Одна ночь и множество писем

      Это началось давно. Пожалуй, так давно, что Лахар уже не мог и припомнить сам. Когда? Наверное тогда, когда он случайно увидел заметку в "Магическом вестнике" о сумасшедшей дочери Джуда Хартфилия, которая сбежала из дома, чтобы примкнуть к "Хвосту феи". С его собственной точки зрения это было самым глупым поступком, который только можно себе представить. Девчонка слишком юна и взбалмошна, думал Лахар. А может быть чуть позже? Когда они с Дранбалтом готовили операцию по его проникновение в "Хвост феи"?       Лахар вздохнул. Вернее попытался, на миг ему показалось, что лёгкие обожгло, словно это был не воздух, а раскалённое железо.       "Хвост феи" всегда были занозой в заднице Магического совета. Сколько раз поднимался вопрос о том, что этих придурошных нужно лишить лицензии. Ну поднимался. Как поднимался, так и опускался. Почему-то каждый раз, когда Фиор оказывался на краю пропасти именно "Хвост феи" вытаскивали страну оттуда, не позволяя скатиться в бездну окончательно. Смешно, но даже Лахару приходилось пару раз голосовать за то, чтобы неугомонная "Хвост феи" и дальше оставалась в числе лицензированных гильдий. Смешно как же... Наверное, это какой-то чудовищный закон мироздания, просто он, Лахар, не знает о нём, и "Хвостатые" это что-то вроде последней стражи Фиора. Рухнет эта гильдия и страна сотрётся с лица земли. От этой мысли хотелось горько рассмеяться, ох если бы только не было так больно. Лахар зажмурил глаза, перед внутренним взором опять было её лицо.       – Даже сейчас... – прохрипел он и закашлялся, всё тело тут же свело болезненной судорогой.       Операция "Тэнрю" была сотни раз продумана, она должна была пройти без сучка́, без задоринки, но как всегда вмешалась случайность в лице одного тёмного мага, не понятно с какой радости облюбовавшего остров Тэнрю, и предовавшегося там приступам самоедства. Вот тогда Лахар узнал, что такое душевная боль. Боль, не приглушаемая ни алкоголем, ни словами друзей, ни даже чередой случайных женщин, так охотно попадавших в его постель. От алкоголя на утро тошнило, слова друзей казались глупыми и не уместными. Но больше всего его тошнило от самого себя, когда он выпроваживал очередную искательницу любви из своего дома, а вместе с тем и из своей жизни. Пожалуй, Дранболт был единственным, кто хоть как-то его понимал. Он приходил к Лахару, они выпивали по несколько глотков вина за здоровье магов, застрявших неведомо где, вместе с этим дьявольским островом и самым тёмным из всех тёмных магов. Потом обменивались парой десятков слов и расходились. Удивительно, но от этого ему и впрямь становилось чуть лучше.       Три экспедиции были организованы Магическим советом. Они проверили каждую милю акватории, они пытались даже спускаться под воду. Привлекали к поиску Тэнрю магов с задатками сенсоров. Но всё было бесполезно, что остров, что маги, оказавшиеся на нём, исчезли без следа, словно их и не было.       "Забудь" – говорили ему. Он бы и рад, да не мог. Ложился спать и видел во сне юную Хартфилию, вставал утром и ему казалось, что в каждой светловолосой девушке он вновь и вновь видит её. Это походило на какое-то не здоровое исступление. Он даже даже ходил к лекарям, пил лекарства, честно выполнял все их назначения. Вот только ещё бы это хоть как-то ему помогало. Лишь один, древний как полезное ископаемое маг-лекарь, сказал ему, что любовь не лечится, с ней лишь только можно научиться жить. И то не всегда. Он даже не взял деньги за консультацию как бы его не просил Лахар. И, кажется, он единственный, кто был прав.       Лахар понимал, что не возможно выжить если остров затонул. Это выходит вообще за все рамки здравого смысла, но он надеялся. Эта болезненная и безумная надежда день за днём жила в нём, заставляя его вновь обегать кабинеты, выбивая разрешения на очередную экспедицию. Он сам лично плыл на кораблях, отправляемых Магическим советом. Он должен был убедиться, что всё бесполезно. За эти годы он успел люто возненавидеть воду. Но всё равно именно он пропустил тот момент когда немыслимый остров, священная земля ещё более немыслимой гильдии, всё же вновь поднялся со дна. Не он... Опять не он...       