Красный бархат

      Лазурь коктейля плещется по стенкам бокала, облизывая мутное от отпечатков пальцев стекло полупрозрачной синевой. Крепость напитка обжигает язык, горечью растекаясь во рту, и я в который раз убеждаюсь, что нет ничего отвратительнее тёплого алкоголя… только рвота от перепитого.       В клубе душно, разгорячённые опьянением и танцами люди дышат, будто бы исключительно через рот, накаляя выдохами спёртый воздух, а у бармена, смотрящего с сочувствием и виной, сломался лёдогенератор. На сегодня я ему это, так и быть, прощу, но только из-за милых кудряшек и невинного взгляда, он напоминает мне ангелочка, а с созданиями божьими шутить нельзя… Парень, конечно, и не виноват, все вопросы к его начальству, но это обстоятельство тяжелее жизнь сделало не «начальству», а мне. А ведь пару часов назад я был убеждён, что этот день не станет ещё хуже…       — Она ещё на коленях ползать и умолять тебя вернуться будет, — перевожу уставший, подвыпивший взгляд на ещё более наклюкавшуюся подругу. Это меня бросили, Мими… Не лично и не звонком — эсэмэской с коротким «Я устала, Ади. Эти отношения меня душат. Больше не пиши и не звони мне. В противном случае, думай дважды: мой новый парень боксёр». Вот же трусливая сука, а? У него больше член? Даже сил не хватило сказать мне это в лицо. Но, наверное, это я просто токсичный и стрёмный. Я же мудак и абьюзер. А она совсем не шлюха. Я хочу верить, что ничего внутри уже не осталось, кроме усталости и всепоглощающей тоски. Хотя ещё пару часов назад злость захлестнула меня с головой и злобно жевала сердце, почавкивая мышечной тканью; топила грудную клетку и мысли в огне. У неё новый парень… Веки начинает жечь. Я быстро промаргиваюсь и тру глаза рукой. Час назад я уже проревелся. А в начале недели мы с ней ещё трахались на балконе… Сегодня пятница. У неё новый парень.       — Не будь я лесбиянкой, я бы давно на тебя запала, — вымученно улыбаюсь, с лёгкой дрожью приподнимая уголки губ; это мило, Мими, но я и сам почти поверил, что отношения со мной невыносимы. Я искренне хочу верить, что я не так плох. Просто люди вокруг не те, и я магнит для неприятностей. Стараюсь слушать Мими, но от самокопания это не спасает. За этим сомнительным развлечением допёр до мысли: наверное, я слишком настойчиво пытаюсь впихнуть человека внутрь себя и лезу чересчур глубоко в чужую душу, преодолевая любое сопротивление силой… Но это же не делает меня монстром?       Наблюдая за затянувшимся бракоразводным процессом родителей, за любовницами отца и любовниками матери, которых мне пытались пропихнуть под «возможно, твой новый папа, Ади». Да, именно таким, мягким тоном и начинала мать эти предложения. Я всё детство лелеял мечты о «долго и счастливо», как в сказках и лишь бы не как у родителей.       Только моё «долго» измерялось, в лучшем случае, годом, а «счастливо» — сексом до изнеможения. Духовное единение? Такая глупость. Они все менялись, лицемерные твари, когда покидали поле видимости, и перед её друзьями я уже ёбнутый абьюзер, контролирующий каждый шаг и не выпускающий без хиджаба дальше кухни. Потому что лишний бокал вина, лишнее сообщение с предложением встретить после тусовки или прогулки, лишнее «ты не замёрзнешь так?»…       Заставляю себя смириться с одиночеством. Не получается. Оно, как и злость, сидит внутри и жрёт, жрёт, жрёт. Пытаюсь перебиться случайными связями, потому что это единственная проверенная и надёжная жизненная перспектива. Трахаться в засранном туалете клуба и, кончив, сразу уходить без слов прощаний, вызывая попутно такси до дома, где даже кошки, ожидающей на пороге, нет.       — Может, завести кошку? — произношу вслух, заставляя подругу немного оживиться, обрадовавшись прерванной молчанке.       — Ади, у тебя же аллергия на шерсть… разве нет? — Мими просит бармена повторить коктейль «Смерть после полудня». Он суетится, и его русые кудри суетятся вместе с ним.       — Да, у меня аллергия, точно, — морщусь, делая глоток «Глифта». Точно. Сучка умудрилась запомнить пиздёж. Но, если пораскинуть мозгами, тогда я не очень-то и люблю животных…       «Червивый валет» лучшее заведение в городе, потому что в него приходят депрессовать, вытряхивая из себя в танцах все эмоции, вымывая алкоголем всю хуйню из головы. Здесь меня снова и снова накрывает, когда музыка затекает в уши водой, приятно приглушая мысли. Скорее всего, это тёплый алкоголь ударил в голову, и утро встретит меня ужасным похмельем… Но сейчас я не хочу думать о будущем даже в перспективе ближайших десяти часов.       