синдром спасателя
17 июля 2023 г., 17:17
Примечания:
кинню Бруно в этом фанфике
Их отношения, как и любые другие на ранних стадиях, начались на этапе медового месяца. Вначале Бруно ничего так не хотел, как проводить всё свое свободное время с Леоне, даже после того, как часами напролёт работал с ним вместе. Наступил момент, когда Бруно не мог вспомнить, спал ли он в постели один, проводя ночи в квартире Леоне или приглашая его к себе. Это был приятный способ жить, проводя почти каждую свободную минуту с мужчиной, в которого он влюбился. Буччеллати лелеял моменты, когда руки обвивали его сзади, пока он наливал утреннюю чашку кофе. Или времена, когда Леоне клал голову на его плечо после долгого дня, почти мгновенно засыпая, несмотря на обещание бодрствовать. Или как Бруно просыпался с обнимающими его руками, которые заставляли чувствовать себя в безопасности в мире, где очень немногие вещи были безопасными или утешительными. Было время, когда даже после начальной фазы медового месяца, Бруно думал, что проведет остаток своей жизни с Леоне. Может быть, это было наивно или ребячески – думать, что он будет со своей первой любовью всю оставшуюся жизнь, но Буччеллати полагал, что заслужил немного этой наивности, по крайней мере, когда дело касалось его личной жизни. Он должен был догадаться, что суровая реальность отношений рано или поздно ударит по нему. Бруно давным-давно усвоил, что ни у чего не бывает счастливого конца, по крайней мере, когда это касается его самого.
Бруно захлопнул за собой дверь, войдя в свою квартиру, Леоне уже ворвался внутрь раньше него. Поездка из Libeccio прошла в мрачном молчании, они предпочитали смотреть в тонированные стекла машины, а не друг на друга. Воздух в машине был напряженным даже больше, чем в ресторане. Бруно мог сказать, что остальные члены банды почувствовали, что между ним и Леоне что-то назревает. Это напомнило ему атмосферу в доме после одной из многочисленных ссор родителей.
– Сколько раз я должен говорить тебе держаться подальше? – Бруно нарушил молчание, как только они оказались за закрытыми дверями. Они оба знали, к чему это приведет, спор, который они не могли затеять, пока в них стреляли, и который они не хотели затевать перед Мистой, Фуго и Наранчей. Это был бы не первый раз, когда они прятали свой гнев где-нибудь поглубже и приберегали его на секунду, когда останутся наедине, и Бруно был уверен, что этот будет не последний.
– Какого черта ты хотел, чтобы я сделал? Позволил бы тебе получить ебаную пулю? – Леоне развернулся, уперев руки в бедра, и бросил свирепый взгляд в сторону Бруно.
– Со мной всё было бы в порядке, – Бруно скрестил руки на груди. По виду Леоне, со сведенными вместе бровями и прищуренными глазами, Буччеллати мог бы сказать, что тот поверил его заявлению примерно так же сильно, как и он сам.
– Чушь собачья, – усмешка сорвалась с его чёрных накрашенных губ.
– Только потому, что ты хочешь защитить меня, не означает, что ты имеешь право идти против прямого приказа. Мы уже обсуждали это–
– Господи Иисусе, Бруно, к чёрту эти твои прямые приказы! – огрызнулся Леоне, его кулак опустился на стойку рядом с ним. Бруно увидел, как тот поморщился. Его рука, должно быть, все еще болела после того, как его задела пуля, предназначавшаяся Буччеллати. Это не было чем-то серьёзным, чем-то, что Фуго мог залатать в течение пары минут, как только они отступили, но это, очевидно, всё ещё причиняло боль.
Бруно понимал, что если бы Абаккио не оттолкнул его с дороги, то, скорее всего, прямо сейчас получил бы пулю в грудь. Человеческая часть его знала, что он должен быть благодарен. Любой нормальный человек, которого только что оттолкнули с пути пули, был бы безмерно благодарен и воспел бы дифирамбы тому, кто их спас. Однако та его часть, которая проработала в мафии восемь лет, не могла подавить свой гнев из-за того, что Леоне, казалось, верил, что может пренебрегать приказами каждый раз, когда Буччеллати подвергался малейшей опасности, исключительно потому, что они были вместе. Эта часть его, казалось, становилась всё больше и больше по мере того, как дольше он находился под каблуком у мафии.
– Ты понимаешь, что из-за тебя они сбежали, верно? – Бруно бросил в ответ, – теперь нам придётся придумать другой способ выследить их. Нам уже потребовалось три месяца, чтобы—
Леоне фыркнул и отвёл взгляд в сторону, его челюсть была стиснута. Худшей частью этой ссоры, помимо того факта, что она повторялась у них около дюжины раз, было то, что они оба были слишком упрямы, чтобы видеть стороны друг друга. В половине случаев ссоры заканчивались либо сексом, либо отказом разговаривать друг с другом в течение пары часов, после чего они снова начинали притворяться, что ничего не произошло.
– Господи, это всё, что тебя волнует? – Абаккио оглянулся на Бруно, на его лице застыла хмурая гримаса, – мне поебать, если они уйдут, и тебе было бы тоже, будь ты на моем месте, – Буччеллати не хотел признавать, что он был прав, поэтому вместо этого отвернулся, – мне плевать на то, что ты говоришь, я не буду стоять в стороне, когда тебя вот-вот пристрелят, только потому, что ты мне так сказал.
– Ты невыносим, понимаешь? – Бруно вздохнул, всё ещё отказываясь смотреть на Леоне.
Буччеллати почувствовал приближение головной боли, одной из тех сильных, которые начинались у него за глазами и в конце концов переросли в мигрень. Эта ссора была последним, в чем он нуждался. Он устал ходить по кругу, устал от одного и того же скандала по крайней мере раз в неделю, устал ходить по яичной скорлупе, чтобы они не разозлили друг друга и не затеяли ссору, которую ни один из них не хотел. Ему не нравилось, насколько его отношения были похожи на отношения родителей в их последние дни. Это пугало его до чертиков.
– Что, блять, это должно означать? – Абаккио закатил глаза и издал звук раздражения.
– Ты точно знаешь, что я имею в виду, – ответил Бруно, поворачиваясь, чтобы посмотреть на своего парня, – ты отказываешься вбить в свой толстый череп, что я не нуждаюсь в гребаной защите. Со мной всё это время было всё в порядке. Мне не нужно, чтобы ты спасал меня каждый раз, когда возникает малейшая опасность.
– Кто бы, блять, говорил, – Леоне криво усмехнулся.
– Что, прости?
– Брось, Бруно, у тебя ебаный синдром спасателя, – Абаккио сказал так, как будто это было худшим в мире, в чем кого-либо можно было обвинить, – ты скорее рискнешь умереть, чтобы спасти всех, чем позволишь кому-то спасти тебя хотя бы раз. Даже если это я.
– Это неправда, – попытался Бруно, но он мог сказать, что у него получилось не очень убедительно. Возможно, у него было острое чутьё понимать, кто лжет, но это не означало, что он сам был хорошим лжецом. По крайней мере, не тогда, когда дело касалось человека, который знал его лучше всех.
– С хрена ли это не так! – Леоне выстрелил в ответ, его рука на мраморной столешнице сжалась в кулак, – каждый ебаный раз, когда я пытаюсь тебе помочь, ты выходишь из себя, и в итоге мы снова оказываемся здесь. Эта... Эта идиотская ссора!
Буччеллати не смог сдержать раздраженный смешок, сорвавшийся с его губ. Было почти забавно, что Абаккио винил в их склонности ввязываться в один и тот же спор, в том, что он не слушает и что всё это из-за него. Ну почти.
– Ну, тогда, может быть, тебе стоит выслушать меня хоть раз в жизни! – Бруно огрызнулся в ответ, всё ещё стоя у двери, скрестив руки на груди. Если бы они были в квартире Леоне, он, возможно, выбежал бы и оставил ссору неразрешённой, как и многие другие в прошлом. Как бы то ни было, он не собирался сбегать из собственного дома, потому что его парень был таким же невыносимым и упрямым, как и сам Буччеллати.
– Назови мне хоть одну вескую причину, почему я должен отступить и позволить тебе пострадать, Бруно. Только одну, – приказал Абаккио.
Буччеллати мог бы навскидку придумать миллион причин, но ни одна из них не была бы достаточно хороша в глазах Леоне. Он прикусил губу и изо всех сил постарался смягчить взгляд в сторону возлюбленного, но сомневался, что выглядел добрее, чем несколько секунд назад.
– Потому что я главный, – наконец остановился он, хотя знал, что это был недостаточно хороший ответ, но это было всё, за что Бруно мог ухватиться. Когда дошло до этого, такая причина была единственной, что дало ему какие-то полномочия сказать своему парню отойти и позволить застрелить его, кроме того, что Буччеллати не хочет, чтобы тот пострадал, так как, если с Леоне что-то случится, он не сможет жить с этим, потому что, если это должно случиться с одним из них, то это определённо точно должен быть Бруно, а не тот, кого он так любит.
– Так ты уже упоминал об этом, – проворчал Леоне, поворачивая голову в сторону, чтобы ему больше не приходилось смотреть на Буччеллати.
Когда они только начали встречаться, идея о том, что Бруно технически является боссом Абаккио, не казалась такой уж большой проблемой. Это не было похоже на обычную работу, не было отдела кадров, который доставлял бы им неприятности, не было конфликта интересов, не нарушалась субординация. Это была ебаная мафия. Казалось, что это не так уж важно. Люди постоянно трахались со своими капо и другими гангстерами.
Они просто не влюблялись в них.
– Мы говорили об этом миллион раз. То, что мы вместе, не означает, что ты можешь пренебрегать моими приказами, когда мы работаем. Нравится тебе это или нет, но во время миссий я главный, – попытался урезонить Бруно, пытаясь убрать любое подобие гнева из своего голоса в надежде, что это разрешит ссору хотя бы в этот раз. По тому, как кулак Леоне оставался сжатым на столе, он мог сказать, что это не сработало.
– Поверь мне, я знаю, – пробормотал Абаккио. Буччеллати не понравилось, как тот смотрел на него разочарованным взглядом, под которым он часто оказывался на другом конце провода во время одного из таких споров, – ты дал мне предельно ясно это понять.
– Что ещё ты хочешь, чтобы я сказал, Леоне? – спросил Бруно, смесь усталости и назревающей мигрени отягощала его голос. Больше всего на свете он хотел рухнуть в постель и спать в обозримом будущем, со своим парнем или без него, – это именно так. Как бы сильно ты это ни ненавидел.
– Ты думаешь, я ненавижу это только потому, что мне не нравится, что ты мой босс? Ты действительно думаешь, что я такой упрямый и поверхностный? – спросил Абаккио, выражение его лица исказилось скорее как преданное и обиженное, чем злое.
– Я... – Буччеллати замолчал, не уверенный, как ответить. Вместо этого он стоял неподвижно, уставившись на Леоне и ожидая объяснений. Он выглядел ужасной смесью измученности и расстроенности. Та часть Бруно, которая любила Леоне, несмотря на то, как он злил его, хотела отказаться от ссоры и обнять его, сказать, что любит его, и держаться изо всех сил. Он хотел поцеловать его и сказать ему, что всё в порядке и что он сожалеет, даже если это не так. И это было хуже всего. Он не сожалел. Несмотря на то, что он любил Абаккио и не хотел видеть, как ему причиняют боль, особенно из-за того, что он что-то сказал, большая часть его была такой же упрямой, как и Леоне. Эта часть его хотела продолжать ссориться, пока они либо не трахнутся, либо не забудут. Когда Буччеллати не ответил, решив уставиться на Абаккио со смесью замешательства и раздражения, взгляд Леоне усилился, снова превратившись во что-то более злое.
– Это потому, что я, блять, не хочу тебя терять! Я не могу просто… Я не могу просто отойти в сторону и позволить тебя застрелить, когда я знаю, что могу что-то с этим сделать! Я не потеряю тебя вот так. Я этого не вынесу.
Бруно тяжело сглотнул, чувствуя, что вот-вот подавится постоянно растущим комом в горле.
– Это наша работа, – ответил он, чувствуя себя бесстрастным и холодным из-за того, что это была его первая мысль. Он ненавидел то, что почти девять лет в мафии превратили его в такого: человека, который думал о том, что лучше для Пассионе, а не о том, что лучше для его парня. Это был инстинкт, инстинкт выживания, который настолько укоренился в нём, что ему было трудно усомниться в этом. Никто не продвинулся так далеко в мафии, как он, не научившись скрывать свои эмоции на благо семьи. Что бы это, блять, ни было.
– Это всё, что ты можешь сказать? – спросил Абаккио, его рука, лежавшая на столешнице, дрожала. Он фыркнул, что-то похожее на смех, но слишком горькое и болезненное, чтобы когда-либо быть классифицированным как таковой, – а люди ещё говорят мне, что я мудак.
– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, Леоне, – ответил Бруно, начиная чувствовать себя скорее разочарованным, чем виноватым, – ты знаешь правила. Я не могу продолжать позволять тебе нарушать их, потому что ты боишься.
– Я боюсь, потому что чертовски люблю тебя, придурок! – Абаккио закричал, его голос сорвался на середине.
Буччеллати мог сказать, что Леоне был близок к слезам. Если бы до этого дошло, для него всё было бы кончено. Мало что на свете Бруно ненавидел больше, чем видеть, как Абаккио плачет, не то чтобы он видел его плачущим много раз. Единственный раз, когда тот позволил себе расплакаться перед Бруно, была годовщина смерти его партнера, смерть бабушки и осознание того, что его не будут приветствовать на ее похоронах из-за напряженных отношений с семьей. Буччеллати знал, что в ту секунду, когда упадет слеза, он отбросит их ссору в сторону и обнимет своего парня, держа его до тех пор, пока ему не станет хотя бы немного лучше. Списывайте это на его предполагаемый синдром спасателя.
– Блять! Что ты хочешь, чтобы я сделал? – продолжил Леоне, прерывисто вздохнув, – извинился за то, что влюбился в тебя? За то, что не хотел смотреть, как мой ебаный парень умирает у меня на глазах?
– Ты думаешь, я тебя не люблю? – крикнул Бруно в ответ. В его груди нарастала смесь вины и ярости. С одной стороны, он ненавидел себя за то, что заставил Абаккио усомниться в том, как сильно он его любит. С другой стороны, однако, внутри него клокотал гнев, который был взбешен тем, что Леоне вообще когда-либо сомневался в этом.
– Это не убило бы тебя, если бы ты вел себя подобным образом! – закричал Абаккио.
Чем больше он думал об этом, тем больнее становилось. Любить Леоне раньше было так естественно, так же легко, как дышать. Теперь среди их нескончаемого цикла неразрешенных споров, это было похоже на работу, в которой он с каждым днём разочаровывался все больше и больше. Простое признание в этом самому себе напугало Бруно до чертиков.
– Ты мог бы, по крайней мере, попытаться увидеть всё это с моей стороны! – Абаккио продолжил, его кулак снова сжался на столешнице.
Буччеллати убрал руки с груди, позволив им упасть по бокам. Он чувствовал, как его рука тревожно дрожит, но он не потрудился остановить это. Чем дольше они ссорились, тем дольше все казалось другим, хуже, чем в других их спорах. Они и раньше кричали друг на друга, бросали мелкие оскорбления, которые ни один из них на самом деле не имел в виду, и всё из-за стресса и раздражения. Однако дело никогда не доходило до того, чтобы они усомнились в своей любви друг к другу.
– Конечно, я пытался уви–
– Нет, Бруно, ты, блять, не пытался! – Леоне выглядел так, словно вот-вот сломается, когда они продолжали кричать друг на друга. Это было едва ощутимо, но Буччеллати уловил дрожь в голосе Абаккио. Ему было неприятно видеть возлюбленного таким, даже если он был полностью виноват, – ты говоришь, что знаешь, но ты не представляешь, как чертовски больно смотреть, как кто-то умирает у тебя на глазах!
Чувство вины, которое Бруно испытывал из-за того, что затеял скандал, рассеялось, желание обнять Леоне внезапно исчезло. Вместо этого его захлестнула волна раскаленного добела гнева, заставившая сжать кулаки по бокам так сильно, что Буччеллати почувствовал, как ногти впиваются в кожу, почти разрывая её.
– Я не представляю? – выплюнул он, – я годами наблюдал, как медленно умирает мой отец! Ты думаешь, я не знаю, каково это – наблюдать, как кто-то умирает?
– Ты знаешь, что это не то, что я имел в виду, – ответил Абаккио, скрестив руки на груди, точно так же, как раньше Буччеллати, – но всё же это другое!
– Черта с два! – крикнул Бруно в ответ, – если со мной что-то случится, на этот раз это будет не твоя ебаная вина! И ты не можешь продолжать подвергать себя опасности или вообще проваливать миссии, потому что думаешь, что так было бы!
– На этот раз не моя вина? – Леоне издал сдавленный звук, похожий на насмешку, но не совсем, – то есть то, что произошло с моим партнёром, моя вина?
