Наркотический эффект

      — Дост-кун, ха-ха, порой мне кажется, что ты проводишь эту операцию изо дня в день, — произносили бледные губы молодого человека, фамильярность которого зашкаливала, — и это не надоело тебе?       — Не надоело что?       — Xa-xа-xаl! Дост-кун, я буду восхищаться твоим актерским мастерством казаться глупцом, недалёким, человеком со слабоумием, всегда! — улыбка, широкая улыбка, обнажающая белые зубы.       — Но ведь со мной тебе не обязательно притворяться, ведь так?       Они находились в узкой комнатушке, которая даже окон не имела; единственный выход наружу — дверь, которая на данный момент была заперта на все замки (их было огромное количество). Единственным источником света была настольная лампа, стоявшая на крохотном столе, за котором прямо сейчас расположился Фёдор Достоевский. Этот свет попадал лишь на бумаги, которые заполнял молодой человек, он [свет] был предназначен лишь для этого, также он слегка освящал бюст Фёдора, совсем немного позволяя разглядеть губы, находившиеся в поджатом положении. Кроме стола и табурета в комнате не было иной мебели. Стены были голыми, а полы покрыты самым дешёвым, в нынешнее время, линолеумом. Но на это никто не обращал внимания, ведь в полной темноте этого и не разглядеть.       — Молчишь? Дост-кун, как дела "там"? — Достоевский точно знал, что его оппонент прямо сейчас лукаво улыбается, ему не были необходимы подтверждения.       — Николай, я полагаю, что вас это никоим образом касаться не должно. — холодно ответил Фёдор, потирая переносицу.       — Ты снова относишься ко мне так, словно я такой же, как и все остальные. Относишься, как этим бестолковым идиотам, которые никогда не поймут всего твоего могущества! Только я! — он тихо захихикал, а затем продолжил свою речь, успев только перевести дыхание. — Слышишь? Только я один способен тебя понять.       — Не говорите глупостей, Николай. Если б на вашем месте был кто-то другой, я имею в виду, любой человек, я бы даже времени не соизволил тратить на эти бестолковые разговоры. Бог видит — вы для меня особенный человек, Николай. На то воля Божья!       Гоголь ничего не ответил, Фёдор понимал, что тот добился своего, а теперь старается сдержать свой смех, прежде чем произнести что-то невероятно забавное по его мнению. Шутки, которые и шутками нельзя было назвать, ибо они были лишены любого духовного умысла, раздражали Достоевского, который пытался сосредоточиться на заполнении важных документов. Но его"друг", как назло, вставлял свои нелепые комментарии в самые неподходящие моменты, чем мог вывести Фёдора из привычного уравновешенного состояния. Но Достоевскому чаще удавалось сохранить свою хладнокровность, даже в таких ситуациях. Спокойствие — черта, определившая его характер.       — Дост-кун, я хочу пить чай! Дa! Хa-xa-xa! Завари мне чаёк! — хохотал Гоголь. — И не забудь, что я люблю мятный чай!       — Я занят. Ваш чай подождёт.       — Ну-у, Дост-кун!       — Я занят.       — По-жа-луй-ста! ПОЖАЛУЙСТА!!       На это Достоевский не ответил и вовсе. Он лишь покинул свое прежнее положение. По его фигуре, которую слегка освещал свет лампы, было заметно нечто гневное. Это никак не расстроило Николая, наоборот, он лишь шире улыбнулся и продолжил ждать своего "друга". Фёдор присел на корточки рядом с Николаем. На самом деле, второй уже больше месяца прикован к цепям данной комнатушки, которая стала некоторым подобием темницы. Руки и ноги Николая были заточены в цепи, он не имел возможности продвинуться дальше хотя бы на пару метров. Радиус его возможных перемещений составлял всего шестьдесят сантиметров. Ни больше, ни меньше.             Гоголь был одет в брюки прямого кроя в чёрно-белую полоску, а грудь была прикрыта рубашкой с крупными рюшами. Он был бос, и холодные, из-за осеннего сезона, полы заставляли парня дрожать от морозности, всё-таки никто не позаботился об отоплении в этой "будке". Сам Фёдор до сих пор не мог мог понять, почему он все ещё не слег с простудой.       — С каких пор вы стали так разговорчивы, Николай? — нащупав холодное лицо Гоголя, спросил Фёдор. — Раньше вы были весьма молчаливы, позвольте-с, что переменилось?       —Ха-ха-хаl Вот и ты, Дост-кун! Я так рад, что ты наконец-то спросил! Ну так уж и быть, если ты так настаиваешь!.. — всё тело молодого человека трясло, подобно тому, как трясет больного в лихорадке. — Вопрос: почему Николай Васильевич стал общителен в последнее время? Ведь раньше он был так молчалив и тих... хм, как интересно! Xa-ха-ха!! Даже не знаю, что мне ответить тебе, Дост-кун!       Он на мгновение замолчал, но Фёдор знал, что его молчание не продлится долго. Что ж, он, как обычно, был прав.       — Может быть, это действие наркотика, который ты, подобно самой настоящей крысе, добавляешь в мой пустой борщ, думая, что я ни о чём не догадываюсь?! Ха-ха, Дост-кун! Интересно... для чего же тебе это понадобилось, а? Точно! Дост-кун про-осто-о хо-оче-ет!       Он не успел договорить. Сухие губы накрыли собой губы Николая, грубо впиваясь в них, подобно тому как хищник обращается со своей добычей. Гоголь привык к этим неожиданным поцелуям, он успел свыкнуться с этими обсохшим губами, которые всегда были очень холодными, словно принадлежали мертвецу. А целовал Фёдор всегда грубо, словно не умел иначе. Он покусывал, жадно оттягивал, а самое главное, никогда не старался придать этим поцелуям нежности и пошлости.       — Дост-кун! — звонко вырвалось из уст Гоголя, ровно в тот момент, когда Федор отстранился от него.       Но, видимо, Достоевский не оценил созданный шум и вновь прильнул к его губам, целуя ещё жёстче, чем целовал до этого. Своими руками он впервые позволил коснуться до волос Николая, которые были жирными от долгого пребывания в таких нечеловеческих условиях, но его это никак не смущало, он поглаживал их, наматывая на тощие пальцы. Ни один не издавал лишних звуков. Всё это происходило в полной тишине.       — Иногда мне кажется, что ты забываешь добавить наркотик. — Гоголь дёргал руками, желая дотронуться до парня, но его движения сковывали цепи. — В такие дни я ощущаю себя по-особенному плохо. В такие дни, я осознаю всю твою мерзость.       — Вы, я считаю, слишком много думаете, милый Николай. Мне следует увеличить дозу, не так ли?       — Всё это бессмысленно...       — Почему? — Достоевский провел сухой ладонью по холодной щеке оппонента.       — Ты снова ведёшь себя так, словно я никто.       — А кто ты?       — Xa-ха-хаl — и он снова начал громко смеяться, словно проблесков разумности до этого и не было.       Всё исчезло в одночасье. Фёдор снова касался рукой до человека, чей рассудок помутнён. Но это его даже радовало — это означало, что его эксперимент удался.       — Дост-кун, ты самый лучший актер из всех, которых я знаю! Хотя. HЕТ!! ЛУЧШЕ И ХАРИЗМАТИЧНЕЕ МЕНЯ В ЭТОМ НЕТ НИКОГО!       — Стоит мне лишь потянуть за правильную нить и тут же, на вашем лице уста растянулся настолько сильно, насколько я сумею пожелать. — Фёдор широко улыбнулся. — Все нужные нити уже у меня.       И он вновь потянулся к Гоголю. На этот раз он не стал, подобно животному, грубо обращаться с его губами. Фёдор лишь аккуратно коснулся их и тут же отстранился. Поднялся на ноги и вновь уселся за табурет, взял в руки ручку и принялся заполнять пустые бланки.

«Сегодня больной ведёт себя всё так же»

      — Иногда я вспоминаю тот день, когда ты без наркоза удалил мой правый глаз.Ха-ха!Столько крови было! Вот умора, правда, Дост-кун? — и вдруг он перестал улыбаться; вдруг уголки его губ опустились, а в глазу показалась слеза, о которой знал лишь сам Николай. — Я вспомнил, что до того момента, я был свободен.. Ты обещал мне, что я стану свободным, если соглашусь на твои условия!       Достоевский ничего не отвечал. Он был полностью, всеми мыслями погружен в документы.       — А ты запер меня! Ты запер меня, подобно тому, как несчастных птиц — представителей свободы, запирают в железных клетках. Ты лишил меня её! Лишил! Когда-нибудь я убью тебя! Дост-кун, твой всевидящий Бог, никогда не позволит тебе оказаться в раю. Запомни это, мой дорогой друг!       — Бог всё видит, вы правы. Но он также видит, что всё это я делаю во благо человечества.       Он заполнил последний бланк. Отпер дверь, а затем снова запер, оставив Николая, как обычно, совсем одного в сырой холодной комнате.