Опускаю голову на прохладное дерево барной стойки, с облегчением выдыхаю… Лёгкая ладошка Мими касается моей спины, гладит по лопаткам. Она что-то говорит, долго и серьёзно, насколько ей позволяет нынешнее состояние. Стараюсь слушать, но слова Мими вылетают у меня из головы сразу же, как только она их договаривает. Пьяный мозг отказывается принимать так много информации.       Бармен звенит стаканами, шелестит начатой упаковкой одноразовых соломинок для напитков. В черепной коробке тяжело и пусто, любая мысль разлетается в стороны, разбиваясь глухим эхом. И как собрать эти осколки, чтобы выбросить к чертям?..       Спина вспотела, и футболка мерзко прилипла к коже. Щёки неприятно запылали. Абсурдно сейчас думать о том, было ли Мими противно трогать меня… Она меня сейчас успокаивала, гладила, а я не удосужился даже вникнуть в её слова…       — Я так устал, — оборачиваюсь к барному стулу, за которым сидела Мими, наконец решая заговорить и вылить всё, что думаю, но подруги там уже нет. Как давно? На сколько я опять выпал из реальности? Мими старалась меня поддержать, лепетала, не зная меры и тишины, пододвигаясь ко мне поближе, чтобы не перекрикивать громкую музыку… А я никак не реагировал. Другая бы обиделась, но не Мими… она не ушла, не бросила меня тут. Никогда.       Отодвигаю недопитый бокал в сторону — на сегодня с меня этого отстойного бухла хватит.       Как скоро Мими вернётся из уборной? В разношёрстной толпе начинаю искать знакомые кожаные лосины, в которых у Мими невъебенно потеют ляжки, но зато задница классная, поэтому она надевает их при любой возможности.       Но этой бестии нигде нет, зато я выхватываю взглядом что-то интересное в дальнем конце зала, на одном из диванчиков, через кучу потных танцующих людей и кое-какой свет: высокая девчонка в красном платье даёт смачного леща (не могу разобрать кулаком она ему въехала или просто дала пощёчину) лысому мужику, подсевшему к ней и в наглую потрогавшему за обнажённое бедро. Мужик чуть отлетает назад, вскакивает, как ошпаренный, и убегает прочь. Как она его круто шуганула!       Лица девушки в полумраке почти не видно, но я зависаю на смелом наряде, ярко подчёркивающем широкие плечи на контрасте с узкими бёдрами — меня цепляет. Обхватить бы эти бёдра руками, нежнее того лысого мудака, так, как он и не способен, и вложить в мягкие соприкосновения подушечек пальцев и тонкой кожи пробирающее до дрожи желание…       Следом в голове всплывает Мими. Точно, Мими… Смогла бы она так прописать? Наверное, да. Только в пьяном состоянии мягкими и нежными ручками не помашешь. Обидчику можно выцарапать глаза, укусить… Блять, почему Мими до сих пор не пришла? Может, как раз раздаёт тумаков кому-нибудь возле туалета? Надеюсь, что нет. Я сейчас не в состоянии решать чужие проблемы. Я не хочу.       Audi: «Эй, ты где?» — морщусь от выкрученного на полную яркость экрана телефона. Чуть глаза не выжгло. Подруга была в сети мессенджера всего пять минут назад.       Mimimi: «Ой», — первое сообщение приходит быстро, высыпая за собой ещё горстку таких же разорванных маленьких недопредложений.       Mimimi: «Ади»       «Я уехла к Викки»       «Домо й»       «Мы в туалете позлакомились»       «Она такая охуеннная»       «Мы в такси едем%»       Серьёзно? Блять, ты бросила лучшего друга одного, когда ему пиздецки хуёво, ради какой-то охуенной Вики? Блять… Я только её нахваливал. Вот чокнутая стерва. И так всегда! Ты любишь, ты дружишь, ты всех ради них бросишь, себя предашь, — только в ответ тебя кинут, ради всех. Лицемерные эгоистичные гниды.       Я ради многих ехал на другой конец города, и даже ночью, потому что «плохо». Поддерживал, подбадривал. Говорил, что всё будет хорошо, всё получился. Пытался подсказывать решения. А мне что? Что я мудак и что какая-то там Вика, или как её, охуенная. Охуенно, нечего сказать.       