Nightmare

В этом мире уже давно не было должного спокойствия, и, когда Амбрелла была разорена, последствия приходилось пожинать до сих пор. Даже спустя 15 долгих и мучительных лет.       Леон пробирается сквозь полуразрушенные комнаты, следует указаниям Ханниган. Пыль после взрыва до сих пор не осела, затуманивает собой обзор. BSAA работают в соседнем здании, проверяют этажи, надеясь найти выживших. Но трупов было больше, чем казалось изначально.       Леон выдыхает, останавливается около очередного развала, ловит себя на мысли об усталости, неприятно окутывающей не только тело, что не получало отдыха уже около суток, но и мозг. Не успел мир отойти от трагедии в Толл-Оукс и Китае, как новый кошмар окутал США.       Леон проверяет помещение, обходит разрушенную комнату, отталкивает упавшие стулья, отодвигает столы, за которыми таились новые комнаты. Взгляд настороженно проходит от угла к углу, но натыкается на трупы, раскиданные повсюду после взрывов и бесконечных ударов. Подходит к ним медленно, наставляет пистолет на мертвых, отмечая абсурдность ситуации. Здесь все вперемешку: и обычные, просто желающие выжить, и зараженные, что стали жертвами распространение вируса. Но многие были ещё людьми, пытавшимися просто защититься.       Леон кривится от мерзкого чувства опустошенности внутри, но проходит дальше: сейчас нет времени на сожаление, ещё с десяток непроверенных этажей. Поэтому пролёт за пролётом проскакивают сам по себе, пока не слышится крик. Сначала это что-то звериное, наполненное яростью и ненавистью. Затем раздаётся звук сильного удара, стены и пол протяжно отзываются вибрацией, мелкие камни сыпятся на голову. Следом – человеческий крик, в котором отражается и боль, и отчаянье, и дикий страх. Леон вздрагивает, почти сразу же определяет примерное местоположение: пара этажей выше, где-то слева.       – Ханниган, здесь ещё есть выжившие. Срочно, отряд BSAA сюда. – Леон говорит быстро, перескакивает через несколько ступеней сразу, лишь бы успеть до того, как тварь рядом с людьми доберется до них.       – Вижу твои координаты, высылаю их BSAA. Они скоро будут на месте. Что происходит? – Ледяной голос Ханниган действует отрезвляюще, потом Кеннеди обязательно её отблагодарит.       – Ад. Тринадцатый этаж, здесь двое. До связи.       Когда Леон добирается до нужной точки, сердце падает в пятки. Он слышал крик, слышал, что он не один, мысленно понимал, кто там, но увидеть глазами – другое дело. Мерзкое подобие бывшего человека пытается дотянуться до ребёнка, забившегося в самый угол за недосягаемой пропастью. Лапы придавлены обломками потолка, тело извивается от боли, но длинный язык изворачивается подобно щупальцу, пытается добраться до маленького тела.       – Руби! – Истошный женский крик. – Отойди от неё, тварь!       Кеннеди не успевает предостеречь, как камень летит в монстра., ударяется о скользкую спину, язык бешено взмывает вверх, бьётся о потолок, хватается за торчащую балку, поддевает её, почти вырывая.       Женщина шумно выдыхает, её голова ударяется о пол, будто бросок занял слишком много сил.       Внутри неприятно холодеет. Леон кидается к женщине, накрывает своим телом, успевает защитить от нескольких тяжелых осколков, крепко попавших по спине. Сжимает зубы от боли, но не дрогнет.       – Помоги ей, – шепот едва слышен. Женщина совсем обмякла, совсем проваливаясь в забвение.       Опасность всё ещё рядом, хотя один человек почти спасён. Даже не поднимаясь, Леон выпускает очередь в заражённого – новый подвид, выведенный экспериментами. Детский крик смешивается со звуками выстрелов. Позволяет себе слегка выдохнуть, когда тело существа воспламеняется и сгорает, оставляя за собой лишь пепел, перемешавшийся с пылью на полу. Спина отзывается ноющей от каждого движения болью, но Леон всё равно поднимается, всего на мгновение задержавшись, чтобы проверить пульс женщины.       – Ты Руби, да? – Убирает пистолет, пытается вспомнить, как при нём Клэр общалась с детьми, но выходит откровенно плохо. Девочка молчит, и Леон едва сдерживает разочарованный вздох – Я знаю, тебе страшно. – Говорит медленно, старается быть мягче, поднимает руки в примирительном жесте. – Я не причиню тебе зла. Это твоя мама?       – Да, – она отвечает совсем тихо, следит за каждым движением Леона, сильнее вжимается в стену.       – Не подходи к краю только, поняла? – Кивок в ответ. – Щас придёт помощь, мы заберём вас отсюда. – Леон на секунду оборачивается, обеспокоенно вглядывается в фигуру женщины за спиной. Вытащить сам он её не сможет никак, да и ребёнку грозит опасность куда больше.       – А тебя как зовут? – Теперь Руби начинает говорить сама, а у Леона в груди приятно теплеет. Он поднимает взгляд на неё, старается улыбнуться мягче. Она так похожа на Шерри в детстве.       – Я Леон Кеннеди. Можно просто Леон, – и её светлые глаза отзываются любопытством сквозь страх. – Сколько тебе лет?       – Десять, – Руби не сводит с него взгляда, не смотрит в сторону матери. И он догадывается, почему. – А тебе?       – Чуть больше. Тридцать шесть, – он усмехается, когда замечает, как глаза девочки округлились.       – Так и не скажешь.       – Спасибо, – Леон осматривается по сторонам, выискивает в обломках мебели что-то покрепче и подлиннее. Пропасть между ними всё ещё угрожающе распахивает пасть, а взрывы в городе слышны из разных районов. Неизвестно, сколько ещё прилетит сюда, и успеет ли отряд.       Взгляд цепляется за завалившейся шкаф. Если Леона доски могут не выдержать, то Руби придётся пройти всего ничего, прежде чем он успеет перехватить её.       – Ханниган, где отряд? – Леон возвращает взгляд на Руби: она наклонила голову, явно заинтересованная разговором.       – Проверяю, – Леон напряженно вслушивается в стук клавиш, тяжелый вздох. – Плохие новости. На них напали. Они не могут прорваться к зданию через Б.О.О.       – Чёрт. Здесь ребёнок и мать её. Ладно, придумаю что-то, – Леон возвращается взглядом к замеченному шкафу, затем снова смотрит на Руби. – Послушай, я сейчас притащу сюда доску, тебе придётся перейти по ней. Высоты боишься?       – Я вообще ничего не боюсь, – И звучит это почти уверенно. В довесок своим словам утвердительно кивает, делает лишний шаг. Леон едва дёргается вперёд, стискивает зубы, резко одёргивает себя – нельзя пугать девчонку.       – Стой! Не двигайся пока, помнишь? – Снова кивок. – Хорошо. Я сейчас.       На душе неспокойно. Леон задерживает взгляд на Руби, спорит со своей интуицией, кричащей, что лучше не оставлять сейчас её. Взрывы снизу вынуждают повернуться в поисках доски, подойти к шкафу, пытаясь найти что покрепче и выломать, пока ещё не поздно. Но ничего не внушает доверия: не выдержит даже ребёнка.       Леон пинает камень под ногами, морщится, сжимает переносицу меж пальцев. Поиск выхода из ситуации даётся тяжело, зацепить не за что. Но далёкий шум на фоне, который должен стать уже совсем привычным за долгие годы работы, всё больше раздражает. Скрежет за спиной неожиданно смешивается с криком, больно бьёт по ушам.       – Руби! – Леон разворачивается сразу, достаёт пистолет, пока новая тварь нападает из окна. Рука не дрогнет, когда палец жмёт на курок, попадает в голову, разбрызгивая жидкость, напоминающую кровь, по стенам. Внутри холодеет от ужаса. – Черт! Руби!       Сердце предательски сжимается, стучит где-то у горла, пока испуганный взгляд обращается только к нему. Леон старается проглотить ком, пока руки непослушно дрожат.       – Это… оно сделало? – Труп рядом вспыхивает, обращается в пепел. Руби кивает. Она держится за плечо, давится слезами, тихо всхлипывает ни то от боли, ни то от страха.       – Ты уверена? – Леон сжимает пистолет в руке, тяжело выдыхает, качает головой, отбрасывает все идеи, что посмели прийти ему в голову. Они звучат правильно, но слушать их – потерять маленького человека. Даже если это уже неизбежно. – Мы что-то придумаем, слышишь?       «Ты уже ничего не придумаешь».       Взгляд мечется из стороны в сторону. Леон в растерянности, пытается найти выход из ситуации, в которой едва ли уже возможно что-то изменить. Он знал, вакцины ещё нет.       – Я стану такой, как они? – Голос Руби надламывается. Уже слышны тихие хрипы, от которых душа скрипит в отчаяние. Леон убирает пистолет в кобуру, качает головой.       – Что-то придумаем. Я рядом, – сглатывает очередной подступивший ком, пальцы леденеют, а пистолет неожиданно тяжелеет в кобуре, будто просит воспользоваться им.       Глаза Руби белеют медленно, покрываются пеленой, которую Леон узнает из тысячи. Она смотрит уже едва узнаваемо, но продолжает держаться за раненное плечо, пока вирус не забирает её сознание окончательно.       Леон не двигается, смотрит в упавшее тело, кладёт ладонь на пистолет, сжимает, готовый в любой момент выстрелить. В голове мольба, чтобы всё оказалось просто ночным кошмаром. Но Руби дёргается в агонии, поднимается резко, кидается в его сторону. Выстрел слышится в ту же секунду.       Леон вздрагивает, закрывает на мгновение глаза, чтобы не видеть, как воспламеняется труп. Клянётся, что успел в последний момент увидеть страх и боль в её глазах.       Это был слишком громкий выстрел даже для него. Спасая от одной проблемы, не смог уберечь от другой.       Следующие полчаса проходят как в тумане. Его задача – вывести выживших, помочь прибывшему отряду, сделать всё, чтобы жертв больше не было, особенно таких глупых. Машины скорой бесконечно дежурят по городу, сирены не затихают несколько часов, хотя угроза начинает покидать город.       Леон останавливается около отряда, всматривается в проходящих мимо людей, сжимает пистолет слишком сильно. Каждый сегодня что-то потерял, окунулся в кошмар, который он сам проживает уже пятнадцать лет.       Оружие отправляет в кобуру. Леон обменивается взглядами с командиром Дельты, качает головой, проходит мимо машин с реанимаций, взглядом цепляясь за людей.       – Как она?       Врач оборачивается, отрывается от быстрых записей, кидает взгляд на подошедшего к нему Леона, а затем на женщину сбоку. Качает головой.       – Несколько переломов, подозрение на сотрясение и по мелочи. Ей ещё повезло, случаи были хуже, – врач качает головой, снимает очки, протирая их. – Эта вроде последняя отсюда.       Леон кивает, всматривается в знакомое лицо. Он хмур и едва может сосредоточиться на мире вокруг, хотя следит за сборами врачей, готовящихся отправить очередную жертву в больницу. Руки неприятно дрожат, приходится убрать их в карманы куртки, спрятать.       – Ты… спас её? – Голос слаб, тих, но Леон слышит его как никогда чётко. Он сжимает губы, чувствует, как тремор усиливается, заставляет и сердце неприятно дрожать. – Где Руби?       – Простите, – Леон вторит её интонации. Чувствует, что если скажет громче, обязательно сорвётся.       Делает шаг назад, будто боится, что его сейчас ударят. Но женщина молчит. Смотрит неожиданно пустыми глазами, хочет что-то сказать, но губы дрожат, и она отворачивается, закрывая глаза. Прежде, чем двери скоро закрываются, Леон успевает заметить слёзы, стекающие по щекам, и отходит дальше, чтобы не мешать работать.