Каким бы злым ни был Буччеллати, ему было неприятно видеть страдальческое выражение, появившееся на лице своего парня. Он задавался вопросом, чувствовали ли его родители когда-нибудь такую вину, осыпая друг друга оскорблениями поздно ночью, когда думали, что он спит. Если бы они это сделали, это не остановило бы их, точно так же, как сейчас это не останавливало Бруно и Абаккио.
– Я этого не говорил, – ответил Бруно, понизив голос после крика.
Леоне издал кривой смешок, прежде чем отвернуться от Буччеллати, уставившись в окно, которое занимало почти всю длину квартиры.
– Да, но ты хотел.
Он этого не сделал, или, может быть, сделал, но это не имело значения. В любом случае, он не мог придумать, как ответить. Вместо этого он предпочел промолчать, уставившись на Абаккио с болью в сердце и закипающим гневом в животе. Впервые с тех пор, как он встретил Леоне, ему было больно смотреть на него.
– Я не могу продолжать эту ссору с тобой, – наконец пробормотал Бруно, заставляя себя отвести взгляд от Абаккио, – ты не слушаешь, и я... Я не могу... – он замолчал и на мгновение зажмурился. Когда он открыл их, его поразило торжественное осознание. Его снова затошнило, – мы не можем продолжать это.
Боковым зрением Бруно увидел, как Леоне повернул голову, чтобы посмотреть на него.
– Что ты хочешь сказать?
Бруно на мгновение замолчал. Он не был уверен, что именно говорит, но он знал, что это было слишком тяжело и это не приносило ни одному из них никакой пользы. В последнее время он проводил больше времени либо ссорясь с Леоне, либо боясь, что они поссорятся, чем наслаждаясь общением с ним. Он скучал по тем дням, когда ему казалось, что они на вершине мира. Он скучал по чьей-то руке, которую можно было держать, по тому, кто поднимал его с дивана, когда он засыпал во время просмотра фильма, по тому, кто впервые в жизни заставил его почувствовать, что он чего-то стоит. Это было уже не так. Бруно тяжело сглотнул, его горло пересохло, когда он пытался сдержать слёзы. Он прерывисто вздохнул и закрыл глаза, наблюдая, как последние семь с половиной месяцев проносятся перед его глазами. Хороших времен было больше, чем плохих, он отдавал им должное по крайней мере в этом.
– Я говорю, что больше так не могу.
Он думал, что пожалеет о словах, когда они сорвутся с его губ, но он не пожалел. Это напугало его больше всего на свете. Абаккио на мгновение замолчал. Когда Буччеллати открыл глаза и посмотрел на него, он почувствовал, что может рухнуть на пол. Он видел, как Леоне кололи, стреляли и наносили удары стендами, которые делали практически все под солнцем, но это была самая большая боль, которую ему только причиняли, и всё это было из-за него.
– Ты бросаешь меня? – медленно, но не уверенно спросил Абаккио. Слёзы в его глазах все еще причиняют такую же боль, как и раньше. Бруно солгал бы, если бы сказал, что у него всё ещё не было искушения обнять Леоне и сказать ему, что он любит его, но он не думал, что от этого больше будет какой-то толк. Буччеллати всхлипнул и медленно кивнул, слёзы текли по его щекам. Он понял, что не было смысла скрывать это.
– Да. Мы расстаёмся, – ответил он тихим, но по существу, голосом.
Абаккио издал какой-то звук, нечто среднее между криком и звуком подтверждения, снова отворачивая голову от Бруно. Он наблюдал, как тот поднёс ладони к глазам, вытирая слезы и испорченный макияж. Через мгновение он снова посмотрел на Буччеллати и кивнул.
– Прекрасно, – пробормотал он, направляясь к двери и отталкивая Бруно, чтобы смочь уйти.
Буччеллати хотел что-то сказать, но сказать было нечего. Всё, что он мог сделать, это зажмурить глаза и слушать звук захлопывающейся за ним двери, чувствуя, как тёплые слезы текут по его лицу, когда рыдания угрожали сотрясти тело. Внезапно он перестал чувствовать себя гангстером, человеком, который расправлялся с врагами вдвое крупнее его, кем-то, кто практически был предоставлен самому себе с двенадцати лет. Он просто чувствовал себя сломленным. Это было его первое настоящее расставание, первое по-настоящему разбитое сердце, и Бруно не мог избавиться от чувства, что во всем виноват он.
Расставание было настолько мирным, насколько это вообще возможно. В следующий раз, когда они поговорили, они согласились забрать свои вещи из квартир друг друга, согласились по-прежнему работать вместе, насколько это возможно, и разошлись в разные стороны. Это было беззлобно, насколько вообще возможно, учитывая, что они всё ещё были очень сильно влюблены, почти так же сильно, как были расстроены друг другом. Если остальные и заметили, то ничего не сказали, либо из уважения к Бруно, либо из страха перед Леоне. Буччеллати был благодарен за это. Ему не нужно было, чтобы трио подростков совало нос в его личную жизнь. Или ее отсутствие. Через пару недель Бруно подумал, что начинает приходить в себя. Работать один на один с Абаккио было не так больно. Было не так больно, когда не с кем было поговорить до поздней ночи. Он не так сильно скучал по тому, как кто-то целовал его в лоб по утрам. Он носил только свитер, который Леоне оставил в его квартире и который Буччеллати «забывал» возвращать ему раз или два в неделю. Ему почти становилось лучше, и это было всё, о чем он мог просить. Это не меняло того факта, что иногда он ловил на себе взгляд Абаккио, когда думал, что тот смотрит на него не тем любящим взглядом, который был у него восемь месяцев назад. Однако на этот раз все было печальнее. В его фиалковых глазах было меньше идиллических мечтаний наяву, а больше тоски по тому, что было когда-то. Это разбило Бруно сердце, но он пытался игнорировать это точно так же, как он пытался игнорировать боль в своем сердце каждый раз, когда думал о том, чтобы лечь спать в одиночестве.
Появление Джорно Джованны в банде потрясло всех до глубины души. В течение пары дней Бруно согласился взять к себе пятнадцатилетнего подростка, мечтающего убить самого могущественного и опасного человека в Италии, стал капо, согласился привести к нему дочь босса, дезертировал из Пассионе, наблюдал, как Фуго повернулся к ним спиной, и умер. Верно. Он был мёртв. На самом деле мертв. За последние несколько часов он достаточно раз проверял свой пульс, чтобы убедиться в мрачной реальности того, что его больше нет в живых. Единственное, что менялось каждый раз, когда он прикладывал пальцы к шее, было осознание того, что чувствительность его пальцев становилось всё меньше, а кожа становилась всё холоднее. Его тело больше не дышало, но каким-то образом он не был полностью мертв. Это было странное чувство – быть ходячим трупом. Он не притворялся, что знает, что именно поддерживало в нём жизнь, всё, что он знал, это то, что, что бы это ни было, у этого была цель. У него была цель, какой бы странной она ни была. Если это было для защиты Триш, то он решил, что должен довести дело до конца. Если он умрёт после того, как она будет в безопасности, после того, как босс будет побеждён, тогда всё. Он мало что мог с этим поделать.
Это был первый шанс остановиться и отдохнуть после их встречи с боссом. Все остальные были внутри черепахи, больше не борясь со своим истощением. Он жалел, что не смог присоединиться к нему, но не мог заставить себя заснуть. По правде говоря, он не был уверен, сможет ли вообще спать теперь, когда он практически превратился в зомби. Он не хотел думать об этом дольше, чем было необходимо. Вместо того чтобы спать, он сел на причал, где они поставили лодку на якорь, и свесил ноги в воду. Было холодно, но он не мог сказать, было ли это из-за того, что температура его тела падала, или потому, что вода действительно была холодной. В любом случае, ему было всё равно. Ощущение воды на ногах приносило ему умиротворение. Так было всегда с тех пор, как он был ребенком. Он вспомнил, как сидел на причале отцовского коттеджа, болтая ногами в воде, не заботясь ни о чем на свете. Тогда он был таким маленьким и наивным, совершенно незнающим реалий мира. Он бы всё отдал, чтобы вернуться в то время, хотя бы на минуту. Побыв некоторое время в одиночестве, Бруно услышал, как кто-то вышел из черепахи. Он не потрудился повернуться, чтобы посмотреть, кто это был. У кого бы это ни было, вероятно, был к нему вопрос, и вскоре он оставит его в покое, чтобы посидеть в тишине, как только будет удовлетворён. Вместо этого звук приближающихся шагов и скрип причала, когда кто-то опустился рядом с ним, заменили то, что, как он предполагал, было простым вопросом. Ему не нужно было смотреть, чтобы узнать, кто присоединился к нему. Леоне был единственным, кто сел бы с ним, не спрашивая, хочет ли он компании, за исключением, может быть, Наранчи, но он сделал бы это так громко, что Бруно услышал бы его приближение за милю. То, как Абаккио подошел к нему, его рука коснулась плеча Буччеллати, когда он опускался, принесло уют близости. Даже если это было давно забыто. Пару мгновений они молчали, сидя вместе и наблюдая за водой. Это напомнило Буччеллати об одной из многочисленных ночей, когда они вместе ходили на пляж, сидели у воды, держась за руки или разговаривая обо всём и ни о чём. Его мысли вернулись к ночи за два или три месяца до того, как они расстались, когда всё ещё казалось постоянным. Той ночью они чувствовали себя особенно рискованно, катаясь по песку, когда вода плескалась у их ног, не в силах разлучить свои губы даже на мгновение. В этом было что-то невероятно подходящее – дурачиться на пляже в бледном лунном свете, освещающем лицо Леоне, его серебристые волосы, падающие вокруг лица. Даже если Абаккио жаловался на жалкое количество песка по всему телу по дороге домой, это не помешало этому случиться снова. И снова. Боже, он был влюблён. Поразившись тому, как мало осталось жить, Бруно осознал, сколько же сожалений у него было. Расставание с Леоне было на самом верху. Он бы всё отдал, чтобы провести последний месяц рядом с ним, а не прятаться в свитере, который пахнет им, даже если это означало вернуть те постоянные ссоры. Эта глупая, бессмысленная ссора казалась в тысячу раз лучше, чем сидеть на скамье подсудимых с невыносимо бьющимся сердцем, грозящим выпасть из груди, когда он смотрел на Абаккио, всё ещё не отрывая глаз от звёзд над головой. Сегодня вечером он был так же великолепен, как и в ту ночь на пляже.
– Ты пошел со мной, – Бруно ни на секунду не отводил взгляда от Леоне, даже если тот всё ещё смотрел в небо.
– Да, знаю.
– Зачем?
Абаккио долго молчал, почти слишком долго. Буччеллати подумывал о том, чтобы оставить это, попытаться довольствоваться тем, что молча смотрел на звёзды. Были бы способы и похуже провести одну из его последних ночей на земле. Несмотря на горькую решимость Бруно, Леоне в конце концов заговорил, хотя его голос был мягким и напряженным.
– Ты знаешь зачем, Бруно.
Буччеллати на мгновение зажмурился, слегка поморщившись. Он не был уверен, что может чувствовать физическую боль, но эмоциональная боль – это совсем другая история.
– Я бы хотел, чтобы у нас всё было по-другому, – прошептал Буччеллати.
Он на собственном горьком опыте убедился, что слёзы всё ещё могут подступать к глазам, даже у мёртвого тела. Он заставил себя отвернуться от Леоне и посмотреть вниз, на воду. Ему было всё равно, увидит ли тот его слёзы, но он точно не хотел смотреть на Абаккио, пока плакал.
– Да, я тоже, – ответил Леоне. В его голосе не было злости, как в ту ночь в квартире Бруно, только глубокая грусть, которую он слишком хорошо знал.
Через мгновение Абаккио потянулся, чтобы взять Буччеллати за руку, переплёл их пальцы, как они делали много раз в прошлом. Если Леоне и заметил, какой холодной была рука Бруно, он ничего не сказал. Он был благодарен какой бы то ни было направляющей силе во Вселенной за то, что он всё ещё мог чувствовать руку Абаккио в своей, пусть и совсем чуть-чуть. Он почувствовал мягкое пожатие, которым Леоне пожал его руку. Оно было едва ощутимым, но достаточным, чтобы ему стало тепло впервые с тех пор, как он умер. Буччеллати знал, что это значит, что всё будет хорошо, что он любит его, несмотря ни на что и что он был рядом с ним. Это была одна из мелочей, которую он усвоил за те месяцы, что они встречались. У Леоне не всегда были подходящие слова для нужных ситуаций, поэтому вместо того, чтобы говорить, он брал Бруно за руку и сжимал её. Как бы сильно он не знал, что всё будет не в порядке и что никакая любовь не сможет спасти от того, что уготовила ему судьба, Буччеллати не мог не почувствовать некоторое облегчение, снова ощутив руку Абаккио в своей.
Бруно считал свою способность переходить на автопилот одним из своих самых полезных навыков. Это был навык, которому он быстро научился, находясь в рядах Пассионе, слишком рано осознав, что если он не скроет свои чувства и не направит их на то, чтобы остаться в живых, то в конечном итоге окажется просто в неглубокой могиле, куда никто никогда не потрудится заглянуть. Он видел, как другие гангстеры умирали ужасными способами, друзья истекали кровью у него на руках, наблюдал, как люди, о которых он заботился, были застрелены, зарезаны и избиты бандитами, которые либо убивали их, либо калечили настолько, что они перестали быть полезными для семьи. Каждый раз он продвигался вперед, переходил в режим выживания, делал всё, что мог, чтобы стать идеальным помощником Пассионе. То же самое произошло, когда Бруно наткнулся на пляж с остальными членами банды на буксире, уставившись на тело, которое он знал как свое собственное, с дырой в груди. Его первым побуждением было не кричать, не рыдать и не умолять Джорно вернуть его, как это сделал Наранча, а переключиться в режим выживания. Он мог сказать, что прошло совсем немного времени с тех пор, как умер Абаккио, а это означало, что босс мог быть где угодно. Они должны были уехать, должны были защитить Триш, должны были убраться с Сардинии, должны были двигаться дальше. Леоне бы понял. Он бы так и сделал. Все казалось размытым, когда Бруно выкрикивал приказы, металлический привкус крови покрывал его язык, когда он говорил. Он даже не знал, что всё ещё может истекать кровью. Это не имело значения. Они набились в лодку, и в конце концов черепаху, зная, что Абаккио оставил им перед смертью. Предоставилось ему оставить последнюю подсказку перед смертью, всегда оставаясь детективом в душе, вплоть до самого жестокого конца. Буччеллати продолжал отдавать приказы, строя планы относительно их следующего шага, все это время игнорируя заплаканные глаза Наранчи, пустой взгляд Мисты и обеспокоенное выражение на лицах Триш и Джорно. В конце концов, с ними связались и дали столь необходимые указания, как направиться в Колизей. Они могли бы быть там в течение дня, а то и меньше, если бы поднапряглись. Чем скорее они закончат это, тем скорее босс будет мертв. Триш наконец-то будет в безопасности. Наранча и Миста смогут вернуться в Неаполь. Джорно сможет осуществить свою мечту, о которой он всё время говорил. Бруно мог бы спокойно умереть с надеждой снова увидеть Леоне.
Нет. Остановись. Не сейчас. Пока нет. Буччеллати зажмурился, отворачивая голову от остальной части своей команды. Ему казалось, что все они смотрят на него, ожидая, что Бруно потеряет самообладание, как Наранча на пляже. Он отказался, даже если это выставило его бесчувственным монстром. Ему было всё равно. Им нужно было, чтобы Бруно был сильным, был их лидером, был тем, кем они не могли быть прямо сейчас. Его это устраивало. Это то, на что он подписался, как только Польпо дал ему собственную команду.
– Буччеллати, ты–
– Я в порядке, – Бруно оборвал Мисту, его голос был суровым и холодным. Он ценил то, что тот волновался, но он не нуждался в этом. Ему нужно было, чтобы это закончилось.