Высокий барный стул громко проезжается металлическими ножками по чёрной напольной плитке; ощущение, будто музыка специально сделалась тише, чтобы каждый присутствующий в клубе увидел, как меня кинули все. Пиздец. Ну да, я же за этот вечер ещё не настрадался.       Я, будто испачкан десятками отпечатков пальцев, перманентно въевшимися в кожу. Так хочется отмыться, забыться и стать новым человеком, которому будет незнакома боль, которую причиняет одиночество. Но голову заполняют прежние страхи, которые ещё в детстве засыпали со мной, разделяя одну подушку напополам. Кажется, я так и умру, укрывая свои ночные кошмары ледяным и отсыревшим одеялом.       Беззвёздная ночь, чёрной глянцевой бумагой запаковывает город, повязанный верёвками линий электропередач. Неоном горят вывески, обязательно с тёмными потухшими глазками диодов. Два таких уставились прямо на меня, вглядываясь в душу с презрением… Я лишний. Моё присутствие всё портит. Всегда и везде. И только стоит мне почувствовать себя комфортно, оказывается, что всё было плохо. Плохо от меня. В только что сменённой вывеске, я бы непременно был лампочкой, которая сдохла сразу же, не оправдав ожиданий, запоганив всё…       Нахуй всё это, если всегда получается так, как с Мими? Решил излить душу — её нет. Сразу же улепётала. Да ещё и подцепила кого-то. Охуенно. Спасибо за спектакль, главный герой стреляется из ружья, висевшего всю пьесу на стене. И можно гасить софиты… Как же блять хочется покурить.       Холодный ветер целует в щёку, словно зеркало к скуле прикладывает. «Ади, загляни внутрь себя, увидь истинное уродство». Какой же ёбаный день… будто в дерьме двадцать три часа провалялся, а в последний час меня решили ещё и на адскую сковороду, до золотистой корочки… Достаю сигареты. Ебучие карточки цепляются и почти вываливаются. Матерюсь вслух, но ничего делать с этим не собираюсь. Вроде с пачкой запихал обратно. Так влом перекладывать в другой карман. И вообще, всё бесит.       В неумеренно фиолетовом полумраке подворотни у входа в клуб, сигарета разгорается крошечным солнышком, стремительно осыпающимся на землю серым пеплом. Во рту горько и противно, а кислый привкус табака ложится на язык жёлтым налётом. Спасибо, милая, за то, что я снова взялся за выжигание себя изнутри. Зато это приносит успокоение. А с ним и горестную усмешку: «Я не джентельмен, а Мими кидало. Ладно, 1:1.» И вот, обида и злоба к маленькой сучке начинают меркнуть. К хуям всё это, пора бы уже привыкнуть…       Глубокая затяжка. Начав однажды курить, всегда будешь скучать по обманчивой теплоте, запаливающей сердце фитильком… это так кажется, что внутри у тебя храм полный свечей, а на деле — склад со взрывчаткой. А Бог не обитает в местах, где огнём выжжено всё, даже душа. Здесь нечего и некого спасать. От сигареты после выпивки начинает мазать сильнее: вот уже и на философию потянуло.       — Что, подружка кинула? — голос разрывает монотонный шум полночи, также резко и громко, как бьющееся об асфальт стекло и скрежет металла при лобовом столкновении двух нетрезвых водителей.       Вместо чего-либо, хотя бы ответной предъявы, с губ срывается мутное облачко дыма, когда я вижу Его. Все, кого я встречал до — были мелочью. Вся моя любовь до — жалкой симпатией. Он будет моим. Но сначала, я набью ему морду. Я не признаю божества, которого не смогу ощутить на сбитых костяшках.       Дым растворяется в тишине улицы неприлично медленно. Красное бархатное платье на Нём, с обнажёнными плечами и глубоким вырезом, оголяющим бедро… Оу, блять… Сигаретный туман расступается, и я закусываю фильтр сильнее, рискуя перекусить оставшийся окурок напополам.       — Я сначала принял тебя за девчонку, — на выдохе произношу я. Бледные от холода губы парня искажаются в лёгкой усмешке. Привык к подобному? Внутренности выворачивает наизнанку от желания добавить больше алого в его образ. Испортив только за то, что он улыбается мне в этот дебильный день. Чувствуешь себя уверенно, да? Начинаешь диалог с язвилки. Нарываешься же, гадёныш.       Его фарфоровая кожа в неоновом свете от вывески «Червивый валет», выглядит прозрачно-белой, словно её натянули не на кости, а на отшлифованное серебро. И глаза. Стальные, цветом напоминающие отблеск электрической лампочки в отражении свеже заточенного ножа. Этот парень выглядит в платье безупречно, но от одной мысли, что он разоделся в женское и пришёл язвить, сердце сжимает в тиски сильнее.       