Лахар попытался повернуться на бок. Не получилось. Он мог бы носить титул самого невезучего рунного рыцаря, пусть даже бывшего. Пожалуй, это было бы самым, честно заслуженным званием, но кажется, он не успеет получить даже его.       А ведь одна ночь была даже у него. Самая странная и самая памятная для него ночь. Это было позже, когда Люси Хартфилия проиграла на Магических из раз. Уставшая, униженная и потерянная, она хотела одиночества, убегала от своих друзей и согильдийцев, точь-в-точь как когда-то он сам. Лахар встретил её в каком-то невзрачном кабаке.       – Вам нужно вернуться к вашим друзьям, они ищут вас, – серьёзным и назидательным тоном сказал он ей. А ведь хотел сказать совсем другое, хотел подойти, поддержать, объяснить, что её вины не было, что всё это было жестокой манипуляцией нечистого на руку противника. Но не сказал. Словно бы хотел посмеяться сам над собой.       Что бы могла ему ответить любая женщина? Оскорбить, выгнать, крикнуть что-нибудь нелицеприятное. Но где любая, и где Хартфилия? Она словно почувствовала всё то, что он хотел, но не сказал. Она встала, подошла к нему и обняла.       – Спасибо...       И в её глазах не было ни тени сомнения, что он сейчас ей друг. Она не спрашивала, она просто это знала, чувствовала каким-то седьмым чувством. В тот день она таки изрядно напилась, рассказывала ему о своём детстве, о том, как потеряла мать, как изменился отец, как однажды решила, что жить так дальше не может. Потом вдруг решила танцевать и обязательно с ним. Лахар не умел танцевать, Люси умела, но была пьяна, вместе они составили самую колоритную пару на танцполе, но какая разница, если Люси смеялась? Ради одной её улыбки он был готов повторить тот танец от начала и до конца. Потом они бродили вдвоём по тёмным улицам, кажется, он говорил что-то о том как искал её тогда, а может быть и нет, сейчас уже сложно вспомнить. Она уснула на диване в его номере, а он до самого утра сидел рядом, слушая её дыхание и оберегая её сон.       Всё же "Хвост феи" была не простой гильдией, и тогда на Магических играх они в очередной раз доказали это всем, умудрившись вырвать победу буквально зубами, сместив бывших чемпионов. И заслуга Люси в той победе тоже была. Он смотрел и радовался как ребёнок, хотя вроде бы какая лично ему разница? Магический совет должен следить за порядком, а не болеть за победу любимой команды. Но что поделать, если даже он в первую очередь был всего лишь человеком?       Потом он писал письма, серьёзные и холодные. А Люси читала их и видела всё, что он не мог написать. Она отвечала тепло и по-дружески, каждым письмом согревая его сердце. Одна ночь и десятки писем... Пожалуй, в этом что-то есть. Видимо, это то, что он заслужил.       Лахар сплюнул кровь, накопившуюся во рту. Он умирал, бесславно и довольно-таки глупо. Магический совет не пережил нападения демона, это и впрямь глупо, но это факт. И он – Лахар, тоже не пережил. Ну пока-то он конечно ещё был жив, но это был вопрос лишь пары часов, а может и десятка минут. Лахар умирал, и вдруг сейчас, умирая, он понял, что не такой уж бессмысленной была его смерть. И он улыбнулся. Умирать с улыбкой лишь немногим легче чем умирать с проклятием на устах, но это уже хоть что-то.

***

      Ветер трепал светлые волосы с оттенком спелой ржи. Пусть, её сейчас не волновали ни причёска, ни даже внешний вид. Она пришла к другу, к тому, кто шёл против самого себя, открывая ей однажды своё сердце, и забыть это она не имеет права. Люси помнит.       – Пройдёте в ту сторону ещё три десятка шагов и по левую руку от вас будет его могила, – сказал смотритель кладбища, показывая направление. Дальше он не пошёл, за чем бы оно ему? У него есть работа, а остальное его не интересовало.       Люси подошла к могиле, положила маленький букетик ландышей, присела на корточки. Провела кончиками пальцев по выбитой на камне надписи.       – Здравствуй, Лахар, помнишь, я обещала, что научу тебя танцевать? Я не сдержала обещание. Не успела...       Одна ночь и множество писем: это так мало, но и так много если память хранит эти крупицы, не позволяя им исчезнуть в небытии.       – Я приду. Я обязательно приду к тебе ещё. А пока... Мне надо идти...       Девушка встала, чувствуя себя виноватой, ещё раз погладила его имя, выбитое на камне. Ей было пора идти, а он подождёт. Он всегда ждал её.