Он слишком сильно напоминал себе своего старого капо, когда тот только присоединился к мафии, едва заботясь о том, что один из членов их команды только что истек кровью на заднем сиденье их фургона, прямо на коленях тринадцатилетнего подростка, которому вообще не было никакого дела до мафии. Позже той ночью Бруно считал его жестоким, безразличным человеком, не считающимся со своими подчинёнными. Он помнил, как проклинал его наедине, называя эгоистичным ублюдком. Семь лет спустя он поймал себя на том, что задается вопросом, скрывал ли его капо свою боль, держал ли её внутри, чтобы быть сильным ради своих людей. Он задавался вопросом, чувствует ли он ту же боль, что и Буччеллати, глубоко в животе, угрожающую просочиться на поверхность и разлиться по всему телу. Он задавался вопросом, приходилось ли его капо сдерживать желание заплакать, и всё это ради общего блага. Они не останавливались, пока не было крайней необходимости. В то время как у Бруно больше не было элементарных человеческих потребностей, у остальных членов его команды они были. Буччеллати воспользовался всеобщим голодом и изнеможением, чтобы улизнуть, как только это стало безопасно, хотя бы в грязный туалет в круглосуточном магазине, в который они зашли. Это был первый раз, когда он был один с тех пор, как наткнулся на тело Леоне. Ему больше не нужно было скрывать свои чувства. Наконец-то он мог отключить автопилот и быть настоящим человеком. Он уставился на себя в зеркало, упершись руками по обе стороны грязной раковины. На его коже всё ещё была кровь, тёмная и покрытая коркой вокруг губ. Это был первый раз, когда он осознал, насколько по-настоящему ужасно он выглядел. Его волосы были в спутанном беспорядке, тушь для ресниц, нанесённая несколько дней назад, размазалась под глазами, кожа стала бледной и болезненной. Он начинал больше походить на труп, чем на человека. Если бы сокрушительная боль в его душе не была такой всепоглощающей, он мог бы посмеяться над иронией. Чем дольше Бруно смотрел на себя, тем менее человечным он себя чувствовал. Было достаточно легко отодвинуть всё в сторону, когда он был окружен остальной командой, когда за углом таилась опасность, но не так сильно, когда он был один. Когда он был один, не видя ничего, кроме собственного потрепанного отражения в грязном зеркале, он не чувствовал себя человеком, который мог просто выключить это. Как человек, который мог притвориться, что не чувствует, как весь его мир рушится при виде единственного человека, которого он когда-либо любил, мёртвого у него на глазах. Леоне был мёртв. Бруно не хотел в это верить, но он видел это собственными глазами, и теперь он не мог разглядеть его голову. Последним воспоминанием, которое у него когда-либо будет об Абаккио, будет о нем, прислонившемся к скале на пляже, о крови, пятнающей его костюм и кожу, о глазах, пустых и лишённых всякой жизни. Последнее, что Бруно сказал единственному человеку, который когда-либо заставлял его чувствовать себя настоящим, а не чертовым винтиком в машине мафии, был какой-то резкий приказ, прежде чем он рванул в другом направлении без всякой оглядки. Одной мысли об этом было достаточно, чтобы сломить его. Буччеллати почувствовал, как слёзы, которые он сдерживал с той секунды, как они нашли тело Леоне, жгут ему глаза, почувствовал, как его тело сотрясается, почувствовал, как приглушенные рыдания срываются с губ, когда он зажал рот рукой. Он зажмурился, отступая к стене позади себя. Его не волновало, насколько грязной была ванная, что она, вероятно, испачкает его костюм Бог знает чем, он больше не мог стоять. Он не чувствовал себя таким разбитым с тех пор, как в семнадцать лет получил известие от какой-то медсестры, чьё имя он давно забыл, что его отец мёртв. Он не навещал своего отца почти месяц, вплоть до его смерти. Он был слишком занят, постоянно работая над каким-то заданием для Польпо. Настолько, что у него не было времени навестить умирающего отца. То же самое произошло с Леоне. В конечном счете, он порвал с ним, потому что их работа встала на пути отношений. Это было забавно, в каком-то жестоком смысле, как он продолжал совершать одни и те же ошибки, всегда заканчивающиеся смертью того, кого он любил.
Это было несправедливо. Он должен был остаться с ним, должен был найти способ всё уладить. Если им обоим было суждено умереть, они должны были иметь возможность провести последние пару месяцев вместе. Вместо этого всё закончилось ссорой, и всё потому, что Бруно был слишком чертовски упрям, чтобы позволить Леоне спасти его, даже когда он сам сделал бы всё, чтобы спасти его. И тогда, и сейчас. Его ебаный синдром спасателя, как назвал это Абаккио. Это забавно – иметь синдром спасателя и не иметь возможности спасти ни одного человека, которого он любил. Если Бог и существовал, Бруно думал, что у него нездоровое чувство юмора. Два человека в мире, о которых он заботился больше всего на свете, которые любили его безоговорочно, несмотря на то, что он был в полной заднице, умерли в одиночестве. И всё потому, что он был так обеспокоен тем, на какой бы дурацкой миссии, блять, он ни находился. Буччеллати подумал, что, возможно, он всё ещё жив, хотя бы отчасти, просто для того, чтобы быть вынужденным смотреть, как умирает Леоне. Жить со знанием того, что он едва не отправил любовь всей своей жизни на верную смерть. Это было похоже на какую-то испорченную форму кармы.
Тихие, сдавленные рыдания сотрясали его тело, рука всё ещё была зажата у рта на тот случай, если кто-то проходил мимо ванной и мог услышать его плач. Ему казалось, что он тонет в бассейне, наполненном его собственной виной, разбитым сердцем и истощением. Как бы болезненно это ни звучало, было почти облегчением знать, что он скоро умрёт, хотя бы для того, чтобы ему не пришлось долго так себя чувствовать.
Бруно не знал, верит ли он в рай или ад. Он не знал, верит ли он в какую-либо загробную жизнь, которая заключается в том, что он снова увидит тех, кого любит. Мысль об этом успокаивала. Небеса казались идиллической мечтой наяву, где он мог снова увидеть тех, кого любил, чтобы всё исправить. Или, по крайней мере, просто обрести покой. В идеальном мире он снова увидел бы Наранчу, Леоне и своего отца. Он бы всё отдал, чтобы в последний раз поговорить с Наранчей. Слушать, как он рассказывает о каком-то дурацком шоу, которое они с Мистой смотрели, пересказывая каждую деталь самым замысловатым способом, на который он был способен. Обнять его, сказать ему, что он гордится им, что он дорожит тем временем, когда знал его. Что ему жаль. Что он никогда не должен был внушать ему мысль о том, что мафия – это путь, по которому когда-либо следует пойти. Что Наранча заслужил жизнь, которая не закончилась бы в семнадцать.
Бруно бы сделал все, чтобы увидеть Леоне в последний раз. Обнять его, поцеловать, сказать, что ему жаль. Жаль, что расстался с ним. За то, что был упрямым ебаным мудаком. За то, что не поставил его на первое место, как следовало. За то, что позволил ему умереть. За то, что спас его от одной испорченной жизни только для того, чтобы бросить в другую. За тот факт, что он никогда даже не рассматривал возможность забрать его и убежать туда, где они могли бы быть в безопасности, счастливы и не умереть до своего двадцать второго дня рождения. В идеальном мире ничего этого не произошло бы. Они были бы счастливы и любили друг друга в какой-нибудь дерьмовой квартире, которую едва могли себе позволить, жалуясь на стоимость аренды и продуктов, или на что там, блять, жаловались нормальные люди в возрасте чуть за двадцать. Вместо этого Леоне умер в одиночестве, и это был только вопрос времени, когда Бруно постигнет та же участь.
И его отец. Ему так много хотелось сказать своему отцу. Он хотел сказать, что ему жаль, что он любит его, что он скучает по нему, что хотел бы, чтобы у них было больше времени. Что, несмотря на то, что он притворялся, что знает, что делает, несмотря на то, что люди смотрели на него снизу вверх, как будто он во всем разобрался, он по-прежнему отчаянно нуждался в своем отце. Ему было всё равно, если это звучало по-детски. Честно говоря, его больше многое не волновало. Он умирал, возможно, уже был мёртв, в промежутке между жизнью и смертью, едва сохранив остатки сознания.
Его родители никогда не были религиозны, по крайней мере, не так сильно, как другие в его маленьком городке. Из-за этого он никогда по-настоящему не задумывался о жизни после смерти. Он вообще никогда особо не задумывался о смерти, даже учитывая, насколько опасной была его профессия. Ему было всего двадцать. Хотя он полагал, что умрет молодым, он не ожидал, что это будет так рано. Бруно ожидал, что у него еще будет время. Время сделать то, чего он не знал, но что-то другое, чем прозябание в организации, которая положила конец столь многому, что он любил. Организация, за которую, в некотором смысле, он умер. Поэтично, предположил он.
Бруно был в лодке, он знал это, даже не открывая глаз. В детстве он провел так много времени в море, что мог бы распознать ритмичное покачивание где угодно. Чего он не знал, так это как, чёрт возьми, он туда попал. Всё, что он знал, это то, что в голове у него стучало, в груди пронзала боль, и болело всё, начиная с шеи и ниже. Когда он открыл глаза, он увидел Мисту, Наранчу, Джорно и Триш, окружающих его. Он не мог понять, почему они выглядели такими обрадованными, что он проснулся. Более того, он не мог понять, почему Наранча бросился на него, как только понял, что тот проснулся, и сжал его в объятиях, от которых стало ещё больнее. Он не мог понять, почему Миста улыбался, но выглядел так, будто всё равно плакал, и почему Триш суетилась вокруг него и оттаскивала Наранчу прочь. Ему потребовалась пара ошеломленных и сбитых с толку секунд, чтобы вспомнить всё. Когда он это сделал, ему показалось, что его ударили мешком с кирпичами, угрожая снова вырубить. Бруно не просто спал, он был мёртв. По-настоящему мёртв. И не только в течение пары часов перед встречей с боссом так, как Наранча, но и в течение нескольких дней. Дни, которые он провёл как ходячий труп. Он прерывисто вздохнул, почти с облегчением от того, что дышать было даже больно, потому что, по крайней мере, он наконец-то снова мог чувствовать.
– К-как? – он поперхнулся, собирая волю в кулак, чтобы заговорить. В горле пересохло и першило. Он не мог вспомнить, когда в последний раз что-нибудь пил.
– Честно говоря, я не знаю, – ответил Джорно, глядя на Бруно сверху вниз с облегчением в усталых глазах. Что бы он ни упустил, это явно заставило Мисту, Джорно и Триш пройти через ад. Все они выглядели более чем измученными, чем должен выглядеть кто-либо в их возрасте, – я подумал, что, возможно, реквием мог бы вернуть тебя. Я был прав.
– Ага! Безусловно! – сказал Миста, смеясь и придвигаясь немного ближе к Бруно. Лодка была слишком набита ими впятером, и теперь, когда в ней поселился Польнарефф, они больше не могли прятаться в черепахе, – как ты себя чувствуешь?
– Устал, – честно ответил Бруно. Он начал садиться, но боль в животе помешала ему двигаться слишком быстро. Он поморщился и обхватил живот рукой, – что я пропустил?
– Э-э, много всего, – ответил Наранча, по-прежнему игнорируя любые границы личного пространства. Некоторые вещи никогда не менялись, – они победили босса, а затем вернулись в Колизей, и Джорно вернул нас со своими новыми способностями стенда, а затем мы забрали твою спящую задницу и забрали лодку, и теперь мы возвращаемся на Са–
– Наранча, – голос Джорно был суровым, заставив Наранчу остановиться как вкопанного. Такая же реакция была у Бруно, когда он говорил таким тоном со своей командой. Он был бы впечатлен, если бы его мысли не витали за много миль отсюда.
– Мы едем на Сардинию? – спросил Бруно, заставляя себя сесть, несмотря на жгучую боль в животе. К счастью, Триш была рядом, чтобы поддержать его. Он слегка благодарно кивнул ей, прежде чем снова посмотреть на Джорно. Он больше не чувствовал себя главным, но ему было всё равно. Джорно выглядел так, словно знал, что делает. Так было с самого начала, чем больше Бруно думал об этом.
– Да, это так, – медленно сказал Джорно, – думаю, теперь я могу помочь Абаккио. Надеюсь, что смогу.
Бруно ответил не сразу. Он не мог. Вместо этого он прерывисто вздохнул и прислонился спиной к борту лодки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не мог сказать, были ли это слёзы облегчения, был ли он эмоционально истощен, или тот факт, что Леоне был мёртв последние два дня, снова поразил его. Чем дольше Бруно сидел там, полностью проснувшийся и полностью живой, тем больше у него было времени подумать о Абаккио. Он не мог избавиться от чувства, что во всём этом была его вина, что Леоне не был бы мёртв, если бы не он. Кроме того короткого момента в ванной после их побега с пляжа, у Бруно не было возможности по-настоящему подумать обо всём. Они слишком много двигались, сражаясь зубами и ногтями, чтобы остаться в живых и победить босса. Теперь не было надвигающейся гибели, ничто не таилось в тенях, чтобы привести их к неизбежному падению. Они победили. Более того, у них был способ вернуть своих павших товарищей. Бруно должен был почувствовать облегчение, и, честно говоря, он испытал его. Это не изменило гнетущего чувства вины и сожаления глубоко внутри его тела. Ему было всё равно, что они вчетвером увидели, как он заплакал. Это было последнее, о чем Буччеллати заботился, когда его мозг не мог перестать метаться между «мы можем вернуть его» и «в первую очередь, это моя вина, что он умер».
– Пожалуйста, – прошептал он. Его голос звучал так же слабо, как он себя чувствовал. Он не мог заставить себя взглянуть на свою команду, уставившись на свои окровавленные ботинки. В этот момент он даже не был уверен, чья это была кровь. Он прерывисто вздохнул и попытался успокоить свой голос, – пожалуйста, – повторил он, только чуть громче и увереннее.
Никто ничего не сказал. Джорно кивнул, Наранча мягко улыбнулся, Триш взяла его за руку, а Миста положил руку на плечо Бруно. Они выглядели так, словно не знали, что делать при виде того, как Бруно ломается, но никто из них не обращался к этому. Они просто позволили ему выплакаться, продолжая свое путешествие обратно на Сардинию.
При виде мертвого тела Леоне, уже находящегося в состоянии разложения из-за жары, Бруно почувствовал тошноту. На самом деле, он видел и похуже, когда дело касалось мёртвых тел. Черт возьми, за последнюю неделю он видел и похуже. Главное отличие состояло в том, что ни одно из этих тел не принадлежало мужчине, которого он любил, разлагающемуся, купаясь в крови и цветах. Буччеллати всё ещё не знал, верит ли он в Бога, но полагал, что должен был помолиться и поблагодарить его за то, что Абаккио всё ещё был там, где они его оставили. Кроме того, он подумал, что должен был помолиться и поблагодарить за то, что он вообще позволил душе Леоне вернуться в его тело. В конце концов, он мог только благодарить Джорно так много раз. Худший человек позволил бы Абаккио сгнить, особенно учитывая то, каким он был по отношению к нему. К счастью, Джорно не был худшим человеком. Он был хорошим, добрым и всем таким, чего не заслуживала такая организация, как Пассионе. Он сделал всё это ради высшего блага, чтобы свергнуть короля, недостойного своей короны. Леоне был жив, но это не означало, что он бодрствовал. Им пришлось тащить его через весь город, отыскивая первый попавшийся дешёвый мотель, в котором не стали бы задаваться вопросом, почему они таскают с собой спящего мужчину, выглядящего так, словно был на пороге смерти, вместо того, чтобы вернуться из нее. Им не потребовалось много времени, чтобы найти жилье. В Италии не было недостатка в захудалых мотелях, это было единственное, чему Бруно научился за всю свою жизнь в мафии. Как только они устроились в мотеле, где Леоне крепко спал на матрасе, который выглядел так, словно срок его службы подходил к концу, Буччеллати оторвался от его бока, чтобы принять душ. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему чистым. Почти неделя бегства оставила Бруно покрытым коркой грязи и крови. Несмотря на жалкое подобие напора воды и душ, который, казалось, очень нуждался в чистке, Бруно наконец почувствовал подобие покоя, когда вода и дешёвое мыло из мотеля потекли по его телу. С душем было много проблем, но он был, по крайней мере, благодарен за то, что вода была горячей. Тот озноб, который остался в его теле после пребывания в качестве трупа, оставил его под обжигающей водой. Он бы всё отдал за ванну, чтобы иметь возможность погрузиться в горячую воду, которая доходила ему до подбородка, и смыть с себя всю прошлую неделю, но он был готов довольствоваться журчащей струей воды, брызгающей ему в лицо. В конце концов, после душа Бруно почувствовал себя немного лучше. Не намного, но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя таким грязным, хотя, надевая костюм, он чувствовал, что это противоречит цели. Посмотрев в зеркало, лишь немного более чистое, чем то, что было в ванной комнате круглосуточного магазина, Буччеллати увидел кого-то, кто выглядел совершенно измученным. Он едва узнавал себя, волнистые мокрые волосы прилипли к лицу, глаза налиты кровью и покраснели от слез. Хуже всего было то, что это был не первый раз, когда он видел себя таким измученным и сломленным. Даже до смерти Леоне он слишком много раз оказывался по другую сторону своего собственного неумолимого взгляда. Еще до того, как ему исполнилось шестнадцать, он сбился со счета, сколько раз оказывался в захудалом мотеле, в ванной комнате незнакомца или даже в своей квартире, заглядывая глубоко в собственные глаза, пытаясь найти что-то, что не вызывало у него отвращения. Он не был уверен, сколько ещё раз он мог бы сделать это в своей жизни. Он достаточно раз сталкивался со смертью, чтобы привыкнуть к этому, но сейчас он впервые мог сказать, что полностью обманул её. Победа смерти была только вопросом времени, и он не мог ожидать, что Джорно будет рядом, чтобы воскрешать его каждый раз. Он не хотел этого ожидать. Он занимался этим восемь лет, всегда ожидая, что смерть настигнет его. На него наставляли оружие, наносили удары ножом и стендами, от которых он терял сознание или того хуже. Каким бы ужасным это ни было, большую часть его юности и юной зрелости это была практически повседневная жизнь. Он знал, что если вернётся в Неаполь и продолжит жить своей прежней жизнью, будет происходить то же самое. Он был обречён снова запачкать руки кровью, будь то его собственная или чья-то ещё. Бруно не мог игнорировать всю кровь, которая уже была у него на руках. Как он ни старался, он не думал, что когда-нибудь сможет смыть кровь Леоне и Наранчи со своих рук. Если бы он поступил по-другому, никому из них не пришлось бы проходить через травму смерти. Теперь они были более или менее в том же состоянии, что и он, борясь с последствиями своей смерти и возвращения к жизни. Вцепившись руками в края раковины, Бруно зажмурился и заставил себя дышать. Он не знал, как посмотрит в лицо Леоне, когда проснётся. Наранча не винил Бруно в его смерти, но Наранча был семнадцатилетним парнем, который равнялся на Бруно. С Абаккио все было по-другому. Его оставили одного, его убили на пляже, ударили о камень, засыпали песком, а затем снова бросили. Бруно даже не плакал, когда умирал, до тех пор, пока несколько часов спустя не остался один. В то время имело смысл, что он должен был разделиться и двигаться дальше, но оглядываясь назад… Это просто казалось холодным и неправильным. Леоне заслуживал кого-то, кто мог позволить себе открыто любить и оплакивать его. Леоне не хотел бы умереть вот так, в одиночестве и таком страхе, в каких был Бруно, когда он умер. Буччеллати не стал бы винить Абаккио, если бы тот проснулся и больше никогда не захотел его видеть. Бруно любил Леоне больше, чем мог выразить словами. Именно это делало мысль о том, чтобы остаться, такой ужасающей. Мысль о том, что Абаккио проснётся и возненавидит его, заставляла сердце болеть, но в то же время… Он посмотрел на своё отражение в зеркале. Ему не понравилось то, что он увидел. Бруно не был уверен, чего он больше боялся: того, что Леоне проснётся и возненавидит его, или того, что он проснётся и полюбит его так же, как любил всегда. Он больше не заслуживал его любви. Не тогда, когда из-за него его убили, а потом он просто сбежал. Впервые за восемь лет, когда Бруно смотрел на свое усталое и жалкое отражение в зеркале, он позволил себе сдаться. Он больше не хотел находиться по другую сторону своих собственных неумолимых взглядов, не хотел провести ещё одну ночь в захудалом мотеле, смывая с костюма смесь крови и пота. Он не хотел быть причиной ещё какой-либо боли или смерти, и при этом он не хотел умирать снова. По крайней мере, не таким ужасным способом, как раньше, оставляя его ходячим трупом. Не в первый раз в своей жизни Бруно поймал себя на том, что хочет просто быть нормальным. Теперь, когда иерархия Пассионе пала, это начинало становиться всё более реальным. Никому не было бы дела, если бы он ушел, не тогда, когда он, вероятно, был одним из самых высокопоставленных членов Пассионе, ушедших. Может быть, когда-то мысль о том, чтобы покинуть Пассионе, казалась далёкой мечтой наяву, мечтой, в которой они с Леоне могли бы убежать в закат, как в конце одного из тех пошлых романтических фильмов, Миста клялся, что они ему на самом деле не нравятся. Реальность, однако, была намного мрачнее. Реальность заключалась в том, что Бруно исчез и, моля Бога, чтобы Леоне обрел лучшую жизнь без него.