Меня душит широкой тканевой лентой, повязанной на его рёбрах… Талии у него почти нет. Есть широкое, слегка подкачанное мужское тело в женском платье. Я задыхаюсь от желания потуже завязать эту чёртову ленту на его руки с крупными выпуклостями запястных суставов…       Он видит, как я пялюсь на него и пялится в ответ — прямо в глаза и с вызовом. Ненавижу, когда меня берут на понт. Кислотные лучи вывески создают на его тёмных кудрях болотистые переливы, играя блёстками, нанесёнными на пряди вместе с лаком. Аккуратные завитки длинноватой чёлки спадают на одну бровь, слегка цепляясь кончиками волосинок за накрашенные тушью ресницы.       Он сияет, опасно и притягательно, и в его образе только острота, никакой мягкости. Наверное, его губы на вкус, как металл, как свежая, выпущенная на волю, кровь… Когда мы встречаемся взглядами, то я, готов поклясться, вижу где-то там, за серо-голубой радужкой, самого Сатану и адский котёл. В начищенном котле явно только что отражалась моя помятая, охуевшая, пьяная и бесстыжая рожа. Если бы меня спросили, готов ли ты к нескончаемому кошмару взамен на один поцелуй с Ним, я сказал бы «да», ни на секунду не задумываясь. Так, будто другого ответа и не могло существовать. В моей жизни были просветы, сочившиеся через плотную тьму, словно отблески фар от проехавшей мимо машины, но ни один такой просвет ни разрезал её ножом, создавая во мраке длинную полоску бреши, как случилось сейчас.       Он взгляда не отводит ни на секунду, а я, кажется, забыл, что надо моргать. Парень заглядывает прямо в меня, выискивает Бога или того, что от него осталось.       «Интересно, это ты так испытываешь меня, сволочь?». Но я продолжаю молчать и смотреть: не из-за тупой затеи сыграть с ним в гляделки, всё намного хуже — я глаз отвести от него не могу. На его плече едва заметная маленькая родинка. Вглядываюсь чётче в детали его внешности, будто так смогу понять, что у него на уме. Раскусить коварный взгляд. Но встречаю лишь больше загадок. Откуда у него шрам на предплечье? Я бы хотел его поцеловать…       Один его шаг навстречу, и воздух выбивает из лёгких тяжёлым ударом сердца.       Тишина. Каждый вдох обжигает меня изнутри запахом чужого и, очевидно, недешёвого парфюма, застрявшего где-то между мужским и женским звучанием. Обволакивающая горечь тёмного шоколада и запах сырой, как после дождя, земли. Тяжёлый аромат, усиливающийся от прохлады на улице. Заставляющий поверить, что Этот парень и есть тот ледяной дождь, который смоет с меня тёмно-серый, толстый, многогодичный слой грусти. Всего на секунду, эта мысль касается меня легко и призрачно.       — Угостишь? — полушёпотом выдыхает мне в лицо, опуская взгляд к пальцам, нервно сжимающим остаток потухшей сигареты. У меня появляются силы дышать более часто и неглубоко, как только наш зрительный контакт распадается.       Правый уголок Его губ неизменно приподнят. Хочу прочувствовать изгиб этой насмешливой улыбки, хочу прочувствовать каждую трещинку, хочу собирать своими губами прозрачный подскатавшийся бальзам с его губ. Он и ночная улица перед глазами начинают плыть, расползаться в разные стороны в игре света и тени. Теперь Он не в неоне, а в серо-алом мареве. Так ему идёт даже больше.       Реальность незаметно начинает походить на пьяный полубредовый сон. Наверное, это началось с появления Его передо мной. Он слишком идеален, чтобы не быть видением, рождённым внутри моего сознания. Он пробирается под мою кожу одним только взглядом, копается в потёмках души, стремительно выбрасывая всё, что признаёт хламом. А мусором он считает всё то немногое, что есть в этой тёмной коморке. Он расчищает место только для себя. Комфортно обустраивается, стирая всё оставшееся от прошлых владельцев. Мой ложный Бог, рядом с которым можно делать всё, что угодно…       — Угощу, — чувство агрессивной радости и кружащей свободы приятно расплывается по венам. Не могу сдержать улыбки и порыва. Таким свободным я чувствую себя впервые в жизни, мне словно вырвали крылья, мешавшие до этого проходить по мглистым и узким коридорам, ведущим в самое пекло. Теперь я шагаю во тьму, различаю её оттенки, она принимает меня в себя. Так просто и счастливо бить кого-то по лицу не было никогда.       