Неправильное солнце и вечное затмение.

Юань целует тазовые косточки, изгибы колен, теплым ветром останавливается на бедрах, и дышит тяжело-тяжело, что совсем не вяжется с настроением этого вечера. Или наоборот слишком подходит ему. — Уходи сегодня. С рассветом, — говорит почти твердо, уверено, если не считать слегка нахмуренных век, и также сильно внутри надеется, что солнце на Лофу не взойдёт никогда. А если понадобится, то во всем мире. Если этот мир с ним — пусть он будет погружен в вечную тьму, не страшно. — Конечно, — произносится еле слышно, на приподнятых локтях, упирающихся в шёлковые ткани, и смотря куда-то ввысь, где, наверное, должно было быть ночное небо. Будь они на улице. Будь они вольны делать то, что хотят. Он даже не старается звучать убедительно. — Тебе не стоит повторять мне это каждый раз, — оба знают, что сил у них хватит только на пустые слова об окончательном уходе; что оба пропустят их мимо ушей, будто случайно. А потом, не сказав ни слова, все же исчезнут, как звёзды по утру, дабы так же привычно появится каким-нибудь вечером вновь. Во снах, в тенях неизвестных прохожих, на грани меж сном и реальностью услышанном шепоте — все одним и тем же, всегда различимым. И когда-нибудь, возможно, даже настоящим. Но, если подумать, закат сегодня был до нельзя кровавым, каким ни был даже в самую страшную войну. Все потому, что вечная бойня — в сердце Блейда, чья грудь в свою очередь размеренно вздымается под прикосновениями генерала. Он не достоин даже звания друга. Со стороны можно подумать, что тот вовсе не дышит — и это уже вполне себе подходит их вечеру. Каждому из них, что едва удается оставить в рассыпающихся, словно пепел, воспоминаниях. Они ускользают из рук, а после вздымается ввысь – туда, где им никогда не быть. И каждый, кажется, встречает их тьмой. Боль яркая, с помощью нее можно как можно больше запомнить или, по крайней мере, считать так. Но с каждым разом та должна быть все сильнее, ведь появляется терпимость. Юань считает, что заменить ее можно губами, поцелуями, горячим дыханием в щеки — и Блейд не согласен, но не откажется от них. Ни за что не откажется. Скорее даже согласиться ради этого на любой предлог, как обычно подставляется под любую возможность смерти. И это тоже, однозначно, знают они оба. Есть какая-то прелесть в молчании. В то единственное время, когда можно говорить не страшась чужих ушей и последствий. Это тоже похоже на смерть. Может в этом все дело. Только более мучительную. От того, кто заслужил подарить ее. Но все медлит, мучая. Сладостно, тягуче, нежно. А-юань ведёт губами по локтям, по каждой косточке, переходя ко шрамам. Свежим, старым, зажившим, но, в конце концов, несущим в себе память о былом. Дело не в силе. Просто кто-то однажды сказал, или Блейд сам придумал, что с помощью них можно оставить в памяти то, что непременно затерялось бы в ином случае. Он всегда был наивным ребенком. И наносил каждый из порезов с едва ли не с максимальной аккуратностью, на которую только был способен. С одной мыслью в голове: более вечной, чем он сам. И ещё более грязной. Точно зрязнее, чем само его существование. Будто кровавое месиво могло запечатать все проведенные моменты так, дабы даже пронеся их через тысячелетия было впечатление, словно это произошло вчера. Жаль. Очень жаль, что даже это время, с большей долей вероятности, растворится в ночи, как и в подсознании. Ведь ещё Блейд боялся. Забыть пышные волосы и яркие радужки очей — те напоминают звёзды, а сам он солнце, которого в жизни его кромешной почти никогда и не было. И от которого отказаться, пусть даже для чужого блага, выше всяких нечеловеческих сил. Он до конца дней будет винить, любить, ненавидеть, но самое главное — помнить. Лишь это. А пока помнить, и быть. Без воспоминаний этих нет абсолютно никакого смысла в горестных скитаниях. «Я так боюсь забыть твои глаза» — местами дрожащим, впервые столь искренним тоном. Это меньше, чем можно было понять и осознать человеку. Но, в конце концов, ни один из них давно таковым не был. Каков эгоизм. Как ты терпишь меня? «Хочешь, я подарю тебе их, Рен? Когда придет мое время, конечно же. В память обо мне», — и улыбается. Так спокойно и ласково, словно только что не озвучил сюжет его ночных кошмаров. — Если я не увижу рассвета — можно ли считать, что его не было? — было бы вполне достаточно кивка, чтобы лишить себя глаз или всего человечества светила. А может, и того, и другого. Но в ответ ему лишь коротко смеются. И, по правде, этого тоже более чем, для чего угодно. Солнце это тоже до одури неправильное. Но Блейд никогда и ни за что не выберет никакое другое. Есть ощущение, что от них он ослепнет намного быстрее. И если это не плата за лишние мгновения вместе — он не готов отказаться от возможности хотя бы просто смотреть на Цзинь Юаня. С первыми лучами уйдёт тоска, стихнут учащенные вздохи. Останутся следы касаний на коже, слабые отголоски слов в ушах и улыбка, далеко, но надёжно спрятанная глубоко внутри. Дабы никто и никогда не посмел достать и забрать. Даже он сам. Дабы вытащить только когда ради окончания мучений захочется стереть остатки сознания. Рен не боялся вечности. Он боялся дня без него.