без шансов

Чанбин перевернулся на спину, улыбаясь так широко, как только возможно, представляя лицо Феликса, когда он проснётся и обнаружит за окном белоснежную идиллию. Фантазировал, как приедет в больницу и наконец-то увидит этот щенячий восторг от самого обычного снегопада — такой вот Ёнбокки чудной. Даже не так — чудный. Чудесный. Уснул примерно тогда же. А проснулся за несколько минут до будильника, поставленного на девять часов утра. Его вновь разбудил звонок. Нехотя разлепляя глаза, отчего-то отёкшие, со слипшимися ресницами, и ловя параллельно с этим колющее чувство дежавю, Чанбин наощупь схватил телефон и принял вызов. — Бинни, разбудил? Прости, прости… Но на улице снег! Мы дождались. Успели. Облегчённо выдохнул. Это всего лишь Феликс. Нет, не «всего лишь», а «целый» Феликс, «самый настоящий в мире» Феликс, «седьмое чудо света» Феликс. Просто, гипотетически, вместо него на том конце провода мог оказаться врач, который мог сообщить о чём-то до онемения пугающем. Например, гипотетически, о смерти Ли. Чанбин поёжился от этих ужасающих мыслей, но отогнал их, словно сигаретный дым. — Да, Бокки, он пошёл перед тем, как я уснул… Много навалило? — Если я выпаду сейчас из окна, то не получу ни царапинки. Такие там сугробы. Со бесконтрольно расплылся в улыбке. — Я заеду к тебе. Взять чего-нибудь вкусненького? — Себя, главное, возьми. И шоколадку белую. Чанбин приехал к обеду. Феликс тогда уже запихнул в себя то, что медперсонал называл едой, и поэтому, как только дверь в палату скрипнула, чуть не вскочил с кровати, чтобы залезть в сумку, привезённую Со — как дети, когда мама возвращается домой из магазина, — но потом вспомнил, где он находится и какой у него режим. Бин, однако, человек понимающий. Особенно в случае с Ёнбоком. Он в несколько шагов оказался рядом с кроватью и опустил целлофановый пакет с плитками шоколада: белый классический, белый пористый, белый с кокосом, молочный с добавлением белого… — Надеюсь, этого хватит на пару дней, — произнёс Со и хихикнул от осознания того, какой Феликс сладкоежка. А тот вытянул руки вперёд, зовя парня в свои объятия. Прижимал к себе долго-долго, не говоря ни слова, а потом выдал полушёпотом: — Я так скучал, будто мы вечность не виделись. Чанбин погладил тёмную из-за отросших корней макушку. — Всего сутки, веснушка. Как самочувствие? Феликс раскрыл обёртку пористой шоколадки и отломил ряд прямоугольничков. — Знаешь, последние несколько дней мне будто бы становится легче. Даже по коридорам ходить могу, — отправил два кусочка себе в рот. — Врач как заметил, так дар речи потерял. С утра сегодня анализы сдавал, вот. И Чанбин бы соврал, если бы сказал, что не заметил изменений: кожа Ликса, подобно домашней карамели, с каждым днём приобретала всё более насыщенный и живой цвет, а улыбка становилась менее болезненной, превращалась из маски, скрывающей безостановочные страдания, во что-то искреннее, настоящее, неподдельно радостное. — Бинни. — М-м? — парень вынырнул из своих мыслей. — Как думаешь, я смогу пройтись по снегу? Кольнуло. Больно. — Я думаю… Бина прервал стук в дверь, спокойный, но словно… нетерпеливый. Обычно врач стучался трижды, а сейчас прозвучало целых пять кратких ударов о пластик. — О, капельницу пришли менять, кажется. Входите! У врача не было при себе ничего. Ни лекарств, ни шприцов, ни «бабочек». Одна только записная книжка. — Добрый день, Чанбин. Феликс, результаты ваших анализов пришли, — Со по привычке положил ладонь на запястье младшего. — Скажу честно, за десятки лет работы я впервые встречаюсь с таким. Сепсис уничтожен. Полностью. Ваш организм поборол инфекцию. Реабилитация будет продолжительной, но ваша кровь здорова. «Розыгрыш» — первая мысль. «Галлюцинация» — вторая мысль. «Счастливый конец» — завершающая мысль, пришедшая в голову обоим в один и тот же момент. — Я сообщу главврачу и вернусь, чтобы скорректировать лечение. И покинул палату. Словно понимая, что спустя три секунды Феликс разрыдается, глядя прямо в глаза Чанбину, мысленно крича, раздирая стенки мозга: «мы справились». А тот обнимет Ёнбока одной рукой, другой щипая себя за всевозможные участки тела, чтобы понять, точно ли это не его собственный бред. Но слёзы промочили свитер насквозь, и мокрая пряжа пускала по телу холодок, что был уж слишком реальным для больного миража.