Парень не поднимает головы. Его чёлка, несмотря на лак, видимо херовый, спадает больше и закрывает глаза. Нос я даже не тронул. А значит, не так уж это и больно. Он неожиданно расплывается в улыбке и кровь закрашивает губы алым. Превосходно. Чувство восторга, азарта, возбуждения — накатывают с удвоенной силой так, что голова идёт кругом. Поворачивается ко мне. Его глаза горят синим пламенем; опасным неконтролируемым сверхъестественным кострищем, в котором мне суждено сгореть дотла и возродиться вновь. Облизывает губы, и это становится последней каплей.       Он не похож ни на кого другого. Обжигающе ледяной. Настолько, что язык немеет. Его губы шершавые и обветрившиеся, но это только сильнее заводит. Он не отстраняется, лишь настойчивее прикусывает нижнюю губу и наклоняет голову немного вбок, упираясь кончиком носа мне в щёку. Сигарета выпадает из кулака потухшим и смятым окурком на асфальт, рассыпаясь мелкими пепельными пылинками. Руки становятся безвольными, словно у тряпичной куклы. По его губам размазывается моя кровь, поблёскивая свежим багрянцем в полумраке. Я хочу, чтобы Он выпил меня всего. Стёр не только морально, как сделал это только что, но и физически. И построил заново.       Он на вкус, как кровь, я был прав. Как моя кровь. Как его кровь. Как смешение нашей боли, страсти и агрессии. И это сводит с ума. Меня плавит. Меня растворяет и собирает вновь.       За спиной парня с протяжным воем шин, проносится машина, и Он толкает меня глубже в подворотню, глубже в полумрак плохо освещённой улицы и ближе к внутренним демонам. Моим или Его — уже не важно. Этих демонов уже можно называть нашими. Толкает к стене. Слышу глухой звук. Лопатки пронизывает болью и хуй с ним. Прижимает к стене. К холодной и грязной. К тупику. Я не отпущу его. Он не отпустит меня.       Он немногим выше меня. Может, один или два сантиметра разницы и то, я бы поспорил с этим, пригладив его объёмные кудри ладонью для верности. Что и делаю, разбирая залакированные слипшиеся пряди пальцами. Корни его волос приятно мягкие. Парень впивается в меня сильнее, закусывает в порыве мою губу сильнее прежнего… Эти ёбанные джинсы уже невыносимы.       Прохладные пальцы, грубоватые от сухости, задирают край футболки и ложатся на бок, аккурат над ремнём. Его ладонь ощутимо надавливает на тазовую косточку. Проглатываю воздух вместе с нашей смешавшейся слюной. Парень отстраняется и, слегка прищурившись, смотрит на меня с привычной уже улыбкой.       Подушечки пальцев цепляются за шлевки, затем невесомо задерживаются на кармане джинсов… Он смотрит мне в глаза, зная заранее, что, как только его пальцы лягут на ширинку, я буду умолять его. Молить так, будто от этого зависит вся моя жизнь.       — Сэми, — его голос сделался ниже, от этого проникает каждым звуком всё глубже под кожу, впитываясь в вены, — до того, как начнёшь стонать, я хочу, чтобы ты знал моё имя.       Сэми… я знаю точно: это мне пригодится. Мой Бог уже всё решил — я буду дрожать, плакать и молить под ним. Молить о многом.       Он останавливается в миллиметре от моих губ, всего на мгновение, улыбается какой-то пришедшей в голову мысли, и целует меня вновь. Бегло в подбородок, затем в линию челюсти… когда Он касается шеи, оставляя болезненный красноватый след, я выдыхаю несдержанно и шумно Ему в ухо. Прокушенная губа саднит, но мне плевать, эта боль только подогревает желание.       Контроль слабо-бумажно хрустит где-то под нашими кроссовками выкуренной сигаретой. Я ощущаю, как становлюсь безрассудным и ещё более странно счастливым, от его властных поцелуев и сильных рук на своей коже. Круче любой женщины.       Его ладонь замирает над бляшкой ремня, кончики пальцев невесомо касаются низа живота. Смотрит на меня, сощуривая глаза, — мучительно долго. Настолько, что я кое-как сосредотачиваю своё внимание на Его длинных ресницах. Они плохо прокрашены тушью, будто Он наспех пытался стереть её, не имея возможности умыться водой. И к лучшему, смазанный чёрный завораживающе смотрится на контрасте Его светлых глаз. Скоро я буду видеть только черноту Его расширенных, от возбуждения, зрачков.       