пригнулся ближе, выдыхая с улыбкой: — А-а, я понял. Хосок. Никто тут не обращается так, mon amie. Он просит называть его господин Чон, но чаще просто Хосок, как и Джозеф. Не любители фамилий. — Будто выуживая Чимина из транса слишком долгой речи, Фи́липп слегка толкнул его плечом, наконец давая ответ: — Хосок проводит с нами большинство репетиций, но бывают дни, когда его нет. У них своё расписание. Нам повезло, что сам Джозеф уделяет нам так много времени.              — Ты прав… Но… — Отодвинув пуанты подальше к стене, Чимин подтянул ноги к груди, упираясь подбородком в худые колени. — Почему он постоянно смотрит на меня?              — Ты сегодня перекрыл всех, потому что никто из наших парней не танцует на пуантах. Всё просто. — Моро махнул головой в сторону труппы, привлекая внимание к тайным и не очень взглядам. И они должны были жалить, но в разноцветных омутах пока что плескался лишь интерес. Пока что. — Voilà. Они все смотрят.              Фи́липп был прав. Они все смотрели. В зале — до самого завершения рабочего дня; в раздевалке — пока Чимин пытался как можно быстрее стянуть с себя одежду и проскочить в душевые; среди узких перегородок под шум воды. Они все смотрели, когда перед прощанием Джозеф напомнил о том, что завтра генеральный прогон закрытия сезона и новички будут заняты лично Хосоком, а послезавтра все незадействованные могут и вовсе не приходить. Пялились, потому что Чимин нарушил бесперебойные пожелания хорошего вечера собственным вопросом: «Могу ли я присутствовать на закрытии сезона в качестве зрителя?»‎. Пара укусов особо рьяных взглядов всё же добрались до него, но не проскочили броню. Его цель здесь — стать премьером, и для этого нужно преодолеть множество вех. Для этого стоило воочию увидеть тех, кто пойдёт с ним по этому пути, не в стенах репетиционных. Для этого стоило самому поверить в себя, но этот пункт он откладывал на потом.              «Конечно, Чимин. Но только из-за кулис»‎, — ответил Джозеф, с хищными огоньками в глазах. Хотя, возможно, ему показалось… Однако Чимин совершенно точно успел поймать секундное недовольство в мимике Чон Хосока. Каряя бездна сомкнулась вокруг него удушливой волной, обволокла, скрутила кислород в крошечный ком, а после — отступила. Хосок отвернулся, но Чимин помнил этот взгляд.              Помнил, когда делал пересадки на линиях метро; помнил, добравшись до Квинса; помнил, когда по старой сеульской привычке оставил одежду валяться на полу, обозначая дорогу до спальни. Чимин слишком отчётливо помнил, как холодный пот собрался на загривке. Помнил липкое ощущение страха на коже. Его комната снова давила одиночеством и серостью. Укутавшись в тонкое одеяло до самого носа, он ловил безликие тени на стенах, и разыгрывал грядущий день в голове подобно постановкам, которым отдавал душу. «Добрый день»‎, — передумал. «Всем доброе утро»‎, — подходило лучше. Поздороваться, переодеться, пройти в зал. Невольно в мысли пробирался затёртый образ Соын — Чимин прикрыл веки, стараясь поймать его за хвост. Медовая крапинка в тёмных глазах; по-детски кривоватая улыбка; мечтательная болтовня, когда сестре уже давно было пора спать… Мечты о театре.              Писк в ушах синхронизировался с шумом от проезжающего мимо автомобиля. Сердце замерло на секунду, будто предупреждая Чимина прекратить. Остановиться. Прикусив губу, он открыл глаза, обещая себе подумать о Соын позже — её тепло не могло вытеснить тот холод, что завоёвывал конечности прямо сейчас.              Морозная корка на броне преследовала Чимина во сне. Гналась пожирающим потоком, обжигала пятки в кошмарах, а на задворках сновидения маячили тёмные глаза мастера Кима, Чон Хосока, старой труппы, толпы… Дрожь в конечностях не исчезла даже на следующий день, когда, надев свободный свитер на майку, Чимин вошёл в репетиционный зал в балетных тапочках вместо пуантов. И все отрепетированные речи вылетели из головы, не остались ни малейшим следом смелости и чётко выстроенного нового образа самого себя, что был наскоро склеен непрочным клеем по вылету из Сеула. Маска притворства скрипела, словно покрытая песком изнутри, царапала щёки, но Чимин лишь улыбнулся всем снова смотрящим на него, медленно кивнув.              Ряды вытащенных в центр станков рисовали симметричный узор, чертили дистанцию между незадействованными в завершающей постановке танцорами и новичками. Между Чимином и остальными. Выбрав место ближе к зеркалу, ориентируясь на собственный рост, Чимин смахнул со лба розовые пряди, встряхнув головой, и схватился за перекладину. Вдох, ещё один длинный, полной грудью. Выдох. Из-за спины раздался громкий хлопок, мышцы свело секундной судорогой.              — Рад всех вас видеть. — Голос спешил звуковыми вибрациями от входа в зал ближе к месту, где стоял Чимин. Секунда, вторая. Он не оборачивался, выискивал среди высоких фигур в отражении зеркала источник, и, наконец, нашёл его, но уже перед собой. — Сегодня работаем в ускоренном темпе. Надеюсь, все заметили, что наш концертмейстер наконец-то вернулся, но времени на представления уже нет. Для тех, кто не в курсе, за роялем — Итон. Не обращайте на него внимания.              Чон Хосок был так близко. Смотрел на всех кроме Чимина, скользил поверх, будто намеренно избегая его, и это било сумасшедшим контрастом с тем, что было вчера. Борясь с желанием залезть пальцами под свитер, расковырять один из шариков пирсинга, прокрутить якорное крепление под кожей, Чимин прикрыл веки, но не смог остаться в таком положении надолго.              — Плие!              Тело реагировало молниеносно. Плие, релеве, тандю — так по кругу. Технические упражнения манили рутиной и стабильностью, пока сердце сходило с ума в грудной клетке. Это всё волнительно само по себе: первая полноценная тренировка, пусть и до обеденного времени; холодная отстранённость мастера; немногочисленный состав — те, кто дублировал каждое действие и множил их в отражении. Дежаге, фраппе — амплитуда движений возрастала равно пропорционально тому, как Чимин погружался в звучащую из-под пальцев Итона музыку. В мыслях всё больше превалировала пустота, что поглощала в себя, гася «свет»‎.              — Гранд-батман! — прозвучало слишком громко и близко.              Держа спину, Чимин искал на периферии зрения Хосока, желая видеть его, контролировать чужое присутствие в своём пространстве. На лице непроницаемость и мастерство, ни грамма лишнего. Идеальная растяжка, идеально вытянутая нога, хороший размах. Переместив взгляд на зеркало, Чимин без особого интереса скользнул по остальным в зале, когда почувствовал касание.              — Внимательнее, Чимин, — мягко и тихо сказал Чон Хосок, чётко корректируя положение его плеч. — Не отвлекайся на остальных. Ты молодец.              В горле пересохло мгновенно, но суровая собранность правила организмом куда лучше разрозненного разума. Сбросив с себя омут чужих слов, Чимин крепче обхватил перекладину станка, чувствуя, как почти свело пальцы от силы хватки.              «Тебе не нужны остальные, чтобы знать, что ты хорош, не правда ли?»‎       «Кто сказал тебе, что ты будешь солировать, щенок?»‎       «С этого дня ты будешь тренироваться один или со мной. Общие репетиции только перед финалом, если ты будешь достаточно хорош».‎              Следом за подобным шёпотом всегда крались цепкие прикосновения, хлёсткие удары и гневливые взгляды. Чимину больше не семнадцать, он нашёл в себе силы отказаться. Чимину больше не семнадцать, поэтому садистские наклонности мастера расцветали на его теле всё жёстче и жёстче. Пощёчины — на вдохе не так больно. Красивая рябь узлов на спине, когда связывались руки — можно думать, что это отличный шанс для отработки балансировки. Удушение — воздух не нужен, если хождение по острию грозит раскрытием его потенциала.              Чимину больше не семнадцать, его тело стало картой в ином направлении стремлений, но страх не становился меньше.              Место прикосновения холодило под тёплой тканью. Чимин ждал чего-то ещё, подсознательно готовился, что его выволокут из репетиционной, запрут в темноте пустующего зала, но ничего не происходило. Хосок следил за всеми, корректировал движения, отдавал новые указания, иногда возвращаясь к нему участливым взглядом. Понадобилась пара вздохов, чтобы вернуться в строй.              — Всё хорошо? — Голос снова близко, карие глаза сочились интересом, а воображаемая красная лампа усердно трудилась над головой мастера Чона. — Чимин?              Это умелый обман и ловушка. Это не признание — ему стоило работать лучше, чтобы не провоцировать. Наклонив голову, Чимин скользнул ладонью по собственному бедру, почти невесомо царапая кожу под трико, лишь натягивая эластичную ткань. Мало. Такого воздействия мало, чтобы прийти в себя.              — Простите, маст… Хосок. Я буду стараться больше. — За спиной тихие смешки, но один лишь взгляд Чон Хосока заставлял других заткнуться.              — Перейдём к пируэтам и фуэттэ, — отрезал помощник балетмейстера, отходя почти вплотную к зеркалу, обозначая для всех пространство.              Медленно следуя за танцорами, Чимин наблюдал за теми, кто уже начал. Очерёдность определилась сама по себе — он в числе замыкающих. Майкл Мур — первый, пусть и стоял позади него изначально, но явно сообразил о смене задания быстрее. Энтузиазм в чужих движениях рисовал красивые линии, но тот не вытягивал нужную амплитуду и скорость, не совладал со своим телом идеально, и Чимин пытался запомнить его ошибки, чтобы не повторить их, пока Чон Хосок озвучивал каждую, будто целясь в самые слабые места. Всё-таки добравшись до пирсинга под слоями одежды, цепляясь за него, как за якорь, Чимин прикрыл веки, балансируя между поющим всё громче роялем и причиняемой себе болью. Хлопок. Хлопок. Хлопок. Его очередь — едва соприкасаясь кончиками пальцев с полом, он продвинулся к центру, раскачивая собственное тело, следом придавая ему силу и раскручиваясь.              — Ещё! — вскрикнул Хосок, когда Чимин уже думал остановиться, но, повинуясь, сделал новый оборот. — Можешь ещё! — Перед глазами мелькали стены, лица, пятна света, под громкие хлопки Чимин выпрямлял ногу в сторону только для того, чтобы снова согнуть её и толкнуть себя в поворот. — Ещё, Чимин! Смотри внимательно, Мур. Вот чего я от вас жду! Ещё!              Сталь в голосе Чон Хосока словно не касалась его, направлялась на всех присутствующих в комнате, но не на Чимина, однако он не собирался обманываться. Тот, кто мог приструнить одним взглядом, не мог быть снисходителен к нему. Такого не бывает. Осторожно завершив последний поворот, Чимин, наконец, сместил взгляд с одной точки, найдя зрительный контакт с Хосоком, и прикусил губу, чтобы не улыбнуться.              Метания между возможной ошибкой и лестной похвалой отступали постепенно. Не утекали обратной волной сразу — опасливо тащились назад, в глубину сознания, потому что мастер Чон, в отличие от него самого, улыбался. Странно, непривычно, будто не по-настоящему. Красное мигание стало ярче, но сбоило редкими переливами, когда едва знакомым голосом зазвучал ещё один комплимент технике и прошлому балетмейстеру.              «Молодец, Пак»‎, — притворно и едко протянул сквозь зубы Майкл, когда всё закончилось. Его тон жалил перепонки, отравлял слух, стоило только выйти из душевой.              Чимин едва ли смог бы воспроизвести сегодняшний день полноценно. Всё смешалось в единый фон: оттачивание техники, мелкие заучивания, короткие передышки, просьба Хосока конкретно для него — сменить обувь и отработать несколько партий на пуантах. Майкл Мур передразнивал с обидой и злобой, тянул гласные, наседая грузной тенью за спиной, облюбовав шкафчик прямо напротив.              «Что это у тебя тут?»‎ — На теле всё ещё оставались алые следы прощания с сеульским театром. Не трогающие Чимина, но вызывающие вопросы у других. Джеймс ткнул пальцем в синяк под ребром, спрашивая громко, отчётливо, привлекая внимание. Забвение казалось шуткой, в то же время синонимом внутренней разрозненности — от этого не скрыться. С трудом сглатывая, видя, как Майкл перегнулся через чужое плечо, Чимин панически выбирал из вариантов ответов верный, но не находил такого в собственном мозгу. Пульс ускорялся, заглушал мелкие смешки, срывавшиеся с тонких губ, но…              Разбивая чужие оковы, что уже обвились вокруг горла Чимина, Томас — незадействованный в последнем спектакле артист труппы, слегка толкнул Джеймса плечом, проходя к своему шкафчику, давая возможность улизнуть. Отвечать не хотелось — провокация ясна и понятна, но Чимин всеми силами пытался выдержать линию выстроенных границ, спасти своё новое лицо, не дать маске опасть на землю, разбившись. Мурашки бежали по спине, напоминая о коалициях «против»‎ в старом театре; рисуя в воображении параллели ситуаций, а Чимин сбегал быстрее, чем мог себе позволить, не желая повторять собственный путь ещё раз.              Пролетев мимо Чон Хосока в коридоре, он сумбурно прошептал извинения, сам не до конца понимая, за что именно, и, встретив его разбушевавшийся взгляд на пару с невесомым сдерживающим касанием, неосознанно махнул головой в сторону раздевалки, ускоряясь. Если бы бегство приписывали к отличительным чертам — Чимин стал бы амбассадором этого навыка, едва приобретя его. Он терпел слишком долго, чтобы вновь позволить себе упасть.              — Хорошего вечера, Пак Чимин… — прилетело в спину, но он уже не реагировал.              Путь до дома занял всего сорок пять минут. За хлопком входной двери следовало крушение — усталость опадала к ногам вместе с деланной смелостью, пока Чимин стягивал с себя клетчатую рубашку. Футболка полетела следом, а с новым шагом пальцы заспешили к поясу джинсов. Выбор скромный — всего две комнаты друг напротив друга. Ванная или спальня. Ванная… или спальня. Замерев на долю секунды, он облизнул пересохшие губы и шагнул к отъезжающей в сторону двери. Недавно законченная стирка стояла в плетёной корзине при входе, в зеркале над раковиной отражалось сломленная мимика. Чимин игнорировал. В пару шагов преодолев расстояние до душевой перегородки, он шагнул в её пределы, отбросив к грязному нижнее бельё.              Холодные струи прокалывали кожу, тушили пожар под её покровом. Уперевшись ладонями в стену, он позволял воде бить в спину, но не сгибался.              Мгновения растягивались в минуты, пока Чимин не начал прибавлять температуру — теплее, теплее, теплее. Стекло запотевало, пряча его от незримых фигур, шум разбивающихся об пол капель заглушал писк в ушах, и ему хотелось бы верить, что отдушка шампуня перекроет фантомный запах, но он уже проявился, от этого не сбежать. Глубоко вдыхая влажный воздух, Чимин пытался вспомнить тот самый момент, когда мог встретиться с ароматом парфюма Ким Чжонхо здесь, в Нью-Йорке, и образ всплывал сам по себе. Тёмные глаза, слегка взъерошенные волосы, ледяной взгляд, приказывающий всем прекратить… Под опущенными веками слишком отчётливая картина, в мыслях чрезмерно строгий тон чужого голоса, но главное… запах. Это не редкость — популярный бренд, но в совокупности с остальными маркерами действовало убийственно. Чон Хосок.              Выпрямившись, Чимин запрокинул голову назад, позволяя горячим струям воды попадать на лицо, затапливать дыхание. Наскоро соскабливая собственную кожу, он старался отмыться; заставить образы отступить; выбросить их из памяти, — но не мог.              Вряд ли Чимин когда-либо ложился настолько рано, но разгорячённое тело требовало минимальной заботы, а грядущий день отбивался в сознании, как чрезвычайно важный. Просушив волосы полотенцем, пока перебегал из ванной в спальню, он рухнул на кровать, тут же сооружая кокон из одеяла, не желая пропускать сюда ни одного из фантомных монстров. Вздох, ещё один глубокий.              Сон не шёл. Дымка миража кружила рядом, пробиралась под постельное бельё. Тело наливалось тяжестью, пропитывалось несуществующими прикосновениями, пачкающими кожу — зажмурившись, Чимин укрылся с головой, шепча себе под нос детскую колыбельную, которую часто просила спеть Соын. Баю-баю, мой ребёнок, Баю-баю, нежно спи — дыхание сбито, не послушно; в ночь, когда луна и звёзды уснули, мой ребёнок тоже отправляется в страну снов — темнота завоёвывала новые метры, пока он сумбурно продолжал раз за разом шептать слова, игнорируя простой мотив. Где-то в черноте сомкнутых век брезжил свет, манящий к себе. Там же разлились сновидения, зовущие так громко, что заполнили своими звуками слух… За собственной песней Чимин с трудом различал ускоренное сердцебиение, настойчиво перебивая его.              