Мякоть персика

Укун любил дразниться. И Макаку было трудно привыкнуть. Когда каждый раз чужие шутки заходили до комичного абсурда, и уже не поймёшь плакать или смеяться. Именно так Укун затащил Макака к дереву персиков бессмертия с немаловажной миссией поиздеваться. — Ты не будешь их красть? — Вопрос с подвохом, потому Макак уже видел, как ловкие руки Укуна собрали не меньше мешка. У этой обезьяны никакой совести. — Нечжа тебя прикончит. — Нечжи тут нет, — напомнил Укун. — Он вернётся. — Не скоро. Укун говорил столь уверенно, что Макак не видел смысла не верить. Честно, он бы не удивился, что прежде, чем прийти сюда, Укун убил где-то Нечжу во второй раз бессмертной жизни, а теперь как ни в чём не бывало крал с веток персики. Укун был ужасающе хаотичен, а Макака, что ужаснее, то привлекало. Ну разве не мелодрама. Укун развернулся, показывая наполненный персиком рот, который он легко почти целиком заглотил. Макак остался под впечатлением. — Ну так что? Ты будешь? — Укун вытер сок с края губ, принявшись тычать персиком в другое лицо. — Прекрати. Макак оставался непоколебим. Честно, то было сложно, когда персики выглядели взаправду сладко, переливаясь на солнце бархатной розовой кожей. Их запах маняще дразнил обоняние, а Укун — нервы Макака. И светился он ярко, так солнечно, что в желудке тянуло. Макак безрезультатно пытался убедить себя, что то не удовольствие. — Я уже сказал, меня не интересует бессмертность, — он хвостом отодвинул Укуна в сторону, бросив один из персиков тому прямо в лицо. И под издевательский смех, Укун упал на землю. Макак отвернулся терпеливо стараясь отвлечься, когда Укун имел над ним такую власть. Когда-нибудь Макак найдёт силы отомстить. — Я теперь липкий. Он обернулся на голос. Укун сидел в тени дерева, и сок персика красиво стекал по лицу на пальцы и ворот, пачкая. Разбитая мякоть валялась у него под ногами. Он потянулся, чтобы слизать капли сока, и у Макака пересохло во рту. Запах дурманящий, сладкий мешался с ароматом Укуна, а звук языка, проходящего между пальцев дразнил уши нарочно. Макака пробрало, и вспышкой позорное ощущение загорелось под рёбрами, ускользнув ниже. Он с трудом смог отвести взгляд, пряча алое щёк. — Прекрати, — хрипло выплюнул он. Макаку хотелось холодной воды, чтобы испить и облиться, сняв стянувшийся по телу жар. — Это мерзко. Укун издал неразборчивый звук. Склонив голову в бок, он наблюдал за Макаком, не представляя, какие метаморфозы приходилось тому проходить. Для Укуна всё было глупой шуткой. — Что, если нет? — С вызовом хохотнул он. — А, Макак? Что, если я сделаю так? Шесть ушей тронул звук терзаемой мякоти и глоток. Укун приложился губами к половинке персика и втянул сок, как из кувшина, облизнув после губы, облитые сладостью. Макаку хватило лишь звуков. Он не видел, что делал Укун, пытаясь вывести его из ума. Но, что б его, у этого черта выходило. Этот позор Макак уже не имел сил терпеть. Укун заскулил томительно-сладко в запечатлённый Макаком на губах поцелуй. Его действия застали врасплох — испугом отразившись в глазах, но в ответ Макак встретил пепельно-золотые Макака, налитые будоражащим под кожей нетерпением. Тихий стон украл тишину. Вздохи Укуна сменялись резкими охами и мурчанием, пока на шее, такой соблазнительной и открытой, Макак языком втягивал соки персика. Его поцелуи отмечали пропитанное, как сладкая вата тело, дрожащее в объятых руках. И у Макака сознание грозилось уйти, сменившись инстинктивно-звериным, как опьянённое. Это то, что творил с ним Укун. — Макак… постой… — он звучал умоляюще, и лежал раскрыто, податливо, откинув спину на дерево, а кожа в тени сияла, налитая соком. Даже если бы хотел, Макак не остановился. — Ты первый это начал, — почти рыкнул он, ухватив лицо за подбородок. Макак заглянул прямо в глубину пламенно дрожащих зрачков, в ней же растворяясь до последнего. — И ты не остановился, когда я просил. Макак поймал разочарованный вдох с губ Укуна и проник между них языком. Укун был тёплее и мягче сочнейшего персика, и хватался за плечи другого, ища очаровательно мило опоры. Макак любил его до безумия. С каждой насмешкой, которая теряла весь смысл, если стоило улыбки другого. Всё ради Укуна. — Я люблю тебя, персик, — шептал на ухо Макак, и под пальцами сжималось любимое тело. От этих чувств месть была только слаще. Укун откинул голову. Макак втянул носом запах кожи с груди, потерев пальцами вишнёвые косточки сосков. Укун был чувствительный под слоями одежд — его тело так и ныло о большем. Макаку нравилось дразнить в ответ, срывая мольбу жадную с губ. Он не мог контролировать это — Укун раскрывал в нём всё хорошее, но между тем и плохое. Обнажал его полностью, а Макак оголял тело дорогое в ответ, и припадал губами за ухом. Он безжалостно медленно проникал пальцами в соке персика. Горячо, влажно и липко. От этого ощущения куда приятней. Под тенью персикового древа, на божественном двору и отрекая всё богоугодное, Макак брал своего Укуна. — Не больно? — Чёрный хвост гладил щёку. И тела прижимались нуждающе. Укун сипло скулил ему в шею, дразня все шесть ушей. — Всё хорошо, — он улыбался, обнимая за шею. И тихо-тихо шептал, переплетая хвосты. — Продолжай, Маки. Движения от мягких до скорых, звериных. Поцелуи мешались — голосами и стонами, вздохами. Укун сплетал пальцы рук, чтобы ощутить глубже, ярче, потеряв окончательно голову. И Макак укрывал пелену его тела помеченными укусами. Голос Укуна уменьшался на всхлипы. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — и гаснул в губах другого. Макак был бесповоротно также влюблён. Дерево дрожало за ними, роняя спелые персики. Они оба были полностью омыты этим запахом, соком. И Макак прижимал тело, что содрогалось в блаженстве, наполненное им. Это была лучшая месть. — Нечжа нас прикончит, — Макак тяжело дышал, улыбаясь. — Если узнает, — хихикал, целуя его в щёку, Укун.