Буччеллати вышел из ванной через пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Это заняло больше времени, чем он надеялся. В голове у него был туман, а сердце, казалось, могло взорваться в любую секунду. Он не был до конца уверен в том, что чувствовал, только в том, что всё было не так, как надо. Он не мог отделаться от мысли, что совершает ошибку, какое бы решение ни принял. Он слишком много думал, до такой степени, что это заставляло его чувствовать нервозность и тошноту. Он просто хотел, чтобы всё это закончилось. Когда он, наконец, вошёл в комнату, Леоне всё ещё крепко спал на кровати, Джорно сидел рядом с ним на самом уродливом стуле, который Бруно когда-либо видел в своей жизни.
– Ты уверен, что он проснётся? – спросил Буччеллати, взглянув на Джорно лишь на секунду, прежде чем перевести взгляд на Абаккио. Ему всегда нравилось смотреть, как тот спит, хотя сейчас всё было по-другому. Он не лежал в постели рядом с ним, тихо похрапывая, свободно обхватив руками живот Бруно. Он лежал прямо на спине, выглядя так, словно ему самое место на больничной койке, а не в грязном мотеле. Джорно кивнул.
– Он был мёртв дольше, чем вы с Наранчей, – он сделал паузу, сдвинул брови и продолжил, – ну, физически. Наверное, я должен сказать, что его душа была вне тела дольше, чем ваша с Наранчей. Я думаю, что ей просто потребуется больше времени, чтобы полностью вернуться в его тело. Думай об этом как о коме.
Бруно подошел к краю кровати, присаживаясь на край. Он позволил своим пальцам погладить запястье Леоне, остановившись, чтобы нащупать ровное биение пульса. Он был теплым, что заставило Буччеллати мягко улыбнуться. Обычно Абаккио был словно пробегающий холодок. Бруно потерял счёт тому, сколько раз Леоне клал свои холодные руки на его затылок, чтобы напугать. В то время это раздражало, но теперь он мог добавить это к длинному списку вещей, которые, он был уверен, никогда больше не испытает.
– Как долго вы были вместе? – спросил Джорно, не сводя глаз с Бруно, который нежно поглаживал руку спящего мужчины между ними.
– Это было так очевидно? – Буччеллати усмехнулся.
– Немного, – Джорно пожал плечами.
– Почти восемь месяцев, – ответил Бруно, всё ещё глядя на Леоне сверху вниз. Если бы он закрыл глаза, он мог бы почти представить, что они снова в постели, что Буччеллати воспользовался моментом, чтобы полюбоваться своим парнем перед ним, прежде чем разбудить его на целый день, только для того, чтобы быть затащенным обратно в постель с невнятным бормотанием ещё десять минут.
Это были те мелочи, которых, как он думал, ему будет не хватать больше всего.
– Прости меня, – ответил Джорно. Бруно не был уверен, за что тот извинялся, не то чтобы он имел какое-то отношение к разрыву их отношений, это ведь всё из-за Буччеллати, но, тем не менее, он кивнул.
Посидев немного в тишине, пока пальцы Бруно выводили бессмысленные фигуры на запястье Леоне, он заставил себя посмотреть на Джорно. Он не был уверен, сколько у него осталось времени, пока Абаккио не проснётся. Как бы сильно он это ни ненавидел, он должен был продолжать двигаться.
– Мне нужно, чтобы ты знал… Меня не будет здесь, когда Абаккио проснётся, – сказал Бруно, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее и суровее.
Джорно приподнял бровь, глядя на Буччеллати в крайнем замешательстве.
– Ты… Что? Куда ты идёшь?
– Я ухожу, – ответил Бруно, намеренно сохраняя расплывчатость в своих ответах, – я больше не хочу этим заниматься. Я не могу.
Джорно выглядел примерно таким же растерянным, как Буччеллати и ждал. Бруно понял, что внешне он не подавал никаких признаков того, что когда-либо хотел бы уйти от той жизни, которую они вели, даже если всё, чего он хотел, это убежать и исчезнуть.
– Я предполагал, что ты заменишь Дьяволо.
Бруно сухо усмехнулся и покачал головой.
– Я бы предпочёл умереть снова, Джорно.
Джорно выглядел растерянным, его глаза расширились. Буччеллати вздохнул и снова посмотрел на Леоне, грудь поднималась и опускалась при дыхании. Бруно отдал бы всё, чтобы иметь возможность еще раз положить голову Абаккио на грудь, послушать биение его сердца, когда он спит.
– Я так больше не могу. Я не могу так жить, – пояснил Бруно, – я живу такой жизнью с двенадцати лет. Я не хочу умирать молодым. Снова, – он сделал паузу на мгновение, позволив своему большому пальцу переместиться с запястья Леоне на его руку, свободно переплетая их пальцы вместе. Он хотел, чтобы Абаккио мог сжать его руку, как в ту ночь на причале, хотя бы еще один раз, – и я не хочу, чтобы на моих руках была ещё чья-либо кровь.
– Ты уверен? – Джорно всё ещё выглядел потрясённым. Бруно поднял голову.
– Я никогда в жизни ни в чём не был так уверен, – он мягко улыбнулся и снова отвел взгляд от Леоне, – кроме того, ты был тем, кто победил босса. Это только и кажется правильным, что ты займешь его место. Если это то, чего ты хочешь.
Джорно помолчал, глядя на своего теперь уже бывшего капо, затем снова на спящего мужчину. Он медленно кивнул.
– Да, – еще одна пауза молчания, и Джорно продолжил, – могу я спросить, почему ты уходишь до того, как он проснётся?
– Ему будет легче, если меня здесь не будет, – просто ответил Бруно. Ему не нужно было обременять Джорно внутренней работой своего разума и тем, почему он чувствовал, что должен уйти, особенно когда он сам не до конца понимал это. Джорно не выглядел убежденным, но он ничего не сказал.
– Я могу ещё что-нибудь для тебя сделать?
– Нет. Ты и так многое сделал. Я чувствую, что должен спросить тебя, могу ли я что-нибудь для тебя сделать, – ответил он, покачав головой, – просто... Присмотри за всеми, хорошо? Скажи им, что я сожалею, что вот так ухожу.
Джорно кивнул, возвращая едва заметную улыбку Бруно.
– Я так и сделаю, – ответил он, поднимаясь со стула. Он бросил ещё один взгляд на Буччеллати и Абаккио, прежде чем двинуться к двери, – я дам тебе минутку.
С этими словами Джорно вышел из номера мотеля, тихо прикрыв за собой дверь. Бруно выдохнул, отводя взгляд от двери и оглядываясь на Леоне. Он выглядел таким умиротворённым, как будто ничто и никогда не могло причинить ему вреда. Буччеллати надеялся, что это правда. Больше всего на свете он хотел, чтобы Абаккио прожил долгую, счастливую жизнь вдали от мафии. Бруно был уверен, что Леоне уйдет, как только проснётся и поймет, что его больше нет и что Джорно всё равно главный. Буччеллати крепче сжал его пальцы, сжимая руку Абаккио. Он осторожно наклонился и прижался губами ко лбу Леоне. Его губы задержались на нём дольше, чем Бруно хотел, до такой степени, что он почти испугался отстраниться. Что-то глубоко внутри него говорило Буччеллати, что это будет последний раз, когда он его видит. Мысль об этом угрожала заставить его остаться, даже если он знал, что это к лучшему. Даже если его сердце кричало на него.
– Прости меня. За всё, – прошептал он, все еще касаясь губами кожи Леоне. В его жизни было много вещей, о которых Бруно пожалел, но, несмотря ни на что, Абаккио никогда не был одним из них. Единственное, о чём он сожалел, так это о том, как они расстались и за то, что привёл его к смерти, – я люблю тебя.
Бруно вернулся в Неаполь ровно на столько, чтобы собрать вещи, в которых он отчаянно нуждался. Осознание того, что было очень мало вещей, без которых он не мог жить, поразило его вскоре после того, как он начал собирать вещи. В конце концов, у него была только пара коробок и чемодан, набитый одеждой, которые он мог погрузить в свою машину, оставив все остальное кому-то, с кем ему не приходилось иметь дело. Ему было все равно, были ли остальные его вещи проданы, украдены или оставлены там пылиться. Всё, о чем он заботился, – это выбраться из города и убежать от воспоминаний, которые подстерегали его за каждым углом. Поездка до его родного города заняла всего около часа, но казалось, что между Неаполем с его преступностью, наркотиками и мусором, заваляющим улицы, и идиллической деревушкой на берегу океана, в которой Бруно провел своё детство, была целая жизнь. Он не был дома с тех пор, как ему исполнилось семнадцать. Он живо помнил тот день, когда навестил своего отца и сидел с ним на причале, пока его отец пил чай, а Бруно курил сигарету.
– Однажды они убьют тебя.
Буччеллати вспомнил, как сдержал смешок. Наименее опасной вещью в его жизни была никотиновая зависимость.
– Я знаю, папа.
Бруно вспомнил, как думал, что его отцу стало лучше. Ему больше не нужно было его инвалидное кресло, он мог даже выходить порыбачить на причале, не нуждаясь в чьем-либо сопровождении. Бруно впервые подумал, что его отец был на пути к полному выздоровлению от всех физических травм, которые были нанесены его телу пять лет назад. Месяц спустя Буччеллати задыхался от этих слов, стоя у могилы со слезами на мокрых от дождя щеках. Это было горько-сладкое чувство возвращения в дом его детства. Всё в маленьком коттедже хранило воспоминания об отце, большинство из них хорошие, лишь некоторые из них заставляли его сердце болеть. Какими бы болезненными ни были эти несколько воспоминаний, он предпочёл справиться с этой болью по возвращению в Неаполь. Чем дольше он думал об этом, тем больше ему становилось ненавистно продолжать путь, по которому он шёл последние восемь лет. События прошлой недели только усилили это разочарование. Первые несколько дней в коттедже его отца, хотя он предполагал, что теперь это был только его дом, были потрачены на удаление пыли, накопившейся за годы, наполнение холодильника и придание дому немного более пригодного для жизни вида. Он не жил в этом доме с тех пор, как был ребёнком, и посещал его недостаточно часто, чтобы в подростковом возрасте почувствовать себя здесь как дома. Как бы то ни было, он чувствовал себя чужаком, проведшим ночь в комнате для гостей, даже если эта комната для гостей была спальней его детства.
В конце концов, Бруно был вынужден отправиться в город за покупками. Ему не потребовалось много времени, чтобы повидаться со своими старыми одноклассниками, которые, по-видимому, провели последние восемь лет в небольшом сообществе, где большинство из них родились. Бруно полагал, что он тоже никогда бы не ушёл, если бы его не вынудили к этому в столь юном возрасте. Он не мог не оплакивать ту потерянную жизнь, хотя и знал, что это бесполезно. С той секунды, как он понял, что кто-то узнал его, было очевидно, что осуждающие взгляды будут преследовать повсюду, куда бы он ни пошел в городе. Слухи в таком маленьком городке, как его, распространились быстро. Все знали всех, а это означало, что все точно осведомлены о том, кто он такой, даже восемь лет спустя. Они точно знали, куда Буччеллати пошел в двенадцать, и он был уверен, что у них были свои собственные безумные теории о том, чем Бруно занимался последние восемь лет. Была колоссальная разница между обращением, которому он подвергался, идя по улице в Неаполе, и улицей его родного города. В Неаполе его уважали, боялись и даже в какой-то степени восхищались. Здесь на него смотрели сердито, делали выговор и даже прогоняли в закусочной, которую он часто посещал со своим отцом в детстве. Как бы ни было больно быть объектом стольких насмешек и страха, он ожидал этого. Это не означало, что было больно меньше. Бруно не ходил в город без крайней необходимости. Если бы не эти взгляды, то старик, который упаковывал его продукты, не сказал бы, что ему не следовало возвращаться. Если бы не эти взгляды, то женщина, которая обычно подходила и разговаривала с его матерью, пока Бруно играл на заднем дворе с её дочерью, не сказала, что его отцу было бы стыдно за него. Если бы не эти взгляды, то не было бы всеобъемлющей зависти, которую он испытывал к людям, которые стали нормальными, которым не пришлось жить в мире оружия, насилия, наркотиков и стендов, разрыващих людей на части и контролирующих время. Зависть была почти такой же сильной, как чувство ненависти. Бруно тосковал по той жизни, которую он потерял, где он мог расти со своим отцом, ходить в школу, может быть, даже в университет. Он мечтал о жизни, в которой у него были бы друзья его возраста, с которыми он мог бы проводить время. Друзья, с которыми он мог веселиться, пить и устраивать вечеринки или делать всё то, что положено делать двадцатилетним. Чем больше он мечтал об этом, тем более расплывчатым это становилось. Правда была в том, что он понятия не имел, на что похожа нормальная жизнь для него. Все, что он когда-либо знал, была мафия с тех пор, как он решил защитить своего отца той ночью в больнице. У него не было роскошной нормальной жизни, как у детей, с которыми он ходил в школу более десяти лет назад. В конце концов, ему не нужно было, чтобы люди в городе принимали его. Бруно больше не был невинным двенадцатилетним мальчиком, который собирал ракушки на пляже и помогал своему отцу расставлять сети и потрошить рыбу. Он знал это. Люди в городе знали, что он уехал, чтобы стать гангстером, что он вымогал, избивал, наносил ножевые ранения и убивал на протяжении последних восьми лет. Как бы ему ни было неприятно это признавать, они были правы насчёт него. У них было полное право ненавидеть его. Будь он на их месте, он бы тоже ненавидел себя.