Свет фар проезжающей мимо машины на секунду рассеивает мрак в переулке, как раз в тот момент, когда Сэми медленно опускается на корточки предо мной… Сердце ударяет в грудь до боли сильно и замирает в ожидании. Прикрываю веки и сильнее упираюсь спиной в шероховатости стены, пачкая сырую футболку в пыли и ещё каком-то неопознаваемом дерьме улицы, но сейчас на всё это похуй. Затылком упираюсь в стенку. Он передо мной практически на коленях… Блять, да.       В голову бьёт кровь, алкоголь и возбуждение, становится невыносимо жарко. Когда в последний раз меня так крыло? Да блять, ответ невыносимо прост: никогда нахуй! Вдохи жаром обдают лёгкие, распространяя по телу желание лихорадкой. Я хочу его… Я сейчас попрошу его…       — Кажется, ты обронил, — протягивает мне испачканный отпечатками наших подошв картхолдер, который всё-таки выпал из кармана. Блять. Пара неконтролируемых смешков непроизвольно срываются. Как же похуй.       Он смотрит на меня и улыбается, растягивая губы в усмешке, ещё более дьявольской и завораживающей. Требующей продать душу и жопу только за этот момент рядом с ним. Из его нижней губы всё ещё сочатся алые капельки крови, западают в трещинки и морщинки. Это делает его ещё сексуальнее.       Муть немного отступает под гнётом разочарования. И плевать, гад только дразнит. Не наигрался. Вырываю из его рук эти ёбанные карты с наличкой и пихаю, уже в другой, задний карман. Сука, пусть только попробуют мне испортить всю малину ещё раз. Сейчас эти бумажки и куски пластика не имеют для меня смысла. Я бы и не вспомнил: мой Бог выбил из меня все мысли до единственной — я хочу принадлежать ему. Продолжу сам: сжимаю его мощные плечи и тянусь за новым поцелуем. А ещё больше хочу, чтобы Он принадлежал только мне: слушал лишь меня и…       — Я не трахаюсь в подворотнях, — охуенный, бархатный голос. Он выпрямляется во весь рост, расправляет складки платья, образовавшиеся на бёдрах. Аккуратно убирает мои руки со своих плеч. Ебучая джинса до боли впивается в разгорячённое тело, когда я представляю, как избавлюсь от этого красивого куска бархата. Прекрасного только из-за того, что надето на Него.       Он отводит взгляд в сторону, вытягивает шею, высматривая что-то вдалеке, в мелькающей огнями фонарей, заполненной шумом моторов, улице, продолжающей ночную оживлённую жизнь. А возле клуба тихо. Вы можете себе представить, чтоб у неплохого клуба в городе было тихо? Вариант только один: этот момент сотворён только для нас двоих.       И лишь сейчас я понимаю чё он спизданул. Видимо, любому счастью наступает жестокий и неотвратимый конец, разрубающий всё глухим и тяжёлым ударом топора в сердце. Его слова после долгой паузы доходят до меня. Меня начинает трясти крупнее, когда Сэми разворачивается и, не произнося ни слова, уходит прочь. Чё за хуйня? Во рту кровь смешивается со слюной, отчего начинает подташнивать. В глазах плывёт. Какой же пиздец, снова…       Широкоплечий мужской силуэт полурастворяется в жёлтых бликах фонарей у тротуара. Всё случившееся приобретает вид сна, эротического кошмара, встречающего на утро до противности мокрыми трусами и осадком тяжёлых, почти металлических размышлений в голове, способных раздавить своим весом, в лучшем случае. В худшем — сделать моральным инвалидом.       Я снова один… Стабильно никому не нужен. Меня сняли как долбанную шалаву. И даже не трахнули.       —…или нет?.. — отрываю взгляд, подавленностью впечатавшийся в землю, и пытаюсь определить источник звука. Мне уже не верится. Это Он. Стоит возле такси и машет мне поднятой рукой, призывая подойти.       Меня снова колошматит. От одного состояния к другому. Ватные ноги не слушаются; я едва их переставляю, морщась от болезненных ощущений в паху. Ладонь с дрожью цепляется за белую ткань футболки, оттягивая её пониже. Растяну — останется только выбросить. Не хочется носить болтающийся оттянутый кусок… Но похуй. Мне херово настолько, что хочется жить на полную, будто этот день для меня последний. Будто всё это не по-настоящему и мне за это ничего не будет. Терять нечего.       И почему я так решаю, пока бегу к этому странному парню в женском платье?       