Глаза и уши

Я слышу, как Ромка кричит из коридора: «Пап, я с пацанами в футбол!», знаю, что он на бегу одевает кроссовки, прыгая на одной ноге и поправляя замявшийся язычок. Я закрываю глаза и вижу, как он лежит в канаве с перерезанным горлом. Потому что нечего поддаваться уговорам дворового быдла и уматывать с площадки за разрекламированными этим же быдлом сигаретами. Я чувствую как гнев заполняет меня изнутри, как становится трудно дышать, как он накапливается во мне и ещё немного — взорвётся вместе со мной. Я опускаю руки на ремень, цепляюсь за него большими пальцами и делаю глубокий вдох. Кажется, отпускает. Ромка возвращается взъерошенный, в отросших неподстриженных волосах зацепились ошмётки листьев, колени в смеси крови и грязи. — Откуда ссадины? — спрашиваю я, нахмурившись, пока гроза внутри меня не полыхнула молнией. — За мячом бежал. Поскользнулся на траве, — пожимает плечами он, наступая носком кроссовки на пятку, сбрасывая обувь в прихожей, не наклоняясь. — Колени промой! — кричу я ему в спину (гроза внутри разгорается всё сильней), но Маришка уже выплывает из ванной с пузырьком хлоргексидина в руках. Маришка сидит рядом со мной на диване, и я слышу в её трубке Марусин голос: «Мам, я ещё посижу у Милы, но Татьяна Львовна потом привезёт меня на машине и проводит до квартиры, ладно?». Я закрываю глаза и вижу как они с подружкой теряют сознание от передозировки где-то в подворотне. Как она оседает на заплёванный асфальт и светлые волосы смешиваются с грязью в луже. Я же сказал — домой в восемь! Какого лешего ей нужно у этой Милы ещё?! — Конечно, милая, позвони из машины, мы с папой спустимся к парадной, — улыбается Марина. Я глубоко вздыхаю и поглаживаю большим пальцем рельефный узор на ремне. Помогает. Я вешаю куртку на крючок в прихожей и слышу из кухни Ромкин голос. С досадой рассказывает он про неудавшуюся контрольную по химии. Вроде, и тема несложная, и уложился во время, а всё равно что-то пошло не так. Маринка утешает. Ромка водит пальцем по ободку большой кружки с чаем. Я закрываю глаза и вижу как он полночи мучает мессенджеры в телефоне. Телефон пиликает нехваткой заряда, нагревается от непрерывного пользования. Лучше б к контрольной готовился. — Это моя кружка, — первое, что говорю я домашним, войдя на кухню. — Когда ж ты стал таким собственником? — улыбаясь, целует меня в щеку Марина, а Рома смеётся. Маруся задувает свечи на торте и аккуратно снимает упаковку с подарка — стопка книг с раздражающе-кричащими обложками — Маруська довольна, они всей командой такие сейчас читают. Марина обнимает меня за плечи и улыбается: «А совсем недавно мы ей сказки читали…». Да, я хорошо помню, как читал Маруське сказку про принцессу в башне. Я слышал как она щебетала, что здорово быть принцессой и соглашался с ней. Закрывая глаза, я представлял её за решёткой самой высокой башни. Никто не сможет украсть её. В башне нет игрушек — она ничем не сможет пораниться. Внутри разливалось тепло. Рома свечи не задувает — к чему это баловство — но подарок рассматривает с восхищением — новые бутсы. Я слышу искренние слова благодарности. Закрываю глаза и вижу как он ломает себе ногу, очередной раз поскальзываясь на траве. Какого чёрта мы разрешаем ему заниматься этой дурацкой, бессмысленной игрой?! Я встречаю Марусю с гимнастики. Её провожает мальчик — я помню как заливалась соловьем Марина — такое золотце, его самбо выше этажом заканчивается на час раньше, но он дожидается Марусю, делает уроки в коридоре. — Здравствуйте, Анатолий Викторович! И до свидания! — улыбается мне мальчик с самбо этажом выше и отдаёт Марусе обруч. Его прощание я слышу, но, закрывая глаза, вижу как он набрасывает этот обруч ей на пояс, притягивает себе и насильно целует. Я мысленно желаю ему упасть и сломать руку по дороге домой. Я смотрю на часы. Где его носит? Маруся в прихожей накидывает плащ прямо на гимнастический купальник, уже тянется к обуви, но я резко появляюсь в коридоре с не менее резким вопросом: «А ты куда?». — Так тренировка же… — недоуменно отвечает Маруся и странно на меня смотрит. — Останься дома. Дождись брата. Маруся вздрагивает, снимает плащ, вешает его на крючок и возвращается в комнату. Хоть эта останется жива-здорова. До поры до времени. Рома, лежащий в канаве с перерезанным горлом. Рома, вытягивает на асфальте руку с переломанными костями — кости торчат во все стороны, прорывая кожу. Рому держит подворотное быдло — он избит так, что не видно лица. Все эти кадры проносятся передо мной, слово на плёнке старого фотоаппарата. Маруси пока рядом с ним нет. Пока. Хлопает входная дверь. Привычным шорохом слетают с ног сына кроссовки. Гроза внутри меня вспыхивает фейерверком. Ремень вылетает из шлевок со свистом — вместе с молнией внутри меня. Гроза грохочет — Рома кричит — молнии всё сверкают — визжит Маруся. Треск, вспышка — это, кажется, молния внутри меня попадает в дерево. Роман ударяется виском о край кровати. Кадры плёночного фотоаппарата сменяют друг друга с немыслимой скоростью — на задницу сына ложатся бордовые полоски, но потом они смешиваются, вместе с разбушевавшейся грозой. Я слышу как Маруся орёт в трубку мобильного: «Мама, там папа убивает Рому!», я слышу как еë вопль отлетает эхом от стен парадной, слышу как распахиваются двери соседей по лестничной клетке. Я, не закрывая глаз, вижу живого сына. Я всё сделал правильно. Я сберёг его. Я молодец. Но у меня больше нет сил. Я сползаю по стенке. Я закрываю уши. Я закрываю глаза.