Итак, Бруно старался держаться подальше от города, насколько мог. Он делал всё возможное, чтобы занять себя дома, будь то уборка, рыбалка, починка частей дома, которые были повреждены за эти годы, или пробежка трусцой по пляжу. Он никогда не был тем, кому нравились пробежки — честно говоря, до сих пор не нравились. Это был предлог встать с постели утром, пока солнце не стало слишком жарким, и пока кто-нибудь ещё не вышел на пляж. Буччеллати не был в плохой форме, ни на йоту, но он быстро понял, что есть разница между бегом изо всех сил, чтобы увернуться от пули или стенда, и бегом как хобби. Он ненавидел то, как колотило в груди, как болели колени, как песок, казалось, делал весь процесс в десять раз тяжелее. Единственной вещью, стоявшей между ним и жизнью, свободной от бега трусцой, был час утра, который Бруно провёл в отчаянии, думая о том, как же сильно он ненавидит бег, вместо того, чтобы думать о вещах или людях, которых, возможно, он оставил там, в Неаполе.
Каждое утро, после своей изнурительной пробежки, он садился на причал и смотрел на океан. Несмотря на то, что иногда Бруно чувствовал себя чужаком в собственном доме, он действительно чувствовал себя здесь как дома, компанию ему составляли морской бриз, песок и океан. Впервые за много лет Бруно чувствовал себя по-настоящему в безопасности, как будто его отец присматривал за ним. Это не меняло того факта, что с каждым днем он чувствовал себя все более одиноким. Он скучал по своей маленькой семье в Неаполе. Он скучал по тому, как Фуго и Наранча всегда были либо привязаны к бедру, либо вцеплялись друг другу в глотки. Он скучал по тому, как Наранча и Миста по очереди выясняли, кто больше всего разозлит Леоне. Он скучал по задумчивости Фуго, его пыхтению и закатыванию глаз. Он даже скучал по непрекращающейся перебранке стенда Мисты, хотите верьте, хотите нет. Больше всего на свете он скучал по Леоне. Это было легче игнорировать в течение дня, когда он мог найти, чем себя занять. Это было далеко не так легко игнорировать поздно ночью, лежа в тесной двуспальной кровати, которую ему отчаянно нужно было обновить. Единственный раз, когда он скучал по Неаполю, это когда не мог уснуть, что случалось чаще, чем ему хотелось признавать. Даже тогда он скучал не по Неаполю, а по Леоне. Засыпанию в постели Абаккио, просыпаясь с его головой, прижатой к груди, его длинные волосы, щекочущие щеки. В конце концов, Бруно знал, что все должно было закончиться так, как закончилось, но это не меняло того факта, что он скучал по нему. Когда-то он, возможно, фантазировал про себя о том, как забирает Леоне и убегает, возвращаясь в дом своего детства. Хотя это всегда было просто фантазией. Тогда, когда они всё ещё были вместе и относительно счастливы, Буччеллати не рассматривал возможность ухода из мафии, не тогда, когда это была единственная семья, которая осталась у них обоих. Однако он никогда не видел вреда в мечтах. Идея состариться с кем-то была романтической идеей, если не нереалистичной, особенно при их роде работы. Теперь это была фантазия по совершенно другой причине. Он ушёл из мафии и мог только предполагать, что Леоне сделал то же самое. Если бы они всё ещё были вместе, возможно, совместное бегство наконец стало бы правдоподобным. И всё же Бруно представлял себе жизнь с человеком, с которым он расстался, которого привёл к смерти и с которым он ушел, не попрощавшись. Было эгоистично даже думать о том, что какая-то дерьмовая сказка заканчивается с кем-то после этого. Чувство вины за то, как он всё закончил, всё ещё оставалось, но, в конце концов, Бруно должен был поверить, что поступил правильно. Леоне, наконец, мог двигаться дальше. Даже если он ненавидел Бруно всю оставшуюся жизнь, будь то за то, что он потащил его на смерть или за то, что бросил его перед тем, как тот проснулся, Бруно должен был убедить себя, что принял правильные решения. Особенно когда одиночество стало казаться слишком сильным.
К тому времени, когда Буччеллати полностью обустроился в своем коттедже, был июнь. Казалось, что потребовалось всё это время, чтобы просто освоиться, но теперь, когда он освоился, это начинало больше походить на его дом, а не на место, где Бруно когда-то жил. Он даже вернул лодку своего отца в рабочее состояние – подвиг, которым он особенно гордился сам. Буччеллати считал везением то, что она всё ещё была в основном функциональной и нуждалась только в настройке и нескольких новых деталях, которые, как он помнил, его отец показывал, казалось, давным-давно. Бруно решил, что с таким же успехом может продолжить наследие своего отца и продолжать заниматься рыбной ловлей. Ему нужно было как-то зарабатывать на жизнь. Не то чтобы он отчаянно нуждался в деньгах. Одной из немногих хороших вещей, которые произошли за последние восемь лет, была финансовая стабильность. Однако то, что он всю оставшуюся жизнь будет жить на деньги, заработанные в мафии, его не устраивало. Он думал, что лучший способ действий – это стать рыбаком, как это сделал его отец. Был также тот факт, что рыбалка была действительно единственным занятием, которое он умел делать. По крайней мере,
единственным законным занятием. На самом деле, для бросившего среднюю школу парня, которого все ненавидели, было не так уж много занятий, так что он смирился. Прошло совсем немного времени с тех пор, как Бруно вернулся домой после своей ужасной пробежки по пляжу, и он решил покататься на лодке. Он не планировал заниматься какой-либо серьезной рыбалкой, по крайней мере, ничего стоящего на продажу. Это было больше для того, чтобы выйти из дома на воду, позволить себе расслабиться на воде. В конце концов, он возвращался к расставлению сетей и обращал внимание на время суток, когда выходил в море, на прилив и всё, что влияло на количество рыбы, которую он мог поймать, а мог и не поймать, но это было последнее, о чем Бруно думал, когда планировал свой день.
Стук в дверь прервал его размышления после душа, когда он сидел на своей кровати, скрестив под собой ноги, и размышлял о прошедшем дне. Было странно, что кто-то оказался у его двери, но он не придал этому особого значения, решив, что это был один из пожилых людей, с которыми он связался в городе по поводу возвращения к торговле рыбой. В то время как большинство из них захлопнули дверь у него перед носом, пара уделила ему время, пусть и едва. Он бы предпочел позвонить, но многие пожилые люди в городе застряли в пятидесятых годах, они остановили свой выбор на визите, а не звонках если бы им было о чём поговорить. Буччеллати собрал свои всё ещё влажные волосы в хвост, хотя они все еще были слишком короткими, чтобы полностью укладываться в него. Бруно нужно было подстричься, но это было не то, о чем он беспокоился. Он мельком подумал о том, чтобы отрастить волосы, увидев, сколько времени потребовалось, чтобы они стали такими же длинными, как у Леоне, но решил этого не делать. Ему не нужно было давать людям в городе еще один повод коситься на него. Стук в дверь продолжался, становясь громче по мере того, как Бруно медлил.
– Я иду! – крикнул Буччеллати, хватая первую рубашку из кучи одежды, которую ему еще предстояло убрать, по пути к двери. Всё это время стук не прекращался. Если бы он не был так полон решимости войти в хорошие отношения со своими соседями ради продолжения бизнеса своего отца и облегчения своей жизни, он мог бы проклинать их и оставить ждать.
Бруно открыл дверь, ожидая увидеть там нетерпеливого старика, который либо скажет ему убираться к чертовой матери из города, либо заведёт жалкий разговор о том, что это повлечет за собой продажу рыбы. Он не был уверен, кого бы он возненавидел больше в тот момент. Буччеллати был не в настроении иметь дело с кем бы то ни было, тем более с кем-то, кто, скорее всего, устроил бы ему разнос только за то, что он живет в деревне, в которой родился. К большому удивлению Бруно, у его двери не было сердитого старика. Вместо этого стоял Леоне, прижав кулаки к бокам и стиснув челюсть. Он не был похож на того человека, от которого Буччеллати ушёл два месяца назад. Он выглядел так, словно не спал несколько дней, как будто даже не потрудился следить за своим видом. Его обесцвеченные седые волосы были собраны в узел, каштановые корни бросались в глаза на макушке так, как он никогда бы не допустил два месяца назад. Его глаза были тёмными, не прикрытыми тональным кремом, чтобы скрыть тот факт, что он спал не так много, как следовало бы. Он выглядел так, словно тоже похудел. На него было больно смотреть, вина и беспокойство пронзили сердце Бруно одновременно. Был ещё миллион вещей, которые Буччеллати хотел сказать, миллион вещей, которые он хотел спросить, но он не мог говорить. Когда он открыл рот, ничего не вышло, кроме потрясенного, заикающегося звука. Даже если бы он мог говорить, Абаккио не дал ему шанса что-либо сказать. Прежде чем Бруно смог заставить себя собрать воедино что-то связное, Леоне протиснулся мимо него в маленький коттедж, даже не потрудившись спросить, может ли он войти. Буччеллати сумел выйти из состояния шока, закрыл дверь за своим незапланированным гостем и повернулся к нему лицом.
– Пожалуйста, входите, – пробормотал Бруно себе под нос, не в силах сдержать саркастическое замечание. Неудивительно, что это только еще больше разозлило Леоне.
– Пошёл ты, Бруно. Пошёл ты, – он был в ярости, но имел на это право. Буччеллати знал это. Это не изменило того факта, что было больно слышать гнев, направленный на него за два месяца. Это слишком сильно напомнило ему о ссоре, которая привела их к расставанию, вплоть до позиций, на которых они стояли.
– Как ты нашёл меня? – спросил Бруно, не зная, что еще сказать, – я никому не говорил, куда иду. Даже... – он остановился как вкопанный. Упоминание Джорно сейчас не помогло бы его делу. Он был уверен, что одно упоминание о подростке разозлит Абаккио ещё больше.
– Возможно, я был никудышным полицейским, но я был полицейским. Я знаю, как найти кого-нибудь, если я действительно, блять, хочу, – Леоне издал глухой смешок и покачал головой, – даже если это мой засранец бывший парень.
Бруно прикусил губу. Он это заслужил.
– Кроме того… Ты не настолько непредсказуем. Не для меня. Я знаю, как сильно тебе здесь нравилось. Даже если бы я не знал точно, где это находилось.
Буччеллати тихо вздохнул. С его стороны было глупо думать, что никто не найдет его в родном городе, особенно Абаккио. Возможно, он никому не говорил, где именно вырос, но он должен был знать, что это будет первое место, где Леоне подумает поискать. Оставалось только найти его, что не могло быть так уж сложно, учитывая набор навыков Абаккио. Это была незрелая мысль – думать, что он сможет вечно скрываться от своей прошлой жизни, особенно учитывая, каким упрямым был его бывший. Когда до этого дошло, Бруно рассчитывал на то, что никто не захочет его найти, что они будут довольны тем, что забудут о его существовании и продолжат жить своей жизнью. Ему следовало бы знать лучше. Несмотря на то, насколько он был смущен внезапным приездом Леоне и как расстроен, видя его в такой ярости, Бруно должен был признать, что рад видеть его после столького времени. Даже после того, как они расстались, он привык видеть Абаккио каждый день, даже если это было натянуто и неловко. Последние два месяца без него были тяжелее, чем Бруно мог себе представить, теперь, когда Леоне стоял перед ним. Если бы Абаккио не был так явно взбешен, он бы преодолел пропасть между ними и обнял его, прижал к себе и притворился, что хоть раз в их жизни всё было хорошо.
– Почему ты здесь? – Буччеллати задыхался, его голос срывался с каждым словом. Он подавил желание найти утешение в объятиях Леоне так сильно, как только мог. Тот, скорее всего, оттолкнул, если бы он это сделал, и он не смог бы винить его.
– Это всё, что ты можешь сказать? – лицо Абаккио исказилось в чем-то болезненном.
Буччеллати отвел взгляд, слишком пристыженный, чтобы встретиться взглядом с Леоне.
– Я не знаю, что сказать.
– Господи, как ты думаешь, почему я здесь, Бруно? Мне действительно нужно это говорить? – Абаккио кричал, уткнув руки в бока.
Буччеллати молчал, по-прежнему отказываясь смотреть Леоне в глаза. Ему не нравилось, каким маленьким и пристыженным он себя чувствовал. Сочетание пребывания в доме своего детства и присутствия единственного человека в его взрослой жизни, который заставлял Бруно чувствовать себя настоящим человеком, превратило его в груду обломков. Он был не в состоянии поддерживать видимость силы и непоколебимости. Его не заставляли ставить благополучие мафии, или чего-либо ещё, если уж на то пошло, выше своего собственного в течение последних двух месяцев. Впервые в своей жизни Бруно был единственным человеком, о котором ему приходилось беспокоиться. За последние месяцы он немного утратил самообладание, его умение разделять людей сменилось рыбалкой, ремонтом дома и ноющими суставами во время пробежек по песку.
– Мне нужно, чтобы ты сказал мне почему! – голос Леоне лишь слегка дрогнул, когда он огрызнулся на него. Для любого другого это было бы незаметно, но для Бруно это было очевидно. Одновременное «за» и «против» того, что он знает его лучше, чем кто-либо другой, – какого хуя ты вот так ушёл? Я понимаю, что ты больше не хочешь быть в Пассионе после всего дерьма, через которое прошел. Ты даже исчезаешь с лица Земли ради всех остальных, но... – Абаккио прерывисто вздохнул, его глаза остановились на Буччеллати, – ты бросил меня. После всего, через что мы прошли, ты просто… Ты бросил меня.
– Я… Я не знаю, что сказать, – повторил Бруно, всё ещё отказываясь смотреть в глаза. Он не мог смотреть на Леоне вот так, не мог видеть боль в его глазах, не чувствуя, что вот-вот сломается. Вместо этого он позволил своим глазам зафиксироваться на столе в столовой напротив них. Если бы он закрыл глаза, то почти мог представить, как его отец сидит там, постукивая пальцами по деревянному полу, и рассказывает Буччеллати историю о своих первых рыбацких днях, задолго до того, как в него стреляли и он был прикован к инвалидному креслу. Бруно задавался вопросом, что бы сказал ему отец сейчас, после того, что казалось бесконечной ссорой между ним и его бывшим парнем. Наверное, сказал, чтобы Бруно перестал быть таким глупым, чтобы хоть раз в жизни прислушаться к своему сердцу, а не к голове.
– Ты можешь, блять, хотя бы посмотреть на меня? – потребовал Абаккио, опустив кулак на маленький столик, который Буччеллати держал возле двери. Ваза, в которой он держал ключи, загремела, заставив Бруно метнуть взгляд в сторону Леоне. Он всё ещё не мог говорить, всё, что он мог сказать, казалось недостаточным. Он не планировал, что этот разговор когда-либо состоится, что, возможно, было его самой глупой ошибкой на данный момент.
– Что ещё я должен для тебя сделать? Я рискнул всем ради тебя! Я оставил Пассионе ради тебя! Я, блять, умер за тебя! – Абаккио невесело рассмеялся, – и самое хреновое в том, что я бы сделал это снова, потому что, несмотря на то, как я зол на тебя, как я зол с тех пор, как ты, блять, бросил меня... – Леоне на мгновение закрыл глаза и вздохнул, отворачивая голову, – я скучаю по тебе.
Бруно наблюдал, как Абаккио поймал его отражение в зеркале над столом. Казалось, ему не понравилось то, что он увидел, но еще меньше ему нравилось смотреть на Буччеллати. Через секунду Леоне перевел взгляд на свои ноги, выглядя подавленным и эмоционально истощенным. Бруно знал, каково это.
– Насколько сильно это делает меня глупым?
– Это не делает тебя глупым, – ответил Буччеллати, наконец обретя дар речи, – это заставляет меня... – он на мгновение закрыл глаза и призвал на помощь все оставшиеся способности скрывать свои чувства, чтобы не сломаться, – это не имеет к тебе никакого отношения.
Леоне фыркнул и покачал головой.
– Верно.
Бруно всё ещё не мог подобрать слов. Редко бывали моменты, когда он терял дар речи рядом с Абаккио, но так много изменилось с тех пор, как они часами разговаривали ни о чем, находясь в объятиях друг друга. Казалось, это было целую жизнь назад.
– Ты можешь просто... Просто сказать мне почему? – спросил Леоне, когда стало очевидно, что Буччеллати не собирается говорить, поворачиваясь к нему лицом, – почему ты оставил меня?
– Я думал, так будет проще, – ответил Бруно, прекрасно зная, что Леоне не понравится такой ответ.
Как он и ожидал, Абаккио бросил на него недоверчивый взгляд, сердито прищурившись.
– Легче для кого? Потому что мне, блять, было нелегко!
– Я думал, ты сможешь двигаться дальше, если меня там не будет, ладно? – Бруно огрызнулся, достигнув своего порога, когда на него можно было кричать, не отвечая, – я думал, что если бы меня там не было, ты смог бы покинуть Пассионе и начать жить нормальной жизнью! Там, где тебе не нужно было смотреть на мудака, который порвал с тобой и из-за которого тебя убивали каждый день!
– Верно, – снова проворчал Леоне, качая головой, – ты знаешь, как чертовски тупо ты сейчас звучишь? Ты действительно думаешь, что я был бы против тебя из-за этого?
– Разве это не так? – спросил Буччеллати, скрестив руки на груди. Он не знал, почему он так защищается, но он мало что мог сделать, чтобы остановить себя.
– Нет! – ответил он, – я не сержусь на тебя за всё, что произошло, пока мы пытались убить босса. Блять, Бруно, я даже простил тебя за то, что ты порвал со мной.