Можно было считать овец, но этот образ слишком невинен; можно просто закрыть глаза, но демоны подбирались слишком близко; можно просто перестать спать, но тогда он ни за что не станет лучше, не получит то, чего так отчаянно желал.              В успокоенном предсонном дыхании его новые шаги, в лёгких перебежках дремоты его надежды. Образы спутаны и туманны, но Чимин находил нечто прекрасное в этом состоянии безмятежности, пока светлый фон не стал темнеть с каждым пройденным метром. Он пока на грани, на перепутье яви и выдумки, и, казалось, даже собственный мозг недоволен его вторжением сюда.              Демоны подбирались из ниоткуда. Тянули когтистые лапы к плечам, шее, сердцу. Готовились препарировать его. Ни следа от овец, ни малейшего намёка на эффект от детской песни на ночь — Чимин ворочался под одеялом, путая ноги в тяжёлой ткани, но выбраться не мог. Веки словно склеены, дыхание отрывочно. Вдох. Вдох. Вдох. Луна и звёзды уснули; погасли, покинув небосвод, и Чимин не мог преодолеть чёрную дыру, что засасывала его в саму суть кошмара.              Под ключицей горел кровоподтёк; меж рёбер зудели следы пальцев; глубины лёгких не хватало, чтобы проглотить спасительный кислород. В темноте закрытых глаз, в мороке кошмара, он обматывался, словно в шарф, удавкой воспоминаний, до малейших деталей видя оскал Чжонхо перед собой.              Поворот — выдох. Ещё один — выдох. Чимин выпускал и без того кончающийся воздух из себя, намереваясь задохнуться. Окончательно потерять себя, не сумев совладать с происходящим. Шёпотом на задворках сознания звучало: «Тебе будет приятно». «Твоя кожа такая нежная». Он плакал в черноте пустой комнаты, не мог понять, где именно находился, но даже если это сон — реальность в прошлом повторяла его до миллисекунды. «Ты молодец, Чимин». «Отойди с дороги». Поворот.              Свалившись с кровати, Чимин утянул одеяло за собой. Ткань спуталась в ногах, будто сама тянулась к горлу, захватывая в тиски. Вдох. Вдох. Воздуха до чёртиков недостаточно. Мало. Ничтожно. Он хотел закричать — истошно, истерически, но не мог. Упираясь пятками в пол, он панически оглядывался, словно ждал, что увидит Ким Чжонхо прямо здесь. Тонким писком на периферии мыслей сомнение: «Может, твой новый кошмар, это Чон Хосок? Они похожи». Возможно, Чимин готовился встретить нечто среднее между ними двумя в тени своей спальни. Возможно, готовился встретить монстра. Голос так и не вернулся — Чимин пытался произнести хоть слово, но связки не слушались. Дрожь в руках передавалась выше, скользила по телу липким страхом, и, перевернувшись, он сел на колени. Дальше — ползком. До двери. До выхода. В голове маячила цель «выбраться» и «сбежать». Собрать чемодан, взять первый попавшийся билет, исчезнуть. Он мог сколько угодно думать, что сможет продолжать свой путь в театре, сменив дислокацию, но сталкивался с реальностью, в которой проводил слишком жёсткие аналогии. Синяки на бёдрах вопили болью — не должны были, но он ощущал это так остро, словно длинные пальцы вновь продавливали упругую кожу.              — Иди… — задыхаясь, просипел Чимин и, оперевшись на дверной косяк, поднялся на ноги. — Иди к чёрту!..              Распахнутая сумка на полу кухни словно приглашала к себе. Манила заглянуть внутрь. Показывала выход. Травмироваться нельзя, но прийти в себя необходимо. Изломанными шагами добравшись до неё, Чимин занырнул ладонью в чёрное нутро и вытащил пуанты, обтянутые атласом. Выдох. Выдох. Вдох. Склонив голову, он заторможено моргал, распахивая рот и имитируя ровное дыхание.              Руки едва слушались, но он делал. Ступни объяла знакомая жёсткость — пальцы на ногах заныли мгновенно.              — Идите к чёрту… — сквозь зубы повторил Чимин, рухнув на пол.              Он там, где и должен был быть. Кошмар снова подступал со спины, дышал морозом в загривок. Удушье сигнализировало красными огнями вокруг, пока он раскоординированно завязывал ленты наспех. Ритм сердца отбивался в ушах, превращаясь в похоронный марш. Ему нужно всего немного — травмироваться нельзя… Но прийти в себя необходимо до ужаса.              Ухватившись за кухонную тумбу, он вытянул себя наверх, едва не завалившись в сторону. Вдох. Вдох. Выдох. Зажмурившись, он видел слишком много — воспоминания наматывали верёвку вокруг шеи, душили и мучили, и он планировал отсечь всё разом давно изученным методом. Рывок. Напряжение в ногах чрезмерное. Уперевшись двумя ладонями в столешницу, Чимин встал на пуанты, чуть избегая верного угла, намеренно причиняя себе боль.              Огонь выстрелил в мышцы. Сначала немного, но он разгорался подобно лесному пожару, поражая ноги вплоть до коленей. Пальцами впиваясь в кухонную столешницу, Чимин зажмурился сильнее. С уголков глаз хлынули слёзы — он прогибался глубже, намереваясь сломать себе ноги к чёрту, лишь бы это помогло. Ещё немного. Чуть-чуть. Ногти шкрябали дерево, челюсть скрипела, но он не останавливался. Кусая губы, пригибался ниже, уходя в ещё более неестественный угол наклона. На языке скопился металлический привкус… Из головы постепенно исчезали все мысли — боль застилала каждую.              «Ты молодец, Чимин», — зазвучало голосом Чон Хосока. Его лицо, запах… Этого слишком много вокруг. Проглотив натёкшую с губы кровь, Чимин выдохнул. Взгляд Чон Хосока прожигал его изнутри, не обещая ничего хорошего, но он боролся, на этот раз давая отпор. Боль полыхала в конечностях, но ей тут тоже больше не было места.              Вдох. Выдох.              Он распахнул глаза, прогоняя морок, и выпрямился.       