Он останавливает меня за локоть прямо у двери в машины:       — Я сказал, что не трахаюсь в подворотнях, — горячим шёпотом слова проносятся над моим ухом, — а не то, что не буду трахаться с тобой, — пихает к такси, «вырвиглазного жёлтого, но не вырви на заднее сидение, иначе выкину на полной скорости» цвета и шлёпает по заднице, заталкивая в машину. На удивление, разнести ему лицо не хотелось. Даже, наверное… это было… «пролезай к окну уже!».       Этой поездки я практически не помню. Какие мысли крутились? Как смотрел на нас таксист, если рука Сэми всю дорогу лежала на моём бедре? Видел ли Сэми в отражении окна, в которое неотрывно смотрел всю поездку, подперев подбородок кулаком, моё потерянное, от переизбытка эмоций, выражение лица?       Не знаю я, и сколько по времени мы ехали. Я задыхался, обжигая рану на губе редкими затруднёнными выдохами. Пришёл в себя, лишь когда тёмную маленькую прихожую озарил противный и яркий электрический свет. Голова неприятно загудела. Я не помню, как оказался здесь, поднялся на лифте или по лестнице? Но Он всё ещё был рядом. Пришёл в тело от громкого голоса рядом, заставляющего вздрогнуть:       — Разувайся быстрее, — поторапливает меня, а сам стоит, подпирая плечом дверной косяк, и я чуть не падаю, засмотревшись. Я выпил слишком много дерьмового алкоголя. Но от пивка сейчас бы не отказался…       За его широкой спиной расползается густая темнота какой-то комнаты. Мысли сами складываются: «Зовёшь меня в самое сердце тьмы?», — но не нахожу в себе сил усмехнуться, когда понимаю, что, вероятно, он ждёт меня на пороге своей спальни. Все выборы уже сделаны — концовку не изменить.       Я пытаюсь быстрее, а вот дрожащие пальцы — нет, только тормозят. Хочу поскорее расправиться с кедами и продолжить начатое в той подворотне. Хочу быстрее…       От всех мыслей, на губах появляются фантомные касания, которые только распаляют меня. Матюкаюсь себе под нос, но дело от этого успешнее, внезапно, не идёт. Будь это другая пара обуви, я бы разорвал эти ебучие верёвки напополам, иначе молния на ширинке лопнет ещё раньше… но, благо, я уже не был настолько пьян и забыть то, что на эти конверсы из лимитированной коллекции я копил полгода, экономя на всём от поездок на такси до марки сигарет, — было невозможно. Я даже бросил курить в то время, не в силах вынести дешёвый табак. А, когда я был младше, дешёвые сижки не казались мне настолько отвратными и от них не тянуло кашлять так, будто я пытаюсь выплюнуть свои лёгкие. Да и ходил я в то время столько, что постоянная отдышка убивала физически. Этим кедам я несколькими лишними годами жизни обязан, не иначе. Они мой шанс дожить до тридцатника.       Прости, мой Бог, но что-то во мне всё же осталось. Ты ещё не испил меня досуха, ты ещё не выел меня насквозь. Могу размышлять даже о прошлом. Видимо, ты плохо постарался. Сэми.       — Блять, — он цокает языком, проходясь кончиком по внутренней стороне щеки и закатывает глаза. «Чувствуешь, что я соскальзываю с крючка, принцесса?».       Сэми торопливо подходит ко мне, забавно шоркая ногами по полу, садится напротив, на корточки, сразу отталкивая мои ладони от кедов, берётся сам развязывать шнурки. Его длинные худые пальцы легко управляются с запылёнными серовато-белыми расплющенными верёвками, распутывая меньше, чем за минуту.       Он поднимает глаза на меня, смотрит каким-то уставшим взглядом, сути которого я разобрать не могу, но, я пред-по-ла-гаю, больно о таких сложных словах даже думать, там что-то «пьяный придурок портит вечер». Выпрямляет спину, гордо приподнимая подбородок. Хочется заржать, пока в голову не приходит неожиданное просветление: сам-то возбуждён до чёртиков, раз так торопится и нервничает. В штанах начинает болезненно ныть. Нет, с этого крючка я не соскочу: из меня уже достали сердце, а не просто продырявили губу. Я хочу.       Тело само подаётся вперёд, опережая все мысли. Я сдаюсь. Хочу ощущать его губы, обветрившиеся ещё больше от крови и слюны, чем при прошлом поцелуе. Я никогда бы ранее не подумал, что поцелуй с парнем может снести мне голову, заставить впиваться в него сильнее, не давая затянуться яркой полоске раны. Мне нравится красный цвет на нём… и я ничего не могу с этим поделать, пора признать поражение.       