– Конечно, – проворчал Буччеллати, саркастически кивая головой.
– Я серьёзно! Единственное, за что я злюсь на тебя, это за то, что ты бросил меня! – Леоне повторил, – я проснулся до смерти напуганный, а ебаный Джорно пялился на меня со своим глупым грустным лицом. К тому времени, как я понял, что, блять, происходит, он предположил, что ты уже на полпути обратно в Неаполь!
– Ну, тогда, может быть, тебе стоит разозлиться еще больше! – огрызнулся Бруно, его чувство вины начало брать верх, – может быть, тебе стоит, блять, возненавидеть меня! За то, что тебя убили, за то, что, блять, я… Бросил тебя! – он почувствовал, как дрожат руки, но ему было всё равно, чтобы остановить их, – знаешь, я не просто бросил тебя, когда ты проснулся. Я бросил тебя, меня убили, а потом... Потом, когда я нашёл тебя, я снова бросил тебя, и я даже не плакал.
Бруно почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Два месяца назад он бы прогнал их усилием воли, но сейчас ему было всё равно. Леоне уставился на него со смесью шока и боли. Буччеллати отвернулся, не в силах смотреть на него, когда слёзы потекли из глаз. Бруно начал жалеть, что не ушел куда-нибудь непредсказуемо, где даже Абаккио не смог бы его найти.
– Я не могу ненавидеть тебя, – пробормотал Леоне, скрещивая руки на груди, так что он практически держал себя в руках. Он редко выглядел таким уязвимым и обиженным, Буччеллати понял, что обе эти эмоции в последнее время были зарезервированы для него, – так сильно, как я хотел... И когда ты порвал со мной, и когда я проснулся и понял, что ты ушел… Я не могу. И поверь мне, я пытался.
Бруно шмыгнул носом и прижал ладонь к глазам, изо всех сил стараясь остановить слёзы.
– Может быть, тебе следовало стараться сильнее, – проворчал Буччеллати, – для тебя всё было бы проще, если бы ты двигался дальше и забыл обо мне.
– Это то, чего ты хочешь? – Леоне нахмурил брови.
То самое замешательство, которое он почувствовал в ванной мотеля на Сардинии, снова начало просачиваться в него. Он действительно думал, что Абаккио было бы легче, если бы его не было в его жизни, но это было не всё. Был также страх. Страх, что Леоне проснётся с ненавистью к нему, или страх, что он не будет ненавидеть его, даже когда должен. Это не имело смысла. Бруно ушёл, потому что не хотел, чтобы его ненавидели, но все равно хотел, чтобы его ненавидели. Может быть, он думал, что заслужил ненависть человека, которого любил больше всего, в какой-то жестокой форме наказания. Он не знал. От одной мысли о том свободном пространстве, в котором он был два месяца назад, у него в голове помутилось, как будто он сходил с ума. Бруно пожалел, что не мог разобрать, что он чувствовал тогда и сейчас, стоя рядом с Леоне и глядя на него снизу верх, не скрывая своего сердца. По правде говоря, Буччеллати не был точно уверен, почему он покинул Абаккио два месяца назад, кроме того, что он боялся. Это был первый раз в его жизни, когда он по-настоящему бежал, и он не переставал бегать с тех пор, как вернулся домой.
– Нет, – наконец прошептал Бруно, глядя себе под ноги, – но это то, чего ты должен хотеть.
– Да, но я уже порядком устал от того, что ты указываешь мне, чего я должен хотеть, – проворчал Леоне, в его голос вернулась часть гнева, – тебе следовало остаться. Я бы нашел способ смириться с тем, что ты снова бросаешь меня, если бы у тебя только хватило порядочности сказать мне «прощай». Так было бы не легче... За исключением тебя, может быть.
– Ты думаешь, что-нибудь из этого далось мне легко? – Буччеллати поднял глаза и свирепо посмотрел на Абаккио, – все в этом городе, блять, ненавидят меня, потому что знают, кем я был! Последние два месяца я был совсем один, и я знаю, что сделал этот выбор, но ни на секунду не делай вид, что это было легко для меня!
Бруно теперь кричал, но ему было уже всё равно. Внутри него скопилось слишком много сдерживаемого гнева, чтобы сдерживать его, особенно когда Леоне появился с единственным намерением поссориться с ним.
– Оставить тебя было самым трудным, что я когда-либо делал! Но я сделал это, потому что думал, что так будет лучше! – кричал он, его желудок скрутило узлом, – может быть, это была ошибка, но я сделал это не для того, чтобы причинить тебе боль!
– Да, но ты это сделал! – выпалил Абаккио в ответ, – и ты чертовски сумасшедший, если думаешь, что уход когда-либо был бы к лучшему! Не для меня или тебя!
Бруно открыл рот, чтобы возразить, но почти ничего не произнес. Он ненавидел то, как легко Леоне было видеть его насквозь, читать его как книгу.
– Не веди себя так, будто ты не скучал по мне эти последние месяцы. Я знаю тебя лучше, чем остальные.
Глаза Абаккио были со смесью ярости и уверенности, и Буччеллати даже не мог притворяться, что эта уверенность была неуместной. С тех пор как Бруно приехал в коттедж своего отца, не проходило и дня, чтобы он не скучал по Леоне. Он тосковал по тем дням, когда между ними все было хорошо, когда они проводили свои дни в объятиях друг друга, целуясь и существуя в пространстве друг друга, несмотря на то, что их жизни были наполнены хаосом. Абаккио сделал шаг к нему.
– Я нужен тебе так же сильно, как и ты мне. Ты даже не отрицаешь этого.
Бруно уставился на Леоне, не сводя с него глаз, чувствуя смесь гнева из-за того, что его так основательно обозвали, и душевной боли из-за того, что им пришлось провести первую встречу друг с другом за несколько месяцев, снова ссорясь. Он больше не хотел ссориться, не хотел занимать их те же позиции, что и несколько месяцев назад, споря о таких разных, но таких похожих вещах.
– Скажи, блять, что-нибудь! – плюнул Абаккио, сердито махнув в сторону Буччеллати, – прекрати стоять там с жалостливым видом и скажи что-нибудь, блять.
У Бруно не было слов, которых хотел Леоне. По правде говоря, у него вообще не было слов. Вместо этого он вернулся к тому, что знал лучше всего, к чему-то слишком знакомому, когда дело доходило до их ссор. Он сократил расстояние между ними, отчаянно обвивая руками шею Абаккио, притягивая его к себе в жарком поцелуе. Буччеллати ни на секунду не думал, что Леоне не ответит взаимностью, и впервые за долгое время он оказался прав. Тот даже не казался испуганным, как будто ожидал этого. Вероятно, так оно и было, возможно, он даже подзадоривал его. Это был далеко не первый раз, когда их спор заканчивался подобным образом. Он быстро перешел к движению вместе с Бруно, обхватив руками его талию, сжимая так сильно, что это почти причиняло боль. Буччеллати не возражал, на самом деле, ему это нравилось, и Леоне знал это. Одна из хороших вещей в том, чтобы целоваться со своим бывшим парнем во время жаркого скандала, заключалась в том, что Абаккио знал его. Не только эмоционально, но и физически. Леоне был единственным человеком, который по-настоящему знал Бруно, который мог разрывать его на части дюйм за дюймом, даже не прикасаясь к нему. Прошло совсем немного времени, прежде чем Абаккио перехватил инициативу и прижал Буччеллати к стене, так что его голова чуть не врезалась в зеркало рядом с ними. Каким бы безрассудным это ни выглядело, Леоне знал, что делает. Он всегда так делал. Как бы он ни был зол на него, Бруно знал, что он никогда на самом деле не причинил бы ему вреда. Несмотря ни на что, он доверял Абаккио, больше, чем кому-либо за всю свою жизнь. Это делало тот факт, что он причинил ему боль, ещё более болезненным. Они продолжали целоваться, горячо и отчаянно, Бруно держался за плечи Леоне, как за спасательный круг. Эта часть казалась слишком знакомой, что-то, что произошло бы несколько месяцев назад, даже если бы они не были в разгаре жаркой ссоры, хотя, возможно, он не был таким агрессивным. Буччеллати позволил увлечь себя в этот момент, позволив Абаккио крепко прижать его к стене своими бедрами, прижатыми к собственным, удерживая его на месте.
– Я всё ещё зол, – прошептал Леоне на ухо Бруно, от его горячего дыхания по спине пробежал холодок.
Буччеллати слегка усмехнулся, чувствуя себя незащищенным, несмотря на то, что был полностью одет. В такие моменты Бруно осознавал, насколько высок Абаккио, будучи вынужденным смотреть на него снизу вверх, когда они стояли рядом. Для Буччеллати было почти странно, что некоторые люди смотрели на Леоне и чувствовали себя запуганными, когда он был единственным человеком, с которым тот когда-либо чувствовал себя полностью непринужденно.
Даже когда Абаккио прижал его к стене, дотронулся пальцем до его подбородка, приподнял его голову, чтобы заставить посмотреть ему в глаза.
– Я знаю, – ответил Бруно, его голос был ровным впервые с тех пор, как Леоне ворвался в дверь.
Абаккио не потрудился ответить, вместо этого он снова прижался губами к Бруно. Это было так же знакомо, как страстно и агрессивно, соскальзывая в те рамки, которые они установили для себя несколько месяцев назад, прежде чем расстаться. Буччеллати не просто привык к тому, что Леоне вот так берет контроль в свои руки, он наслаждался этим. Когда они были в Пассионе, когда казалось, что Бруно контролирует всех и вся, такие моменты, как этот, были единственными, когда он мог немного ослабить контроль, не чувствуя себя виноватым. Сейчас... Это было просто знакомо. Они оба нуждались в некоторой фамильярности. Им не потребовалось много времени, чтобы поцеловаться на пороге маленького коттеджа, и Бруно захотелось большего. Он был так одинок в течение последних двух месяцев, но более того, он ни с кем не был все то время, пока они расстались. Мысль о том, чтобы быть с кем-то, кроме Леоне, казалась неправильной, как будто он изменял ему. Он не знал, был ли Абаккио с кем-то еще за последние пару месяцев, но ему было всё равно. Всё, что имело значение, это то, что он снова оказался в объятиях Буччеллати, целовал его с такой силой, что оставалось только покусывать его нижнюю губу, заставляя Бруно задыхаться и вжиматься в стену.
– На тебе моя рубашка, – прошептал Леоне ему в губы. Он даже не подозревал, что рубашка, которую он надел этим утром, когда-то принадлежала Абаккио, одна из немногих вещей, которые он украл у него, пока они встречались до такой степени, что она с таким же успехом могла принадлежать ему.
– Тогда возьми свои слова обратно, – пробормотал Бруно ему в губы, подавляя желание ахнуть, когда кончики пальцев Леоне скользнули вниз по его талии, под поношенную черную рубашку.
Словно в отработанном танце, Буччеллати поднял руки, когда Абаккио снял с него рубашку, отбрасывая ее в сторону, не заботясь о том, куда она упадет.
– Счастлив? – спросил Бруно, убирая руку с плеча Леоне и кладя ее ему на шею, пытаясь притянуть его к себе как можно ближе.
– Почти, – пробормотал Абаккио с той же сосредоточенностью в голосе, которая была у него во время ссоры. Без особых усилий он поднял Буччеллати, всё ещё прижимая его к стене. Бруно чувствовал себя невесомым, как будто оказаться в объятиях Леоне было самой легкой вещью в мире. Не похоже, что это был первый раз, когда тот поднял его во время поцелуя, чтобы прижать к стене или отнести в постель.
– Где твоя спальня? – спросил Леоне в рот Бруно.
Буччеллати успокоился, зафиксировавшись на месте, обхватив Леоне руками за шею. Тем временем Абаккио продолжал крепко держаться за ноги Бруно, прижимая его к своей груди.
– Вторая дверь направо, – пробормотал Буччеллати, без необходимости указывая головой в направлении коридора.
Дальнейшего обсуждения не было, только беспорядочные и неистовые поцелуи, когда Леоне, спотыкаясь, прошел по коридору в комнату Бруно. Было что-то такое странное в том, чтобы быть брошенным на кровать и оседланным в комнате, в которой он вырос, в которой он не спал регулярно с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. За последние два месяца он отремонтировал её как мог, чтобы она больше походила на комнату двадцатилетнего, а не двенадцатилетнего подростка, но всё равно это казалось странным. Он задавался вопросом, было ли это неловкое чувство тем, что испытывали нормальные люди, когда занимались сексом с партнёрами в своих детских спальнях, когда они забирали их домой на Рождество.
Оседлав ноги Бруно, Леоне снял свою рубашку, бросив ее позади себя рядом с кучей одежды, которую ему еще предстояло убрать. После этого всего встало на свои места. Несмотря на кардинальные изменения как в местоположении, так и в отношениях, все оставалось по-прежнему, как и несколько месяцев назад, когда они отказались от аргументации в пользу секса. Бруно знал, что одна из их многих, многих проблем заключалась в том, что они не обговаривали всё до конца, что они либо трахались, либо отказывались разговаривать друг с другом до тех пор, пока им не становилось всё равно. Как оказалось, изменилось не всё.
Сняв рубашку, Леоне наклонился ближе к Бруно, заправляя выбившуюся прядь серебристых волос за ухо. Бруно позволил Леоне взять себя за запястья, с легкостью расположив их над головой. Вскоре их губы снова скользили друг по другу, не так неистово, как раньше, но все еще нуждающиеся и отчаянные. Леоне прижал его к себе, одной рукой удерживая его запястья над головой, другая покоилась рядом с ореолом волос под его головой, давно выпавших из-за его попытки собрать их в конский хвост. Это было проявлением собственничества в лучшем смысле этого слова, как напоминание о том, что, что бы ни случилось, Леоне всегда будет знать его лучше всех.
Губы Леоне оторвались от губ Бруно, прижимаясь к его подбородку, челюсти, так далеко вниз по шее, как он мог добраться, не двигаясь. Бруно не потрудился сдержать вздохи, сорвавшиеся с его губ, не было смысла скрывать что-либо подобное. Он держал глаза закрытыми, позволяя Леоне взять управление на себя и задавать темп. Как бы то ни было, Леоне был доволен тем, что разрывал Бруно на части, кусал и метил его кожу так, как он это делал раньше, когда Буччеллати однажды пришлось бы замазать это достаточным количеством тонального крема, чтобы остальные члены банды не заметили этого и не поддались искушению посплетничать об этом у него за спиной. Это было приятным напоминанием о том, как всё было раньше, даже если Бруно был уверен, что те времена давно прошли.
– Чего ты хочешь? – спросил Леоне хриплым и более глубоким, чем обычно, голосом. Он просто вцепился зубами в шею Буччеллати, вызывая у того дрожь.
– Тебя, – было всё, что Бруно смог сказать, глядя на Абаккио, нависшего над его лицом. В Леоне было что-то такое, что превращало Бруно в бессмысленное месиво, когда они были такими.
– Что ты имеешь в виду под «тебя»? – поддразнил Леоне, наклоняясь невозможно ближе к Буччеллати, его губы тенью касались его губ, на самом деле не касаясь. Бруно доходил до того, что был в отчаянии, ему нужно было, чтобы Леоне прикоснулся к нему любым способом, который он считал нужным. Было недостаточно быть придавленным под ним, отчаянно смотреть вверх, когда Леоне удерживал его на месте, он хотел большего.
Буччеллати точно знал, что делает Абаккио. Они спали вместе больше раз, чем Бруно мог сосчитать, они точно знали, что нравится друг другу, либо путём обсуждения, либо методом проб и ошибок. Леоне знал, чего хочет Бруно, точно так же, как Бруно знал, чего хочет Леоне. Абаккио хотел, чтобы Буччеллати попросил трахнуть его, точно так же, как он делал это много раз до этого.
– Трахни меня, – взмолился Бруно, желая, чтобы он мог притянуть Леоне ближе, – пожалуйста.
– Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? – спросил Абаккио. Это была одновременно просьба о согласии и призыв к Буччеллати умолять, хотя бы немного. Бруно мог видеть это в глазах Леоне, смотревших на него сверху вниз со смесью похоти и осознания. Он слишком хорошо знал Буччеллати, знал, что тот сделает всё, о чём попросит его Абаккио, когда они вот так вместе.
– Пожалуйста, – повторил Бруно, позволяя своему мозгу отключиться на мгновение, пока он таял в объятиях Леоне. Всё, чего он хотел, это чувствовать его, однако Абаккио был готов предложить себя. Он так долго был одинок, что просто хотел снова что-то почувствовать, – я скучал по тебе... Скучал по этому... Пожалуйста. Мне это нужно.
Леоне ничего не сказал, но ему и не надо было. Он ослабил хватку на запястьях Бруно, понимая, что он оставит свои руки там, где положил их, невысказанными между ними. Буччеллати наблюдал, как он двигался вниз по его телу, время от времени целуя его кожу, его пальцы обводили кружево татуировок на загорелой коже.
Вскоре Абаккио снял с Бруно шорты и, не раздумывая, бросил их обратно вместе с рубашкой. Буччеллати чувствовал себя незащищенным, но наилучшим образом, с этим не было связано никакого беспокойства, только чувство понимания и безопасности, которое приходило всякий раз, когда Леоне оказывался у него между ног.