***

      Бессонница легла под глаза тёмными рытвинами. Слои макияжа неумело скрывали их, но куда лучше справлялось ожидание. Трепет.              Пересев на нужную ветку метро, Чимин забился в угол вагона, гуляя взглядом по его полу. Толпа вокруг сужалась и расширялась в своей проекции, давила и отступала так далеко, как он даже представить не мог. В висках пульсировала усталость на пару с вдохновением. Это было оно. Тонкий щебет, что откликался в клетке рёбер каждый раз, когда приближалось время представления. Чимин не участвовал — не сейчас, но это не имело значения, потому что просто соприкоснуться с миром искусства значило куда больше. Всегда больше.              Он помнил себя ребёнком, когда Соын ещё не появилась в их семье. Помнил, как засматривался на афиши театра в центре Кванджу. В памяти красными буквами отпечатался Макбет; за ним следом Гамлет; где-то там же Лебединое озеро, которое он не понял с первого раза. Даже со второго «нет». От театра к балету; от бедности к достатку; от надежд семьи к сухим разговорам после смерти сестры. Нахмурившись, Чимин вытащил из кармана телефон, чтобы посмотреть на время, но обнаружил сообщение от мамы. Не вчитываясь, он быстро заблокировал экран. Потом. Позже. Они не ломали его, не способствовали, но и не поддерживали ни на одном подъёме, не страховали ни на одном спуске. Просто были.              Сложно было их винить. Тёмная крапинка в детских глазах отозвалась воспоминанием — Чимин не собирался никого винить в невнимании, пока Соын существовала в этой Вселенной. Он рационализировал. Возвращался в каждую истеричную сцену — оправдывал; в каждый разочарованный взгляд отца — находил отговорки; в каждый раз, когда мама кривила губы, замечая синяки под его одеждой, и пытался уговорить себя, что так правильно. Если бы всё было иначе, он мог бы сказать им о том, что происходило в стенах театра, где его согласились принять. Если бы всё было иначе, Чимину бы не пришлось сбегать из Кореи. Если бы… если… бы… Тяжело вздохнув, на секунду потеряв весь кислород в пределах вагона метро, он нервно одёрнул края костюмного жилета, наброшенного на голое тело, и огляделся. Простые люди, спешащие по своим делам — он не волновал их. Нью-Йорк не знал его имени и оставалось лишь надеяться, что ненадолго. Оставалось надеяться, что они узнают его в хорошем амплуа.              Голос объявил нужную станцию. Пятьдесят девятая улица. Колумбус сёркл. До Линкольн-центра всего несколько минут пешком.              Солнце опалило голые плечи, когда он шагнул на улицу — в горле собрался ком противоречий. Было нечто потрясающее в том, что его пригласили в Нью-Йорк, Чимин знал это, однако… Однако, вероятность успеха крайне мала.              «Ничтожество», — Чжонхо в голове заставлял ускорить шаг.              — Ничего подобного, — ответил Чимин вслух, опустив подбородок к груди.              Настраивая себя, он обогнул Нью-Йоркский городской театр, выискивая служебный вход по смазанным описаниям Фи́липпа, который инструктировал его вчера о том, как протиснуться незамеченным в день представления. Слишком много лишних картавых слов, чтобы сейчас, нервничая, вычленить нужные.              Свернув на маленькую прилегающую улочку, Чимин остановился. Дверь, подходящая под описания Моро, была загорожена дорогим автомобилем и, либо ошибся он сам… Либо водитель, решивший припарковаться именно здесь. Внутри плескалась тревога, но Чимин не находил причин для неё — иррациональный страх, что собрался под кадыком, стоило только увидеть чёрную машину с наглухо тонированными задними стёклами. Ладонь нашла знакомый путь к ключице, проникла под костюмную ткань, чтобы отрезвляюще потянуть пирсинг из-под кожи и следом вдавить его же.              Вдох. Выдох. Пока равномерно.              Борясь с неоправданным ничем предчувствием, Чимин нырнул в небольшой промежуток между автомобилем и стеной, протиснувшись к заветной двери. Затылок жгло от фантомного взгляда, но он уговаривал себя, что всё придумал; что это воображение.              Шаги по пустому служебному коридору отдавались эхом в мозгу, но возбуждающий трепет брал над ним верх. Чимин ждал спектакля. Жаждал увидеть его воочию. Голодно облизывался в предвкушении. Бросив сумку в свой шкафчик в раздевалке, он поспешил за кулисы, точно зная, что скоро всё начнётся.              Путь выверен. Точен. Знаком за жалкие пару присутствий в театре. Его вело предчувствие потрясающего. Запах искусства.              Вокруг танцоры — солисты, кордебалет; вокруг музыканты оркестра; вокруг толпа и хаос, в которых Чимин чувствовал себя хорошо. Интерес жёг дыру под кадыком и, не запрещая себе, он отклонился от маршрута, выныривая из волн беснующегося театра, ступая в общий холл. Тут толпа была не меньше, но наряды пестрили роскошью современности. Он заглядывался. Оглядывался. Сердце заполошно стучало в груди. Чимин мотал головой из стороны в сторону, поглощая богему радужками. Дрожь прошла по рукам. Он любил это чувство. Рядом со страхом внутренней жизни артиста балета плескалась радость от миллионов глаз, обращённых на него. На таких, как он.              — Чимин, рад тебя видеть, — донеслось сбоку, и он, вздрогнув, развернулся излишне резко. Джозеф стоял совсем рядом, радушно расплываясь в улыбке. — Такое похвальное рвение. Думал, ты просто хотел выделиться.              Он хотел. Но куда больше искренне хотел погрузиться в жизнь Нью-Йорского городского театра с головой.              — Здравствуйте, мастер. — Он поклонился. Глупо, не нужно, но заученно.              Прошло всего несколько секунд. Чимин не двигался, замерев склонённым к полу. Над головой растёкся смешок, а в волосы вплелась влажная ладонь. Горячие пальцы продирались в уложенную причёску, взъерошивали её, путали пряди. Сердце застучало быстрее, воздух обжигал дыхательные пути. Чимин задержал дыхание, жалея, что вышел в общий холл.              — Внимательно смотри за сценой, мой мальчик, — пробормотал Джозеф, наклонившись к нему, прежде чем отступил, растворяясь в толпе.              Возможно, он сказал что-то ещё. Возможно, были какие-то напутствия и советы. Возможно…       Но Чимин не услышал ничего из этого за гулом пульса в ушах, так и не разогнувшись.       

***

      Неизвестный номер:       Ты не берёшь трубку.              — Спасибо, что заметил, — прошипел себе под нос Хосок, выключая телефон и пряча его во внутренний карман пиджака. — Так что?              Он развернулся к Джину, впериваясь в него требовательным и жадным взглядом. Вокруг сновали люди, кейтеринг, охрана, но Хосок следил только за братом, считывая в его расслабленной позе охоту. Он знал его наизусть — вдоль и поперёк, хотя это даже не требовалось. Не сегодня, не в день завершения сезона, когда всё и так было предельно ясно. Это схема. Отработанный сценарий.              Джин пугающе быстро добивался своего. Его план, по представлениям Хосока, занял бы не больше пары лет, но, казалось, брат планировал провернуть всё ещё быстрее. Конгрессмены от него без ума. Их жёны, впрочем, тоже. Одна из них, не стесняясь, махала Джину рукой прямо сейчас, отбросив шёлковую накидку с плеча. Красивая, слишком молодая для Брауна, которому уже перевалило за пятьдесят пять. Но её действия не имели нужного эффекта. На секунду Хосок задался вопросами: «Будет ли она на закрытой встрече? Заговорит ли Джин с ней или с кем-либо ещё?», но они испарились так же быстро, как блеснули глаза брата. Он знал этот взгляд. Жадный. Жаждущий. Нацеленный на добычу.              Сегодняшний день особенно важен для них — сегодня Джин заключит сделки на ближайшие три месяца, вплоть до открытия следующего сезона, где ставки поднимутся ещё выше, а пока они смогут отработать схему работы в порте Ньюарк-Элизабет, заботливо предоставленным Джерси. Сегодня Джин получит оплату за оружие и задобрит этих элитных придурков настолько, насколько вообще можно было бы представить, снова вкладывая в их головы мысль о том, как он помог бы им в Сенате. Это только приблизит неизбежный «семейный» разговор о том, что Хосок не планировал занимать его место в организации ни в одном из отрезков времени — настоящего или будущего. Однако взгляд Джина сейчас говорил отнюдь не об этой перспективе. Слегка развернувшись, Хосок умело скользил по линии направления, выискивая цель. «Вот чёрт, куда он смотрит…», — в мысли тут же вплелась Саманта, так неудачно и не вовремя решившая покинуть театр. Хосок сопровождал её всего дважды, но знал, что Джин был без ума от неё. Покорная, как говорил Джозеф. Исполнительная, как-то раз сказал Джин, и Хосок запомнил это куда чётче. Сегодня её роль останется несыгранной. В ней не было смысла, когда никакой товар не требовал передачи из рук в руки так, чтобы не марать и без того грязные ладони брата.              Скрипя челюстью, Хосок перекидывался взглядом с одной фигуры на другую. Закапывался в шелка и блеск золота украшений на шеях и пальцах гостей, но не мог найти того, что приковало охотничий взгляд Джина, пока тот не ухмыльнулся, упрощая ему задачу одним кивком.              — Кто это? — спросил он, подхватывая бокал с подноса проходящего мимо официанта.              Сердце глупо забилось в груди. Он стоял в центре зала, до спектакля жалкие пятнадцать минут, а Пак Чимин был всего в паре метров от них, склонившись на корейский манер слишком надолго, чтобы счесть это милым.              — Это… — Хосок глотал буквы, стараясь не выдать свою тревожность. Он не знал, как ответить правильнее. Не знал, как не выдать себя, не выдать в Чимине того, кто виделся самым ярких из возможных конкурентов. Даже ярче уже существующих танцоров, кто годами выстраивал свою танцевальную карьеру именно здесь.              