Я теряю равновесие от того, что он кладёт ладонь мне на загривок и слегка массирует кожу, вызывая мурашки вдоль позвоночника. Еле сдерживаю стон. Глухо бьюсь коленями о паркет, немного прикусывая язык Сэми. Он отстраняется, и я ещё какое-то время тянусь за ним. Ну что на этот раз? Самый кайф пошёл. Он смотрит ново и незнакомо прямо мне в глаза:       — Если ты порвёшь платье… — оу, одно моё колено и правда стоит на куске ткани, опасно её натягивая.       Подо мной, будто растёкшаяся лужа крови, поблёскивает на свету красный бархат, переливается из светлого алого в более тёмный и чарующий оттенок. Я потакаю сиюминутной хотелке и давлю коленом сильнее, вслушиваясь в треск ткани. Не могу не улыбнуться. Уж прости, бархатный. Надо было лучше стараться, у меня ещё остались силы и воля на гнидство.       Сэми не успевает договорить, пригрозить оторвать мне яйца, к примеру, — платье уже испорчено. Вырез пополз выше по бедру, оголяя всё сильнее мужскую ногу, распаляя во мне желание увидеть больше. Податливо распущенные нитки местами осыпались, легли на кожу Сэми, словно мелкие красноватые царапинки. Оу, я вижу его чёрные боксеры… жаль, что не кружевное бельишко. Какой-то незаконченный получается образ.       — Сука, — есть что-то змеиное в его подсевшем от возбуждения голосе, это ядовитое шипение межзубных звуков сулит опасность, но вопреки здравому смыслу, притягивает сильнее.       Низкие линии скул очерчиваются на лице явнее, когда он сжимает зубы до лёгкого скрипа нижних рядов о верхние. Пытаешься удержать себя в руках? Не стоит, гнев Божий лишь укрепляет веру. От этой мысли смеяться хочется ещё больше.       Удар приходится на скулу. Кожа рассечена, и тёплая кровь медленно сбегает по щеке к челюсти. Уши на минуту закладывает отдалённым шумом, неприятно давящим на мозг, в глазах на долю минуты темнеет. Вложи он в удар чуть больше силы, мог бы и вырубить, а не только временно оглушить. Но Божий гнев всегда праведен и всегда направляется во благо того, на кого изливается. Бог никогда не выходит из состояния равновесия, Он всегда Себе равен, всегда Тот же.       Мокрое прикосновение языка к подбородку выдёргивает из монотонного давления боли, вибрирующей в кости под кожей. Возвращает к реальности, где Сэми ловит языком капельку моей крови, готовой сорваться на белую футболку, испортив её окончательно.       — Придурок конченный, — шепчу на выдохе, едва шевеля языком от вида облизывающегося Сэми. Розовый язык быстро проходится по губам, собирая остатки ещё свежей крови.       — Если сейчас пизданёшь что-то про СПИД — вышвырну нахуй, — его зрачки расширены настолько, что светлая радужка осталась лишь тонкой полоской, серебром кантующей беспроглядную тьму, — на этот раз я серьёзно.       Стукаюсь головой о паркет, утягивая Сэми за шею на пол вслед за собой; сейчас так плевать на кровоподтёк на лице, который начинает наливаться цветом, становясь синяком, на грязь от кроссовок, которая застрянет в волосах и придётся мыть голову до скрипа. Плевать на всё и всех, кроме Него. Все мои эмоции сосредоточены на нём, будто я был рождён, чтобы чувствовать Его.       Пол холодит мокрую спину. Я горю. Но на этот раз не внутренне, изъедающим всё гневом, а физически, от возбуждения, от Него. Я зажат между ледяным паркетом и обжигающе холодным Сэми, сидящим на моих бёдрах. Возбуждение становится невыносимо болезненным. Который раз за этот вечер?       Вжимается в меня сильнее, с улыбкой целует, сразу проникая в рот языком. Пальцы накрепко запутываются в тёмных волосах, разрывая склеенные лаком пряди, разбирая их на более мягкие и послушные, шёлком ложащиеся в кулак. Вторая ладонь скользит по бархату платья, обтягивающего рельефный торс, — новый контраст мягкости ткани и атлетической крепости его телосложения, заставляющий сдавленно стонать в чужие губы.       Я растворяюсь в жаре и остроте чувств. Прохладные руки Сэми касаются распалённой кожи под задравшейся на животе футболкой, он продвигается медленно, едва прикасаясь подушечками грубых пальцев, всё выше, к сердцу.       Когда грубоватые пальцы сжимают один из сосков, ощутимо оттягивая, оставляя жгучий поцелуй боли на левой стороне груди, я несдержанно подаюсь бёдрами вперёд. Сэми резко отстраняется, выпрямляет спину, опираясь на правую половину моей груди, придавливая весом сильнее.       Глаза в глаза. Я одержим. Я больше не принадлежу себе. Я в ловушке своего Лжебога, выходом из которой служит смерть.