Остальная часть его одежды была быстро снята, после чего Абаккио разделся. Бруно думал, что если бы они когда-нибудь снова занялись сексом, это было бы что-то более мягкое и сладкое, но он бы принял и это, когда Леоне оседлал его, прижимая к кровати, целуя его так страстно, что на губах остались синяки. Они оба знали, что Буччеллати мог бы вырваться из его хватки в течение секунды, если бы захотел, но он не хотел. Не было другого места, где он предпочел бы оказаться, чем вжатым в свой матрас, изо всех сил пытаясь набрать воздуха, когда Абаккио снова наклонился для обжигающего поцелуя.
– В прикроватной тумбочке есть презервативы и смазка, – пробормотал Бруно, не очень тонкий намёк на то, что, по его мнению, Леоне тянул слишком долго.
Абаккио дразняще усмехнулся, сохраняя зрительный контакт с Буччеллати, когда тот потянулся через кровать и открыл ящик ночного столика.
– Ты же не позволял кому-то, кроме меня, трахать тебя, не так ли?
В нем было то собственничество, от которого внутри Бруно что-то загорелось. Он посмотрел на Леоне умоляющими глазами, как будто умолял его поверить, что он никогда больше не хотел быть ни с кем, кроме него. Буччеллати был проклят восемью месяцами секса с кем-то, кто любил его по-настоящему и всецело, мысль о случайном сексе, который у него был до того, как он был с Леоне, казалась ужасающей и отталкивающей.
– Нет, – ответил Бруно быстро и отчаянно, – я не хочу быть ни с кем другим. Только с тобой.
Абаккио дьявольски ухмыльнулся, наклоняясь близко к лицу Буччеллати. Как раз в тот момент, когда Бруно был уверен, что его снова собираются поцеловать, Леоне остановился, держа свои губы вне досягаемости Буччеллати.
– Докажи это, – прошептал он, горячее дыхание танцевало на губах Бруно.
Буччеллати напрягся, наклоняясь навстречу губам Леоне, целуя его так отчаянно и интенсивно, как только мог. Ему хотелось схватить Абаккио, притянуть его ближе, запустить пальцы в его волосы и держаться за него изо всех сил, но Бруно не осмеливался убрать руки с его головы. Вместо этого он сделал всё, что мог, чтобы встретиться с губами Леоне, поцеловать его так пылко, как только мог, находясь под ним. Было не так уж много, что он мог сделать с их нынешних позиций, и он полагал, что Абаккио знал это, спланировал это как таковое.
Несмотря на это, Леоне, казалось, был удовлетворен тем, что заставил Бруно изо всех сил пытаться дотянуться до его губ. Наконец он наклонился, целуя Буччеллати должным образом, вместо того, чтобы оставить его в отчаянном, задыхающемся беспорядке под собой. Он улыбнулся, так же озорно, как и раньше, когда оторвался от губ Бруно. Если бы Буччеллати не был в таком отчаянии, он бы больше думал о том, как приятно было снова видеть улыбку Леоне. В их худшие моменты он, по крайней мере, всегда мог рассчитывать на то, что Абаккио улыбнется во время секса. В свои худшие моменты Бруно чувствовал, что, возможно, это единственное, в чем он действительно хорош, когда дело касалось Леоне.
Абаккио пару секунд смотрел на Буччеллати сверху вниз, ничего не делая, кроме как изучая его глазами, полными вожделения. Его улыбка исчезла через пару секунд, выражение его лица стало более искренним, в глазах больше не было намека на игривое доминирование.
– Просто, чтобы ты знал... – он замолчал, облизывая разбитые поцелуем губы. Леоне медленно протянул руку и убрал прядь волос Бруно с его лица. Он молчал еще пару секунд, его пальцы пробежали по волосам Буччеллати, нежно поглаживая лишь мгновение. Это была та нежность, которой Бруно не ожидал, не тогда, когда он одновременно ожидал и приветствовал, что Абаккио вымещает на нем свой гнев в постели. Леоне переместил руку, положив ее на голову Бруно.
– Я тоже ни с кем другим не был. Я не хотел этого.
Буччеллати не знал, как ответить, не в состоянии сформировать связную мысль, не говоря уже о связном предложении. Абаккио, казалось, понял это, наклонившись, чтобы поцеловать Бруно в губы, первый нежный поцелуй с тех пор, как Буччеллати поцеловал его у двери. До сих пор всё было стремительным и отчаянным, как будто они боялись, что снова ускользнут друг от друга, если не вернутся в те позиции, в которых оставили друг друга. Однако на этот раз всё было по-другому. Леоне целовал Бруно медленно, страстно и сильно, как тогда, когда он поцеловал его в первый раз, когда они сказали «Я люблю тебя». Рука, которую он оставил лежать у головы Бруно, переместилась на щеку, большим пальцем проводя по его скуле, когда он целовал его, затаив дыхание.
Когда Абаккио отстранился, Буччеллати хотел что-то сказать. Что он скучал по нему, что он сожалеет обо всём, что он любил его, что угодно, но Леоне не дал ему шанса. Он был застигнут врасплох тем, как рука Абаккио провела по его щеке, медленно двигаясь так, чтобы он мог переплести их пальцы вместе, все еще оставаясь над головой Бруно. Буччеллати закрыл глаза, вспоминая ту ночь на причале, когда Леоне взял его за руку. Тогда он был мертв, и он все еще чувствовал тепло руки Абаккио, распространяющееся до самого его сердца. Сейчас он тоже это чувствовал. Это было слишком, заставляя его глаза гореть от слёз, которые он отказывался проливать.
– Ты всё ещё хочешь этого? – спросил Леоне, дыхание щекотало губы Бруно, когда он откинул голову назад.
– Да, – ответил Буччеллати, глядя на Абаккио, – да, всегда.
Леоне кивнул, запечатлевая последний, нежный поцелуй на губах Бруно, прежде чем снова уместиться между его ног. Буччеллати отчаянно ждал, что будет дальше, ничего так не желая, как почувствовать Абаккио внутри себя, отчаянно позволяя ему задавать любой темп, который он сочтет необходимым. Он думал об этом самом моменте, каким бы невозможным он его ни считал, больше раз, чем был готов признать за последние два месяца. Мысли о Леоне преследовали его наяву, особенно те, которые он проводил в одиночестве под простынями.
Абаккио был невероятно хорош в следующей части, разбирая Буччеллати на части кусочек за кусочком. Если бы у него было чуть меньше самоконтроля, он бы исходил только из этого. Это было бы у него не в первый раз. Однако он не был готов позволить этому случиться сегодня. Он не мог знать, будет ли это последним разом, когда они будут спать вместе, насколько он знал, в ту же секунду, как они закончат, то вернутся к своим старым привычкам, споря и отказываясь извиняться абсолютно за что бы то ни было. Если бы это было так, Бруно хотел извлечь из этого как можно больше пользы.
Леоне, казалось, наслаждался, наблюдая, как Буччеллати задыхается и стонет, его бедра двигаются вверх, превращаясь в ничто вообще. Он двигался так медленно, так чертовски мучительно медленно, что Бруно счел бы это садизмом, если бы не тот факт, что это было так невероятно приятно.
Буччеллати не был уверен, сколько времени это заняло у Абаккио, в его блаженном состоянии это могло занять от нескольких минут до нескольких часов, но достаточно скоро он почувствовал, как Леоне убрал пальцы, медленно и обдуманно. Абаккио знал, что он делает каждым своим движением. Если бы не тот факт, что Бруно крепко зажмурил глаза, он был уверен, что увидел бы понимающую ухмылку на лице Леоне.
Следующие несколько секунд тянулись мучительно медленно. Буччеллати не часто бывал нетерпелив, пока не наступали такие моменты, как этот, когда Абаккио располагался у него между ног, дразня его своим членом, едва касаясь. Достаточно скоро Леоне дал Бруно то, что он хотел, медленно, но верно входя в него. Буччеллати ахнул, чувствуя себя наполненным и любимым впервые за несколько месяцев. Это было бы неловкой мыслью, если бы не тот факт, что Абаккио активно притягивал Бруно ближе, поднимая одну из его ног, чтобы обхватить, все это время наклоняясь, чтобы прижаться губами друг к другу. Это было не так мягко, как раньше, более отчаянно и прерывисто, но всё так же страстно. На минуту, когда Леоне скользил внутри него, осторожно, не двигаясь слишком быстро, Бруно мог представить, что они вернулись в его пентхаус, занимаясь любовью после долгого, изнурительного дня, когда они отчаянно хотели оказаться в объятиях друг друга. Было так легко притворяться, что всё по-прежнему так, как было тогда, что они не только спали вместе сейчас, потому что не знали, как еще справиться со своими ссорами. Было легко притвориться, что это был еще один случай, когда они ничего так не хотели, как чувствовать друг друга близко и интимно, а не секс, который начинался со злости, перерастающую во что-то отчаянное и сбивающее с толку.
– Я скучал по тебе, – тихий голос Бруно дрожал, едва слышный, но этого было достаточно, чтобы Леоне услышал, губы всё ещё касались его подбородка. Впервые Буччеллати пошевелил рукой, но только для того, чтобы коснуться щеки Абаккио. Леоне, казалось, не возражал, если то, как он уткнулся лицом в ладонь Бруно, было каким-то признаком, – я так сильно скучал по тебе.
– Я тоже скучал по тебе, – ответил Леоне таким же мягким голосом, – я, я... – он замолчал, не сводя глаз с Бруно. Несмотря на все слова, которыми они обменялись, более резкими, чем хотелось бы Буччеллати, казалось, было еще больше недосказанностей.
– Пожалуйста, – прошептал Бруно, не дав Леоне шанса закончить предложение. Ему нужно было больше, чем просто, чтобы он был внутри него, нужно было, чтобы он пошевелился, притянул ближе и поцеловал, всё, что угодно, чтобы довести его до оргазма.
Абаккио просто кивнул, устраиваясь так, чтобы быть невозможно ближе к Буччеллати. Он убрал руку, которая лежала на его щеке, только для того, чтобы снова переплести их пальцы, крепко держа его руку и нежно сжимая её. Прежде чем Бруно осознал это, Леоне начал двигаться, пусть и еле-еле. Его бедра врезались в Буччеллати, вызывая небольшие волны удовольствия по всему телу. Чем больше он двигался, тем крепче Бруно сжимал руку Абаккио. С каждым кропотливо медленным толчком Бруно хотел большего, и Леоне был готов дать ему это, если только дать время.
В конце концов, их губы снова нашли друг друга, хотя Буччеллати не мог быть уверен, кто начал это. Это было совсем не так, как раньше, нескоординированно и нуждающе, в то же время сохраняя это же количество страстного желания. Единственное, чего всегда хватало их отношениям, – это страсть, которая была слишком очевидна, когда дело доходило до секса. Будь то секс на пляже в полночь, перепихон на скорую руку в бэк-офисе Libeccio, гневный секс вместо извинений после ссоры или напряженный момент, когда они не могли перестать шептать друг другу в губы, как сильно они любят друг друга, в их сексуальной жизни никогда не было недостатка в страсти. Это только казалось уместным, учитывая, какой напряженной и нестабильной была их жизнь так долго.
Бруно не думал, что продержится долго, но его это особо не волновало. У него месяцами не было секса, не говоря уже о чем-то настолько интенсивном. И все же, как бы нелепо это ни звучало, он вообще не хотел заканчивать. Он хотел, чтобы этот момент длился как можно дольше, чтобы иметь возможность чувствовать Леоне внутри себя как можно дольше, прежде чем их пути неизбежно разойдутся.
– Ты так великолепен в этом, – прошептал Абаккио, касаясь губами губ Бруно, – мне нравится наблюдать за тобой. Я люблю...
Буччеллати непреднамеренно прервал его стоном. Это была не только его вина, учитывая, что Леоне выбрал именно этот момент, чтобы глубоко войти в него. Бруно услышал, как Абаккио усмехнулся, по-видимому, довольный тем, что он всё ещё оказывал на Бруно такое же воздействие спустя столько времени.
Была попытка ответить, но изо рта Буччеллати не вырвалось ничего вразумительного, кроме сдавленного вздоха. Леоне уже должен был понять, что после слишком долгого поддразнивания и каких-то грязных разговоров наступил момент, когда Бруно превратился в отчаянную мешанину стонов и мольб. Он никогда раньше не жаловался на это, и Буччеллати решил, что по тому, как Леоне входил в него сильнее и быстрее, он не начнет сейчас.
Они продолжали на такой скорости некоторое время, Бруно задыхался и умолял под Абаккио, исторгая каждый стон из своего тела. Свободная рука Буччеллати через некоторое время добралась до спины Леоне, несколько непреднамеренно хватаясь и царапая бледную спину. Опять же, Леоне, казалось, не возражал, только продолжая трахать Бруно сильнее. Буччеллати внезапно почувствовал все большую благодарность за то, что у него нет соседей в радиусе мили. Это только дало бы им еще один повод ненавидеть его.
– Я... Я... – Бруно прерывисто вздохнул, не сводя глаз с Леоне. Казалось, он был на той же волне, что и Буччеллати, сжимая его руку изо всех сил, когда входил в него.
– Да, – прошептал Абаккио, – да, я тоже.
Это не заняло много времени ни у одного из них, чтобы кончить, Бруно первый, а Леоне немного отстал от него. Абаккио дрожащими губами целовал его во время оргазма, беспорядочно и пылко, в конце концов отказавшись от поцелуя и лишь постанывая ему в рот. Ударные волны оргазма накрыли его подобно приливной волне, голова запрокинулась назад, когда он кончил, а Леоне всё ещё был внутри него. Это был самый жесткий оргазм, который Бруно когда-либо испытывал, насколько он себя помнил, вероятно, с тех пор, как они в последний раз занимались сексом, если не до этого.
В конце концов, Буччеллати смог отдышаться и вскоре смог сформировать достаточно связную мысль. За то время, которое потребовалось Бруно, чтобы прийти в себя, Леоне вышел, но не убрался с Буччеллати, а только уткнулся в изгиб его шеи. Кое-что в жизни никогда не менялось, одна из таких вещей заключалась в том, что после секса Леоне был одним из немногих случаев, когда он был цепким. Бруно так много хотел сказать, так много вещей он хотел спросить, но в тот момент ничто не казалось подходящим.
Вместо того, чтобы что-то обсудить, он обнял Леоне за плечи, прижимаясь губами к макушке волос. Что бы ни произошло между ними, они разберутся с этим позже. Прямо сейчас всё, чего Бруно хотел, это лежать с Абаккио в своих объятиях, притворяясь, что между ними не было напряженности и трудностей, хотя бы раз в жизни.
Бруно не собирался засыпать, но было трудно не закрыть глаза и не задремать после своего оргазмового забытья, когда Леоне всё ещё прижимался к его груди. Он не был уверен точно, как долго он спал, когда проснулся. Всё, что Буччеллати знал, это то, что Абаккио больше не спал у него на груди. На мгновение, прежде чем открыть глаза, Бруно испугался, что всё это было сном, за которым последовала тревога, что это было не наяву, что Леоне пришел в себя после того, как Буччеллати уснул, и ушел навсегда.
Он был готов открыть глаза и увидеть то же пустое пространство, в котором просыпался каждый день, но вместо этого Абаккио лежал рядом с ним, уставившись в потолок, как будто изучал его. Бруно почувствовал облегчение, проснувшись не в одиночестве. Каким бы эгоистичным это ни было, он не думал, что смог бы справиться с уходом Леоне, пока спал.
Он прекрасно осознавал эгоистичную иронию этой мысли.
– Я не хотел засыпать, – Бруно протер глаза, прогоняя сон, подавил зевок и посмотрел в сторону Леоне, – который час?
Абаккио не встретился с ним взглядом.
– Думаю, чуть больше пяти. Я тоже уснул.
Бруно слегка улыбнулся.
– Ты всегда хотел спать после того, как мы занимались сексом.
Леоне издал что-то похожее на смех, но это было не совсем так. Помимо этого, он хранил молчание, не сводя глаз с потолка над собой. Как будто он ожидал, что это обрушится на него в любую секунду. Атмосфера напряженной неловкости, которая сохранялась, была чем-то новым для них. С другой стороны, это был единственный раз, когда они занимались сексом после расставания. Всё было в первый раз, включая неловкие комментарии там, где раньше были непринужденная беседа и смех.
Бруно взглянул на Леоне, руки которого были сложены на обнаженной груди, простыня натянута до талии, когда он посмотрел вверх. Ему не нравилось, что он не может прочитать его. Он не мог сказать, выражало ли его отсутствующее выражение сожаление или что-то совсем другое, но в любом случае, он не мог перестать думать о наихудшем сценарии. Когда нервы начали сдавать, Бруно повернулся на бок, чтобы полностью встретиться лицом к лицу со своим бывшим парнем. Абаккио не ответил на жест, но Буччеллати и не ожидал от него этого.
– Это была ошибка? – спросил Бруно, не в силах заставить себя говорить сильнее, чем он чувствовал. В этот момент он почувствовал себя таким же слабым, как за несколько секунд до смерти.
