Моя жизнь после смерти

Мирай устало поправила выбившуюся персиковую прядь волос, вспоминая тягучую кроваво-красную копну. Даже глаза перестали напоминать холодную сталь клинка, превратившись в какой-то оттенок зеленоватой воды. — Эй, слабачка, если бы не твои родители, то ты бы никогда не попала в академию шиноби! — Закуро хищно скалится, становясь маленькой копией Кибы. Ничего жизнь потреплет его немного и научит помалкивать. Да и зачем ей, прости шинигами, учить жизни будущих личинок шиноби? Она девочка взрослая и плевать, что тело детское. Мозги, знания и некоторые умения при ней, а все остальное дело наживное. Выпендриваться перед малолетками, которые кунай нормально в руках не держат — это ниже ее достоинства бывшего капитана Анбу. Самое главное сейчас, что у нее достаточно сил даже, чтобы нехило потрепать Орочимару и остаться в живых. Других глобальных проблем не то что не привидится, даже не сигналит. — Закуро, уймись, — строго сказала Химавари, поджав губы. Девочка была причудливой смесью высокомерного Неджи и кроткой Хинаты. Тяжелый взгляд, длинные волосы, убранные в хвост кажется, что она типичный винтик системы в своем клане, но робкая нежная улыбка, которая редко появляется на детском личике, показывает, что от матери у нее такая же добрая душа. — Господин хокаге и госпожа главный ирьенин просили передать, что будут ждать у тебя в квартире после полудня для важного разговора. — Благодарю, Химавари, — Мирай уважительно склоняет голову перед девочкой, а после спокойно выходит из аудитории. Знаний новых она здесь явно не получит, а прогул отработает. На улице было шумно: кричали дети, громко разговаривали кумушки, гудел поезд. Люди сновали по улочкам счастливые жизнью, довольные спокойствием, подаренным седьмым хокаге. — Идешь как старушка, — добродушно заметил мужчина, протягивая данго. — Котетсу-сан, здравствуйте, — искренне улыбнулась Мирай, вспоминая молодого неловкого шиноби, который подкармливал ее сладостями и просто частенько звал ее в гости на посиделки, где присутствовали почти все будущие джонины Конохи: добрая Куренай миловалась с разгильдяем Асумой, хмурый Ибики травил анекдоты, над которыми смеялись Анко и Ирука, а жизнерадостный Гай звал тренироваться вяло сопротивляющихся Генму, Изумо и Котетсу. Они тогда были совсем еще молодыми, потрепанные войной и смертью товарищей, но не сломленные. — Почему как старушка? Воспоминания — это прекрасно, но не стоит забывать, что теперь ее видят не как девчонку-сироту, а достопочтимую дочь хокаге и госпожи главного ирьенина. Как бы она не стремилась наладить с ним отношения в этой жизни, все равно останется чужим ребенком. Слишком самостоятельным и достаточно «взрослым», но ребенком, у которого есть родители. Лучше бы ей не знать, что в той жизни он хотел удочерить ее — было бы проще сейчас смотреть на этого удивительно знакомого постаревшего мужчину, в глазах которого нет и капли узнавания. — Обычно только люди, пережившие войну и оставшиеся чудом живы, с ностальгией смотрят на наше общежитие, — веско заметил Котетсу, оглядывая здание. После войны его почти не ремонтировали: заделали трещины и дыры да оставили все как есть. Шиноби большего и не надо: крыша над головой, тепло, сухо и безопасно. После войны все пытались восстановить себя из пепла, научиться снова жить без кошмаров, смертей друзей и постоянных войн. Мирай хочется закричать во всю глотку, что она такая же разбитая. Что именно она бегала к нему после войны, ища поддержки в его объятиях. Что она хотела бы назвать его ласково — папа. Ткнуться носом в шею и заплакать горько-горько, зная, что он утешит и всегда защитит. — Наверное, я просто устала, — неловко улыбается Мирай, а на горло давит невидимый ошейник из тонких фуин, который не даст ей рассказать о прошлом. — Бывает, — кивает Котетсу ей в ответ. — Тогда я пойду. Хочу дочку сегодня навестить. Он медленно уходит, а Мирай заторможено заходит в подъезд и оседает на пол. Сегодня была годовщина ее смерти.