***

      Кошмары были привычны, зачастую показывали одно и то же. Обычно или полицейский участок, в котором каждый хочет схватить за горло, укусить, съесть заживо, или Ада, летящая в пропасть, пока он пытается из последних сил удержать её, зная, что уже ничего нельзя исправить. Последние несколько месяцев его преследовал Толл-Оукс и Китай, в котором то и дело мелькали знакомые силуэты, алая рубашка среди бесконечной толпы заражённых, пытающихся ухватить за шиворот, утащить вниз. Сегодня же уставшее сознание не переставало показывать ребёнка с голубыми глазами и русыми волосами, неумолимо хватающегося за возможность остаться человеком.       Это было невыносимо.       Леон просыпается, стоит картине пойти по знакомому сценарию уже в третий раз. Тело ноет от боли и усталости, но мозг сопротивляется сну, подкидывает страшные картины. Злится из-за каждого кошмара, что неугомонно преследует его всю ночь; злится из-за неожиданно душной квартиры; злится из-за давящего чувства одиночества.       Поднимается резко, скидывает одеяло на пол, открывает окно, чтобы впустить больше воздуха в небольшую спальню. Леон взъерошен, раздражён и чувствует себя мерзко, будто кровь того ребёнка только на его руках.       После возвращения домой, он провёл в душе ни один десяток минут, отмыл каждую пылинку, попытался стереть невидимую кровь с рук, будто это поможет избавиться от воспоминаний об испуганных глазах и слезах на щеке, смешивающихся с пустотой во взгляде матери.       Сейчас же он жаждет другого способа отвлечься, хочет оставить всё это позади, забыть хотя бы на время, утопить в алкоголе, хотя знает, что это уже не помогает.       Стакан за стаканом уходят быстро, позволяют ему ненадолго забыть те чувства, что съедают изнутри слишком сильно, но не избавиться совсем. И хоть мир теперь кружится под влиянием градуса, сердце продолжает тоскливо изнывать, извиваясь от пожара внутри.       – Леон? – Знакомый голос из-за спины заставляет вздрогнуть. Он выдыхает медленно, опускает ещё полный стакан на стол, закрывает глаза ненадолго, будто пытается избавиться от очередного ночного кошмара.       – Ада. – Леон усмехается, но не рискует повернуться. Она появляется неожиданно, но всегда вовремя. И сердце замирает каждый раз как первый.       – Ты писал мне.       Леон хмурится, бросает взгляд на лежавший на столе телефон, всматривается в экран, пытается вспомнить, когда он посмел совершить такую ошибку.       – Разве? – Леон оставляет стакан нетронутым, пытается найти сообщение, которое не помнит, как отправлял. Кладёт телефон обратно на стол, подпирает голову ладонью, прикрывает глаза, чтобы шатающаяся картинка перестала так сильно давить. – И правда.       Ада обходит, отодвигает стул, садится напротив. Леон чувствует, как его сканируют. Слышит, как она аккуратно отставляет в сторону наполовину опустевшую бутылку – уже вторую за ночь – и стакан. Всё же заставляет себя поднять взгляд, встретиться с её карими глазами, пронзающими острее любого лезвия.       Ада вздыхает, её рука опускается на его ладонь, аккуратно сжимает. Она продолжает изучать, но теперь уже мягче. Остаётся внимательной, но теперь будто спокойнее, когда понимает, что он в общем в порядке. Прохладная кожа обжигает, возвращает чувство реальности ненадолго. Становится немного легче. Её пальцы касаются щеки Леона, заставляют дёрнуться, отвернуться слишком резко. Успевает заметить, как на лице Ады отражается болезненная искра.       – Не знаю, что произошло, но ты выглядишь просто отвратительно, – интонация не упрекает, там что-то другое, ему мало знакомое. Похоже на печаль, от которой обычно Леон хотел её избавить.       – В моей жизни мало что меняется, разве нет? – Он усмехается, смотрит перед собой, опускает взгляд на стакан, сжимает ладонь в кулак. – Иногда мне кажется, что за мной ходит смерть, только забирает она не меня, – звучит всё мрачнее, и Ада сильнее сжимает его руку. – Очередной город, где погибло несколько десятков тысяч человек. И очередная разрушенная семья.       Леон морщится, собирается встать, но Ада хватает его за локоть прежде, чем он поднимается, заставляет остаться на месте.       – Ты сделал всё, что мог.       – Значит, недостаточно, – голос срывается, Леон поворачивается, качает головой. – Ты не видела этих глаз. И не слышала крика. Мне снится это всю ночь, я не могу закрыть глаза, как снова и снова вижу одно и то же, – слова жгут горло, застревают в нём. Каждое приходится проталкивать с силой.       – О ком ты? – Пальцы Ады обхватывают его подбородок, заставляют снова посмотреть на неё.       – Руби, – Леон всё же поднимается, забирает стакан со стола, выпивает виски под прожигающий взгляд Ады в спину, упорно идёт к мини-бару. Хватается за столешницу. Ада одёргивает резко, пальцы разжимаются и звон оглушающе громко раздаётся между ними.       – С тебя хватит, Леон, – взгляд её опускается на осколки бывшего стакана. Ада делает шаг в сторону, уводит и его. Леон морщится, даже не смотрит под ноги. – Кто такая Руби?       – Разве это имеет значение? Сейчас уже не о чем говорить, – хватка Ады крепкая, она сдавливает его запястье сильнее, стоит только попытаться ему вырваться. И Леон не знает, хочет ли этого сам, почти послушно следует, иногда поднимая пьяный взгляд.       – Ты не пишешь мне обычно. Здесь есть о чём говорить.       Он не сразу понимает, как они оказались в ванной, но сразу чувствует, как Ада брызгает в него ледяной водой, потом умывает, вытирает. Движения резкие, но всё равно осторожные, взгляд встревожен. Леон морщится, опирается о раковину, пытается остановить кружащийся мир перед глазами.       – Я бы и сейчас не писал. Не знаю, как допустил это, – слова срываются сами, и лицо Ады в зеркале заметно мрачнеет. Она молчит, опускает на мгновение глаза, поджимает губы, но в итоге снова расправляет плечи. Леон хочет забрать сказанное назад, но может только вернуть взгляд к раковине, лишь бы не встречаться лицом к лицу с отражением. – Извини.       Ада как всегда понимает, хоть вздох разрывает и без того ноющее сердце. Леон закрывает глаза, прислушивается, старается остановить растущее отчаяние в душе. Чувствует, как постепенно срываются замки.       Холодные пальцы неожиданно нежно касаются его подбородка, заставляют открыть глаза, чтобы встретиться всё с тем же встревоженным взглядом. Ада аккуратна, осматривает новые царапины на лице, ссадины, оттягивает ворот рубашки, не рискует снять самостоятельно, но всё же расстёгивает несколько пуговиц, чтобы видеть картину лучше. Леон замирает, старается даже не дышать, пока она осторожно осматривает его, ищет новые раны, обрабатывает их, заставляет слегка морщиться. От этого сердце успокаивается, даёт плечам расслабиться, забыться, оставить на её хрупкие – как ему всегда казалось – плечи заботу.       – Леон? – Минуты беспрерывного молчания. Щелчок аптечки. Леон старается остановиться взглядом на её безупречном лице. Но Ада не продолжает, берёт под локоть, направляет в сторону спальни. Сейчас Леон уже осознаёт больше, идёт самостоятельно, но чувствует, как его оберегают.       Они ложатся. Это кажется привычным: так обычно завершаются их ночи, но теперь Ада укладывает его голову к себе на грудь, зарывается пальцами в волосы, поглаживает. Леон едва заметно улыбается.       – Расскажешь или оставим? – Она говорит тихо, замирает на пару секунд, ждёт ответа.       – Ричмонд. Там была новая вспышка. В центре города, – голос становится тише, мрачнее, Ада лишь крепче прижимает Леона к себе. – Я не успел предотвратить. И там была девочка. Руби. Похожа на Шерри, – тихо выдыхает, пауза недолгая, но никто не прерывает тишину. – Напали из окна. Её заразили. Мне пришлось… выстрелить.       Ада выдыхает вместе с ним, снова зарывается в волосы, перебирает нежно пряди, заставляет его на секунду даже расслабиться, прикрыть глаза, почувствовать себя дома. На душе камень, который не спешит упасть даже после рассказа. Лёгкость снова уходит, и Леон вздрагивает от любого движения, шороха, лишнего шума.       – Мне жаль, – Ада говорит тихо, задумчиво, на мгновение замирает, но после продолжает успокаивающе поглаживать, прижимать к себе.       Леон приобнимает её, закрывает глаза, снова и снова возвращается к страшным картинам снов и реальности. Они мелькают быстро, повторяются из раза в раз. Жмурится, рвано выдыхает, снова вздрагивает.       – Это невыносимо.       Пальцы касаются его лица снова, Ада просит взглянуть на неё, Леон слушается. Ладонь скользит по щеке покрытой лёгкой щетиной, поцелуй на виске едва ощутим, но кажется особо нежным сейчас.       – Я здесь и буду рядом, слышишь? – Продолжает только после утвердительного кивка. – Справимся вместе.       Губы слегка дрогнут, снова опускает голову. Его ладонь нащупывает её, переплетает пальцы, старается успокоить сердце, что неожиданно стучит слишком быстро. Хочет убедить себя, что в их мире смерть – нормально, что без жертв невозможно, но…       – Возможно, я не делаю ничего, что смогло бы изменить что-то в том городе или любом другом, – невесело усмехается, чувствует, как Ада снова замирает. Леон почему-то уверен: она смотрит сейчас на него встревоженно, взглядом потом обводит комнату, чтобы зацепиться за свой личный островок спокойствия в полутьме.       – Не будь там тебя, всё стало бы хуже, а так город отделался малыми потерями.       Молчание затягивается, никто не спешит его прервать. Леон пытается не только услышать, но и понять её слова, пока они хаотично разбредаются. Картинка перед глазами постепенно расплывается, темнеет.       Леон не сразу понимает, как реальность вновь смешивается с очередным кошмаром. Теперь он чувствует, как его душит мрак, как постепенно холод окутывает тело, сковывает. Тишина нарушается криком, хрипом, стоном. Леон уже знает, чем всё кончится, но мозг продолжает транслировать одно и то же, из раза в раз повторять тот шепот, тот испуг в чужих голосах. И снова его пробирает до дрожи как в первый. И чувствует, как кто-то из раза в раз произносит его имя, ломает привычный сценарий, рушит знакомый ворох.       – Леон? Тише, тише… – Ада прижимает к себе, нежно целует в макушку, позволяет ему снова спрятаться, не бороться одному. – Ты дома, со мной. Я рядом, слышишь? – Голос звучит нежно, отличается от кошмарных стонов во сне, успокаивает дрожь в теле.       Леон аккуратно ложится рядом, просит Аду о том же, обнимает уже сам: чуть увереннее, старается свести на нет раздражающую боль в душе. Обнимает женщину крепче, утыкается в её волосы, вдыхает знакомый аромат. Чувствует, как её ладонь ложится поверх его, как снова переплетаются вместе пальцы. Слышит успокаивающе-убаюкивающий шепот.       – Ты дома, я рядом, – снова повторяет Ада, заставляет его поверить.       И остаток ночи впервые за долгое время проходит спокойно. Холода нет, мрак отступает в сторону, оставляя свет и тепло.