Леоне помолчал секунду, прежде чем ответить.
– Я не знаю. Может быть. Вероятно, – ответил он. Буччеллати ожидал грубой правды, но это не изменило того факта, что слышать это было больно, – но я не жалею об этом.
Бруно пару раз моргнул в замешательстве. Он не был уверен, в чем разница, но что бы это ни было, в голове Леоне это, казалось, имело смысл.
– Я пришёл сюда не для того, чтобы переспать с тобой. Я хотел получить ответы и наорать на тебя, а затем уйти точно так же, как ты бросил меня, – он на мгновение замолчал, зажмурив глаза. Всё, что Бруно мог делать, это лежать в тишине и чувстве вины, – я такой ебаный идиот.
– Леоне... – Бруно остановился, не позволяя нежному шепоту имени своего бывшего парня последовать за чем-либо ещё. Он не знал, что чувствовать, не говоря уже о том, что сказать. Всё было так запутанно и одиноко так долго. Он понятия не имел, способен ли он вообще все исправить.
– Ты был первым человеком, которого я когда-либо полюбил, – признался Леоне. Он шмыгнул носом и поднял руку, чтобы прижать её к глазу. До этого момента Бруно даже не осознавал, что тот плачет, – единственным человеком.
Глубоко в груди Буччеллати была боль, которую невозможно было игнорировать, как бы он ни старался. Так много всего между ними было разрушено либо той гребаной профессией, в которой они оказались, либо обстоятельствами их жизни, либо ужасными решениями, которые принял Бруно. Буччеллати хотел бы, чтобы они встретились при нормальных обстоятельствах, смогли влюбиться и встречаться как нормальные люди, а не как два подчинённых, находящихся под каблуком у мафии.
– Ты у меня тоже, – ответил Бруно. Его голос был едва громче шепота, он не мог говорить громче из-за страха, что его голос сорвется.
Леоне, наконец, перевернулся, ложась бок о бок лицом к нему. Это был не первый раз, когда они вот так лежали, далеко не в первый, но в то же время все в этом ощущалось так, словно принадлежало другой жизни. Они больше не были в квартире в Неаполе, цепляясь друг за друга с осознанием того, что следующий день может стать для них одним из последних. Они не были членами мафии, между ними не было иерархии, никакая опасность не маячила за каждым углом. Единственное, что теперь стояло между ними, – это их собственные ошибки и упрямство.
– Я рад, что ты пришел, – сказал Бруно. Его так и тянуло протянуть руку и прикоснуться к Леоне, но он не хотел переходить никаких границ. Это казалось безумной мыслью, учитывая, что они занимались сексом всего пару часов назад, но все же, – даже если ты в конечном итоге уйдешь, и мы больше никогда не увидимся. Я рад, что смог увидеть тебя в последний раз.
– Я не думаю, что смогу провести остаток своей жизни, не разговаривая с тобой. Я имел в виду это, когда сказал, что скучал по тебе, – признался Леоне. Он прикусил нижнюю губу, – если только... Если только это не то, чего ты хочешь.
– Это не так, – ответил Буччеллати почти слишком быстро.
– Тогда почему ты бросил меня? – спросил Абаккио. В его голосе не было злости, как раньше, просто замешательство, отчаяние и растерянность.
Бруно не хотел отвечать на этот вопрос. По правде говоря, он не был уверен, сможет ли вообще выразить словами, почему он ушел. Все свелось к тому, что он очнулся от смерти и ужаса. Его тошнило от одной мысли о том, в каком душевном состоянии он был.
– Я был напуган, – ответил Бруно. Это была правда, пусть и частичная.
– Из-за чего?
Бруно закрыл глаза, сжимая их так сильно, как только мог. Список вещей, которых он боялся, казался одновременно незначительным и многочисленным, – из-за того, что ты ненавидишь меня. Или... Или ты не ненавидишь меня.
Леоне раздраженно фыркнул.
– Ты понимаешь, что у этого нет никакого смысла, верно?
Буччеллати знал это, ему не нужно было, чтобы Абаккио говорил ему это. Он перевернулся в постели, открыл глаза и уставился в потолок, как Леоне делал раньше. Ему действительно казалось, что он может обрушиться в любой момент.
– Я не понимал, что делаю с тех пор, как проснулся на той лодке по пути на Сардинию, – признался Бруно, как Леоне, так и самому себе, – всё, что я понимал, так это то, что я устал, напуган и… Я хотел, чтобы с тобой всё было в порядке. И тогда с тобой всё было в порядке, а потом я испугался совсем по другой причине.
Буччеллати вздохнул, поднимая руку, чтобы откинуть челку. Она прилипла ко лбу, такая же грязная и спутанная, как и остальные его волосы. Он не заботился ни о чем другом, кроме как убрать её с лица.
– Я не знал, что ты собираешься делать или думать, когда проснёшься. Я думал, ты либо проснешься и возненавидишь меня за то, что я тебя убил. Я думал, может быть, ты никогда больше не захочешь иметь со мной ничего общего. И это напугало меня до чертиков.
Абаккио на мгновение замолчал.
– Чего еще ты боялся?
Бруно посмотрел на Леоне.
– Что ты проснёшься и посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. Как смотрел всегда, даже после того, как я расстался с тобой.
Глаза Абаккио расширились. Он выглядел застигнутым врасплох, как будто ничего не подозревал о том, как он, очевидно, смотрел на мужчину рядом с ним. Бруно, с другой стороны, не смог бы проигнорировать это, даже если бы попытался.
– Как это?
– Как будто ты любишь меня, – это был простой ответ, произнесенный тихо, но настолько громко, насколько Бруно всё равно мог выдавить. Слова были похожи на стекло, вылетевшее из его рта, со вкусом вины и крови на губах, – даже если я этого не заслуживаю.
– Не говори так, – ответил Леоне, слишком быстро, по мнению Бруно. Он не смог сдержать легкого раздражения, сорвавшегося с его губ, – серьёзно, не говори так, блять.
– А почему нет? После всего дерьма, через которое я заставил тебя пройти–
– Не мог бы ты, блять, заткнуться на секунду? – Абаккио прервал его, приподнимаясь на кровати. Буччеллати почувствовал, что Леоне сверлит его взглядом, но отказался встретиться с ним взглядом. Вместо этого он промолчал, уставившись в пятно на потолке, испачканное водой, – Бруно, я никогда не мог ненавидеть тебя. Конечно, я был чертовски зол на тебя, но даже после того, как я проснулся, а тебя там не было, я не испытывал к тебе ненависти.
Кровать сдвинулась под весом Леоне, подтянувшего ноги к груди и положившего руки на колени. Буччеллати заставил себя посмотреть на него боковым зрением. Он был намного более уязвимым, чем он когда-либо видел его, сидящим обнаженным со своими чувствами на груди. Пугающим было то, что Бруно делал то же самое, вероятно, впервые за все время их отношений. Это было столь же освобождающе, сколь и пугающе.
– И поверь мне, я пытался, – продолжил Абаккио, заправляя прядь волос за ухо, – блять, было бы намного проще, если бы я мог ненавидеть тебя, когда ты порвал со мной. Если бы я мог двигаться дальше и... Я не знаю. Нашел бы кого-то другого.
Мысль о Леоне с другим мужчиной заставила желудок Бруно сжаться от ревности. Однако озвучивать это было бы слишком эгоистично, поэтому он промолчал, вжимая голову обратно в подушку под головой.
– Хотя ты был прав насчёт другого. Я бы проснулся и всё ещё любил тебя, – Абаккио вздохнул и положил голову на руку, глядя в сторону Бруно, – хотя я не жалею об этом. Идти с тобой или... Любить тебя. Даже умирать. Можешь называть меня глупым или мазохистом, но я бы сделал всё это снова.
– Мы оба знаем, что из нас обоих мазохист тут только я, – пробормотал Бруно. Это была нерешительная попытка пошутить, чтобы немного смягчить напряжение между ними. Это сработало, если судить по тому, как Абаккио усмехнулся и легонько толкнул Буччеллати в плечо.
– Заткнись.
Бруно рассмеялся, пусть и совсем чуть-чуть, прежде чем заставить себя сесть. Он скрестил ноги под собой, достал подушку из-под головы и прижал к груди.
– Я не знаю, как всё так испортилось. Я не знаю, как я позволил Пассионе или... Или себе встать между нами, – Бруно плотнее прижал подушку к груди, прежде чем посмотреть на Леоне, – мне нужно, чтобы ты знал, что я не лгал, когда сказал, что, по-моему, было бы лучше, если бы я ушел, а ты двигался дальше. Это глупо, но я думал, что ты будешь счастливее. Это все, чего я когда-либо хотел.
– Не говори мне, что сделает меня счастливым, – ответил Абаккио более резким голосом, чем ожидал Буччеллати. Тем не менее, Леоне устроился так, чтобы его тело было обращено к Бруно. Он протянул руку через небольшое расстояние между ними, заправляя прядь волос Буччеллати за ухо. Дрожь пробежала по его спине. Он не осознавал, насколько изголодался по прикосновениям, пока Леоне не вернулся в его жизнь, – без обид, но я действительно не думаю, что ты очень хорош в понимании того, что сделает меня счастливым.
Бруно попытался рассмеяться, но получилось сдавленно. Он прерывисто вздохнул и опустил взгляд на подушку у себя на коленях.
– Леоне, я действительно всё испортил. Мне вообще не следовало расставаться с тобой.
– Дело было не только в тебе, милый, – рука Абаккио всё ещё лежала на волосах Бруно. Он переместил руку так, чтобы она обхватила лицо Буччеллати, его большой палец провел нежную линию по выпуклости его щеки. Между чувством вины, прикосновением Леоне и ласкательным прозвищем, это было слишком. Бруно чувствовал, как слёзы грозят вырваться из его глаз, и не был уверен, что сможет сдержаться, – я тоже облажался. Ты порвал со мной по уважительной причине. Это были наши ошибки.
– Но...
– Я серьёзно.
– Я знаю, но...
– Бруно, прекрати, – его рука снова переместилась к подбородку Бруно, наклоняя голову так, что он был вынужден посмотреть Абаккио в глаза, – я не позволю тебе провести остаток своей жизни, коря себя за то, что ты хотел разорвать отношения, в которых всё, что мы делали, это ссорились и занимались сексом. И да, мы любили друг друга, но... Блять, как, чёрт возьми, это должно работать в мафии?
Бруно вздохнул. Леоне был прав, но это не сильно облегчило чувство вины в его животе.
– Дело не только в этом. Это всё. Может быть, расставание с тобой было не самым худшим поступком в мире, но... Из-за меня тебя убили. А потом я, блять, бросил тебя. Не только в мотеле, но... Я бросил тебя на том гребаном пляже. Я даже не мог позволить себе заплакать. Я просто... Я сказал всем оставить тебя там. Мы так и сделали.
Абаккио молчал. Тишина, смешанная с мягкой, но твердой хваткой, которой Леоне держал Бруно за подбородок, была почти болезненной. Буччеллати испытывал искушение отстраниться, спрятаться или убежать, как делал это много раз, но он не мог заставить себя. Что-то заставляло его хотеть остаться, как бы страшно это ни было.
– Я прощаю тебя, – наконец ответил Леоне, – по крайней мере, я прощаю тебя за то, что ты бросил меня в мотеле. Ты был напуган и... Облажался. Но мне не нужно прощать тебя за всё остальное, потому что это была не твоя вина, и ты не должен просить прощения за это
Бруно открыл рот, чтобы возразить, но Абаккио продолжил.
– Что, блять, ты мог сделать? Ты понятия не имел, что Дьяволо будет там. И не похоже, что ты смог бы что-то сделать, как только я... – Леоне на мгновение замолчал, его хватка на подбородке Буччеллати немного усилилась, лишь на секунду, – умер.
Бруно знал унылый взгляд, промелькнувший в глазах Абаккио на эту долю секунды. Кроме Наранчи, они были единственными известными ему людьми, которые были мертвы – по-настоящему мертвы – и вернулись к жизни. Бруно едва позволял себе говорить о том, каково это – быть ходячим трупом, и если он знал Леоне, а он знал, то был уверен, что тот ни с кем не говорил о том, как он относится к смерти.
Это было отвратительно и пугающе. Хуже всего было то, что Буччеллати не помнил, на что была похожа другая сторона, и даже была ли она вообще. Он мог только представить, что чувствовал Леоне после стольких лет службы в католической школе, в которую его заставили родители.
Бруно позволил подушке, за которую он держался изо всех сил, упасть, решив вместо этого положить руку на бок Леоне. Он не мог сказать, кого он больше утешал - его или себя, но Абаккио, казалось, не возражал ни в том, ни в другом случае.
– Если бы ты остался и позволил себе скорбеть, все остальные могли умереть. Ты поступил правильно, – наконец закончил Леоне. На его лице была грустная улыбка, успокаивающая и горько-сладкая одновременно.
Бруно медленно кивнул, шмыгая носом.
– Что теперь?
Абаккио сначала ничего не сказал. Буччеллати мог сказать, что он прикусил внутреннюю сторону своей щеки, что, как он знал, он делал только тогда, когда нервничал.
– Я не знаю. Я просто... – Леоне выдохнул и убрал руку с подбородка Бруно, явно надеясь, что он больше не отвернется, чтобы положить ладонь на основание челюсти. Он вернулся к тому, чтобы провести большим пальцем по линии на его коже тем же успокаивающим способом, к которому Бруно когда-то так привык, – я не хочу потерять тебя снова.
– Я тоже этого не хочу, – ответил Буччеллати.
Мысль о том, чтобы снова быть с Абаккио, была далеко не такой ужасающей, как Бруно думал, что это может быть. Возможно, это было как-то связано с тем фактом, что они больше не были в мафии, больше не находились под каблуком организации, которая в конечном счете разрушила их жизни. Все их ссоры коренились в том, что между ними вставала работа. Они не могли победить, они никак не могли быть счастливы, когда существовали правила и миссии, а их жизни ежедневно подвергались риску.
Однако Бруно думал, что теперь всё могло бы быть по-другому. Самой стрессовой вещью, с которой они потенциально могли бы столкнуться в своей жизни сейчас, была бы перспектива того, как зарабатывать деньги, и это казалось настолько душераздирающе нормальным, что Буччеллати почти тосковал по этому.
– Тогда что ты хочешь делать? – спросил Леоне. В его глазах была доброта, которая, Бруно знал, предназначалась только для него. Он все еще чувствовал, что не заслужил этого, но больше не собирался спорить с этим.
– Ты мог бы остаться здесь со мной, – предложил Буччеллати. Это было больше похоже на мольбу, чем на предложение. Какая-то часть Бруно чувствовала себя эгоистично из-за того, что попросила Абаккио бросить свою жизнь и переехать в маленькую деревню, в которой он никогда не был до сегодняшнего дня, и всё потому, что он попросил его об этом, но все равно Бруно чувствовал себя оправданным. Здешние люди, возможно, ненавидели его, и он был уверен, что переезд к нему другого мужчины не помог бы этому делу, но Буччеллати в любой день предпочел бы такую жизнь Неаполю. Было значительно меньше шансов, что они будут вовлечены в какую-либо деятельность мафии, изолированную в приморской деревне, а не в паре кварталов от штаб-квартиры Пассионе.
Бруно не дал Леоне шанса ответить, прежде чем позволил своим нервам взять верх над ним.
– Ты не обязан, если не хочешь. Я бы даже подумал о том, чтобы вернуться с тобой в Неаполь или куда-нибудь совсем в другое место... Или... Я не знаю. Даже если ты на самом деле не хочешь снова быть вместе и просто хочешь, чтобы я был в твоей жизни, я был бы не против...
Абаккио заставил его замолчать, поцеловав его. Это было мягко и сладко, но всё же застало Бруно врасплох. Он тихо ахнул, едва успев закрыть глаза, прежде чем Леоне отстранился и улыбнулся ему.
– Ты сумасшедший.
– Да, мне говорили, – пробормотал Бруно, все еще застигнутый врасплох поцелуем.
– Мне поебать, где мы находимся. Я просто хочу быть с тобой, – ответил Леоне. Он сделал паузу на мгновение и слегка склонил голову набок, – хотя предпочтительно не в Неаполе. Так что...
Бруно усмехнулся. Впервые за несколько месяцев его сердце наполнилось, как будто на этот раз все могло обернуться для них хорошо.
– Я так сильно люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, – ответ Леоне был мгновенным, в его голосе не было ни душевной боли, ни меланхолии вообще. Буччеллати чувствовал себя легким и воздушным, чувство вины, которое когда-то овладело им, сменилось любовью и счастьем.
Это не меняло того факта, что чувство вины всё ещё оставалось. Он не думал, что это было что-то, что могло просто исчезнуть в одночасье, потому что они помирились, или потому что Леоне в данный момент цеплялся за него, как будто он был единственным человеком в мире. Хотя жить с этим было немного легче. Перспектива просыпаться каждый день не казалась такой одинокой и ужасной, если бы он просыпался рядом с Абаккио, зная, что получил его прощение.
По крайней мере, Бруно решил, что наконец-то может перестать убегать.