Хосок мог воспользоваться этим интересом. В конце концов, одно место в Солисте должно принадлежать ему, но второе всё ещё оставалось неутверждённым. Сейчас или никогда. Сейчас, пока Джин не смог прорваться в Сенат, вынуждая его самого закрепиться в верхушке организации.              — И?              — Новичок, — улыбнулся Хосок, не отводя взгляда от потерянного Чимина, который скрупулёзно одёргивал жилетку, словно пытаясь спрятать собственное тело, что сам же открыл. — Привлёк твоё внимание? Уже?              Джин усмехнулся. Снова. Болтая бокал шампанского в руке, он оценивающе рассматривал Пак Чимина, словно примерял на него все возможные роли, и трудно было винить его в этом, если бы только Хосок не требовал к себе того же, но пока это играло на руку.              — Нужно посмотреть его на сцене, — сказал Джин, поворачиваясь к нему.              — Джозеф как раз спит и видит, как ты присоединишься к финальному утверждению.              — А он в списке? Уже? — Джин приподнял одну бровь, передразнивая Хосока. И правда, довольно короткий срок, но ему ли не знать, как добиваться своего в ускоренном формате.              — Он танцует на пуантах, — протянул Хосок, запихнув руки в карманы брюк. Он старался выглядеть расслабленным. Старался отыгрывать хорошего помощника балетмейстера, хорошего руководителя театра в перспективе, пока в груди отбивалось ревнивое сердце, потому что его самого никто и никогда не рассматривал на роли настолько очевидно. — Он автоматически в списке, как только агент показал его Джозефу.              — Хм-м… Интересно.              — Правда?              — Я согласился дать тебе возможность, но не сказал, что утверждаю тебя, Хосок. Тем более ты сказал, что солистов двое. Он выглядит хорошо.              — Прямо сейчас он выглядит… — Хосок сглотнул, выгоняя из головы мысль о том, что Пак Чимин выглядел затравленным. Тот оглядывался, теребил ткань одежды, явно боялся даже сдвинуться с места, одновременно с этим желая оказаться где угодно, но не здесь. Как бы то ни было, брат клонил разговор в нужную ему сторону, что уже сказывалось победным покалыванием в кончиках пальцев. Выдохнув, Хосок закончил: — … нерешительным.              — Это не так важно для наших гостей. Куда важнее, чтобы он хорошо справлялся со своей работой. — Взвешенность каждого решения отливала слова Джина, придавала им форму. Он одним глотком допил шампанское и пихнул бокал прямо в грудь официанта, а затем шагнул… — Чего стоишь? — Обернулся он с хищной улыбкой. — Не хочешь поддержать своего танцора? Не знал, что ты такой мелочный.              — У нас нет времени, тебе нужно встретиться с сенатором. — Но Джин уже не слушал, устремившись к Пак Чимину.              «Чёрт… Чёрт-чёрт-чёрт». Это была хорошая возможность, но также и слишком пристальное внимание к кому-то одному. С Самантой было почти так же, с разницей лишь в том, что её Джину показал Джозеф.              Но в этот раз брат нашёл кого-то самостоятельно. Они приближались к розовой макушке, стремительно рассекая толпу, пока Чимин суетливо пытался сделать шаг по направлению к служебным коридорам, но так и не сдвинулся больше чем на десяток сантиметров. Словно всё это место давило на него, сжимая в тисках стен. Шаг. Ещё один. Ещё. Они в тупике — прямо за спиной нового танцора, что открывался для Хосока с какой-то неизведанной стороны страха.              — Добрый вечер, — оскалился Джин, и Чимин, обернувшись, неминуемо дёрнулся. Беспокойный взгляд скользнул на Хосока, но не нашёл там успокоения. Джин продолжал давить: — Позвольте представиться, Ким Сокджин.              Краска залила веснушчатые скулы — Хосок наблюдал.              — Ч-что?..              Чимин снова посмотрел на него. Знакомая фигура, так он наверняка рассудил, беспомощно ища поддержки. «Не готов к стрессу или вниманию?» — подумал Хосок, но брат обгонял его на поворотах диалога.              — Ким Сокджин. — Джин поклонился так же, как несколько минут назад сделал сам Чимин, но с одним отличием… Минуя все корейские правила, он обхватил хрупкую ладонь в тиски своей и поднёс к губам, шипя прямо в кожу: — Учредитель и спонсор. Владелец. Бог. Как вам больше нравится, мистер Пак. Или господин, как вам угодно.              — Ч-что?..              — Чимин, выпрями спину, — рявкнул Хосок, не выдерживая этого фарса.              Джин прощупывал его. Очевидно и нагло — ничего необычного. Он видел это сотни раз, но участвовать не собирался. Прозвенел первый звонок, и Пак Чимин должен бы исчезнуть отсюда. Толпа уже стягивалась к дверям концертного зала, а ему бы скрыться в служебном коридоре и попасть за сцену. Исчезнуть из поля зрения Джина, который нуждался в приме или премьере, чтобы не марать свои руки; который всё ещё удерживал ладонь Чимина в своей, даже после того как выпрямился, будто тоже следуя словам Хосока.              — П-простите, — промямлил Чимин, собираясь тут же. Казалось, даже его лицо перестраивалось, принимало иную форму. Он расправил плечи, в последний раз нервно зачесал розовые пряди назад и улыбнулся. Хитро, продуманно. Хосок кипел глядя на это. — Я надеюсь, я не нарушил правил? Я просто… просто хотел посмотреть на гостей.              — О, поверь мне, они тобой тоже насладились, — сказал Джин, наконец отпуская ладонь Чимина.              Хотелось осмотреться. Скользнуть взглядом по всей собравшейся толпе, вычленить тех, кто уделил внимание их разговору. Сжав одну ладонь в кулак, Хосок дёрнул шеей, сбрасывая напряжение в мышцах, и посмотрел перед собой, жалея тут же. Чимин обвёл кончиком языка уголок нижней губы, заставляя проследить за этим движением. Провокационно. Нагло. Так, как сделал бы тот, кто явно оценил демонстрируемую власть. Он уже открыл было рот, чтобы ответить, но Хосок перехватил его, отрезая поток слов.              — Чимин, — теперь давил он, — тебе пора за кулисы. Если ты, конечно, собираешься соблюдать требования Джозефа и посмотреть спектакль.              Тот зло уставился на него. Взглянул лишь на несколько мгновений, не выдержав зрительного контакта, и спешно отвернулся, прикусив влажную губу. Это противоборство Пак Чимину не выиграть, но Хосок с интересом наблюдал, как тот примерял новые и новые маски, оставаясь для него таким очевидным, однако настоящее лицо за этим всем он всё равно найти не мог. Возможно, даже то стеснение с десяток минут назад было ложным. Возможно, Пак Чимин неплохой актёр. В любом случае — это Нью-Йоркский городской театр, и так и должно было быть.              Ответа не последовало. Спешно поклонившись, Чимин лишь сказал, что был рад такому важному знакомству и, бросив невнятный взгляд на Хосока, скрылся за дверьми, ведущими к служебному коридору.              — Какой же ты мальчишка, Хосок, — рассмеялся Джин, словно считывая накалившуюся атмосферу. — Я воспитывал тебя не так.              — Боюсь, меня воспитала улица.              Смех стал ещё громче. Вцепившись в его локоть, Джин двинулся вслед за толпой гостей, преодолевая нужное расстояние, чтобы занять своё почётное место в ложе. Пролёты, ступени, улыбающиеся лица и брат, что тащил его в гущу событий, в вереницу собственных сделок и решений. Вынужденный выглядеть дружелюбно и заинтересованно, Хосок слегка кивал каждому «важному» человеку по пути, прокручивая в голове, кем они являлись, какая у них связь и что ему было известно о сделках с ними. В который раз он приходил к выводу о том, что знал слишком мало, но и большего не хотел. Не для себя внутри организации.              — Итак… — начал Джин, как только устроился в своём кресле в ожидании начала постановки.              — Хочешь его в премьеры? — перебил Хосок.              Ему до ужаса необходимо перенаправить мышление брата. До сведённых скул важно, чтобы выбрали его самого, чтобы он занял место премьера в Солисте, но если для этого Пак Чимин должен исполнить вторую главную роль — пусть так. Лишь бы Джин не проводил новый круг почёта по всем высокопоставленным лицам, которые мало интересовали Хосока, так же как и он не представлял для них никакой ценности.              «Пока что», — сказал бы Джин.              «Надеюсь, так и останется», — ответил бы Хосок, если бы имел право голоса в вымышленном диалоге, что повторялся в реальности не единожды.              — Думаю, Джозеф прекрасно знает, что мне нужно, — не глядя на него ответил Джин. — Если он его посоветует, то почему нет. Для меня важнее другое.              — Если это будет он, то…              — Если это будет он, Хосок, тогда ты мог бы встать на вторую ведущую роль. — Он снова это делал. Махал перед носом желаемым, точно зная, что отберёт это в конце, но на этот раз Хосок не собирался сдаваться. Сейчас или никогда. Джин продолжал: — Вы хорошо смотритесь рядом. Ты такой властный, а он маленький и довольно… хм-м.              — Женственный, — подсказал Хосок, не сводя взгляда с профиля брата. Тот снова рассмеялся.              — В точку. Это так модно теперь. Отец бы плюнул ему в лицо за такое, тебе не кажется?              — Ну, в любом случае, он мёртв.              Свет в зале погас, но взгляд Джина мерцал в этой гуще, отдавая чем-то опасным, непреодолимым. И Хосок знал каждый сантиметр его души, которую тот, казалось, продал за власть и связи; знал каждый её смятый угол, который истрепался в труху за место наверху, но делать с этим ничего не собирался.              — Не заходи на эту территорию, — оскалился Джин, повернувшись к нему. Вокруг загудели аплодисменты, приглушившие удары сердца в груди, а они смотрели друг на друга, прожигая бесчисленное количество дыр на коже. — Я дал тебе возможность ради твоей матери, но отец у нас всё ещё общий. Просто наблюдай за мистером Паком. Думаю, он бы стал хорошей заменой Саманте, если его талант столь же привлекателен, как его внешность. Ты же заметил, как на него смотрели наши гости?              О. Он заметил.              И если Джин вкладывал это знание ему в руки — Хосок воспользуется этим.