***

В феврале оттепель вернулась, а вместе с ней и слякоть, и грязь, и повсеместная вода. И солнце, конечно же. — Готов? — Нет. — Тогда погнали! Мотоцикл, до ужаса соскучившийся по своему хозяину, самодовольно загудел и рванул вперёд, выдирая из горла Чанбина несвойственный ему писк, который, слава Богу и законам физики, спрятался где-то между гудением ветра и герметичностью мотоциклетного шлема. Руки старшего намертво вцепились в талию Феликса, по-доброму ухмыльнувшегося и поддавшего ещё немного газа. Ветер обдувал со всех сторон, так, будто байк даже не соприкасался с землёй. Будто это был и не байк вовсе, а какой-нибудь дракон, везущий на себе доблестных всадников. Чанбин с каждой секундой боялся всё меньше. Под вечер на трассе не было почти ни одной машины — лишь пустое шоссе и безоблачное небо, усыпанное звёздами. Кажется, именно так ощущается свобода. Пассажир уже не цеплялся за Ликса, а обнимал его, борясь с желанием лечь на его спину головой: шлем бы не позволил. Наслаждался каждым моментом, чувствовал вкус свежего воздуха и понимал, что жизнь — такая безграничная, такая необъятная — абсолютно вся ещё впереди. Они остановились у дерева, росшего на обочине. Дальше пошли пешком, иногда наступая на мокрую грязь и вслух ругаясь на внезапное потепление. Они не стали идти вглубь поля: расстелили плед на самом его краю. Чанбин сразу же полез в рюкзак за ланчбоксом. — Ты будто ради сэндвичей сюда приехал, — рассмеялся Феликс, наливая чай из термоса в походную кружку. Тот начал было возмущаться с набитым ртом, но Ли, продолжая улыбаться, протянул ему напиток: — Да шучу я, кушай! За поздним ужином и беззаботной болтовнёй минуты летели быстрее секунд, а небо всё чернело и чернело, очерчивая ослепительно-белые звёзды. — Смотри, — Феликс вдруг вскинул палец в небо. — Большая медведица! Чанбин задрал подбородок. Миллионы звёзд распростирались по титаническому, не имеющему конца и края, небу. Он замолчал на несколько секунд, а затем завороженно произнёс: — Там созвездие похоже на твои веснушки. Ещё несколько секунд прошли в ночной тишине, нарушаемой тихим воем несильного ветра. — Знаешь, а ведь звёзды находятся в миллионах световых лет от нас. Мы можем смотреть на звезду, которая уже давно умерла. Она взорвалась десятки лет назад, но её свет продолжает доходить до нас, и поэтому мы думаем, что она всё ещё светит где-то там, далеко-далеко. А её уже нет. — Феликс отвёл взгляд от небосвода к глазам Со. — Бинни, ты слышал про теорию квантового бессмертия? — Не уверен. — Если вкратце, одна вселенная каждую секунду разделяется на миллионы разных. Допустим, сейчас я моргнул, а в другой вселенной мои глаза остались открытыми. А в какой-то из вселенных тут началось землетрясение, и мы оба погибли, но прямо сейчас мы здесь — в той вселенной, где я просто моргнул. Чанбин молчал. — Я много думал о том, как мне удалось выжить. Как мой организм всё-таки смог побороть болезнь, которую ещё никому не удавалось вылечить. И подумал об этом. Возможно, в ту ночь вселенная разделилась на несчётное количество миров, и в каждом из них я умер, кроме того, в котором мы с тобой находимся сейчас. Понимаешь, о чём я? — Понимаю. От таких разговоров как-то не по себе, если честно. Феликс придвинулся ближе к старшему и положил голову на его плечо. «А может быть, я просто сплю. Может быть, Бокки действительно мёртв, и всё, что сейчас происходит — плод моего искорёженного сознания.» Слёзы хлынули раньше, чем Бин успел хоть что-то предпринять. Феликс чуть с ума не сошёл, успокаивая его: извинился около тысячи раз, поцеловал в щёки и нос вдвое больше, до хруста рёбер затискал и пообещал, что всегда будет рядом. И все мысли о том, что всё происходящее может оказаться иллюзорным сном, вдруг отошли на второй план. Прямо сейчас Бокки здесь. Здоровый и счастливый. Это всё, что имеет значение.