Всё было сном

Нами часы просиживает на пляже. Знакомом до жути. Кажется, она связана с ним чем-то большим, как для первого знакомства. Песок под подушечками пальцев ощущается совершенно особенно и она снова ловит удирающее чувство дежавю за шкирку, наслаждается им. Абсолютно уверена, что сотни раз сидела вот так, наблюдая за морем, пусть даже видит его впервые своими глазами, а не с фото. Жизнь… непростая штука, да? Особенно когда заставляет тебя проснуться обычным утром, чтобы понять, что ты забыл что-то важное, а что — вспомнить не можешь, как ни напрягай извилины. И ладно бы только вспомнить, но и из головы выбросить это навязчивое ощущение не выходит часами или даже днями. Нами проживает так годы. Встаёт с постели, заправляет одеяло с морскими мотивами на пододеяльнике, выпивает стакан молока и, натянув что под руку попалось, вяло плетётся в цветочный магазин — на работу. Поливает подопечных в горшках, собирает букет для невесты, обрезает ветки комнатного мандарина, потому что торчат уже во все стороны, а его всё никак никто не купит. В обед перекусывает сэндвичем и сладким чаем, после — убеждается в том, что все растения в надлежащем виде, и уходит, прихватив с собой несчастный мандариновый кустик и бросив в кассу пару купюр из кошелька. Несчастный мандариновый кустик напоминает Нами её саму. Первый чёрт знает как затесался среди обычных цветов, вторая чёрт знает как живёт эту жизнь. Не свою — точно уверена. У неё даже привязанностей к этому миру нет. Ни родных, ни дорогих сердцу. Ни ярких воспоминаний, ни одного запоминающегося момента — всё такое смазанное, нечёткое. Вот только кустик с маленькими плодами не больше сливы ярким зелёно-оранжевым пятном украшает бытие в серой пустой комнате пустой серой жизни. Ещё одно зелёное пятно появляется прямо на следующий день по соседству. Точнее, в новооткрывшемся рядом оружейном магазине. Хохма та ещё: парень-продавец с лицом серийного убийцы раза три за целый день выходил на перерыв и все три раза возвращался почему-то не к себе, а к ней в магазин. Нами уж было подумала, что он так с ней познакомиться пытался, что и озвучила к третьему разу, но на это двухметровый чудила бросил что-то прямо противоположное её догадкам, а в довесок и вовсе назвал ведьмой. Она так и замерла с розой в одной руке и ножницами в другой. Будто слышала уже это раздражённое: «Отвали, ведьма!». К слову, то самое дурацкое зелёное пятно оказалось волосами парня, теперь назойливо маячившего перед глазами каждый день. Он всё ещё блуждал время от времени (ну в самом деле, даже если их магазины делили одну стену, неужели вывеску сложно прочитать?), привычно советовал, куда ей стоит засунуть свой язык и где потеряться, а потом уходил, чтобы вернуться завтра. Нами к такому соседству отнеслась с достоинством. Правда, один разочек (или немного больше) плеснула из ведра водой с обрезками стеблей прямо на него, чтобы охладить пыл (свой). А ещё разочек (три или четыре) запустила увядшим букетом — даром, чёртов засранец с газоном вместо волос мастерски уворачивался. Но однажды она приходит на работу с красным носом и температурой, а он приносит пакет апельсинов и ром. Его зовут Зоро, он вовсе не заботливый и никакой ей не друг. Просто после закрытия идти домой так не хочется, что выпить в компании угрюмого придурка звучит куда привлекательнее, чем отлёживаться в кровати с соплями и кашлем. В гордом одиночестве. Что-то не так с её жизнью. Нами прокручивает одну и ту же мысль день за днём, словно это поможет найти ответ на несформированный толком вопрос, но пустота внутри всё растёт, пусть нет ей и без того ни конца ни края. — Э-эй! Вынырнув из мыслей, она бросает взгляд на человека по другую сторону прилавка, явно чего-то ожидающего. — Извините, вы не могли бы повторить? — Мята, говорю, есть? Нами может поклясться, что видела его, этого покупателя. Его широкие ладони и рельефные мышцы, обтянутые кожей тёплого бронзового оттенка. Не просто видела — эти руки обнимали её. Кончики её собственных пальцев могли вспомнить, какие жёсткие на ощупь чёрные пружинистые волосы — ну разве так бывает? В голове что-то щёлкает и эхом разливается заливистый хохот, но покупатель молчит и только смотрит недоумённо. — Н-нет, — через силу выдавливает, — з-закончилась. — Да что за день сегодня! — бросает парень раздражённо, уходя. И вид его спины вызывает мурашки по её собственной — она видела! Видела! Нами и зуб, и золото, и душу готова поставить на то, что они знакомы! — Постой! — кричит вслед, но дверь уже закрыта, а за ней ни следа. Растворился будто. С того дня её безрадужная жизнь катится в тартарары стремительно и без остановок. С той ночи, когда Нами снится сон. Яркий-яркий — в мире красок столько не бывает, счастливый до неприличия и такой привычный, жаркий, в то же время обдуваемый всеми ветрами мира. У Нами есть крылья — или как иначе объяснить это чувство постоянной качки в пространстве? — и странный компас на руке, вокруг так шумно и дурманяще пахнет мандаринами, обожжёнными солнцем. Первым, что она видит после пробуждения, становится мандариновый кустик в горшке на подоконнике. От него вовсе нет аромата. Ему тесно там. Ей тесно здесь. И рука сама тянется, сжимает ткань футболки над сердцем, которому больше нет покоя. Выходной, а выползать из ракушки нет сил и желания. Утреннее молоко из упаковки так и не налито в стакан. Не съеден сэндвич. Нами перекатывается с боку на бок, всё думает и думает, вспоминает обрывки сна, что ускользают всё быстрее, пока не засыпает снова, на этот раз довольствуясь чернотой под веками. Вот так намного понятнее.

*

— Что это с ним? Указав пальцем в сторону, она не сдерживается от вопроса. Экскурсовод большого заповедника, куда затянули её коллеги, пожимает плечами и говорит: — Беднягу не принимают другие. Бедняга совсем ещё небольшой. Ребёнок — так Нами кажется. Несчастные глаза, полные печали и смирения, блуждают бездумно, пока оленёнок стоит в тени деревьев. Пока она не попадает в поле его зрения. Заповедник большой. С тропами для сафари и свободной жизнью для животных. Поэтому кроха беспрепятственно перебирает ножками, приближаясь к Нами. Стоит выпрыгнуть из машины, присесть и протянуть руку ладонью вверх, как маленькая мордочка с отливающим синевой носом ложится сверху и жмурится. Трётся щекой о её пальцы и точно сказать что-то хочет. Нами рыдает дома, вспоминая об этом случае. Оленёнок стоял рядом столько, сколько стояла она — сколько было позволено экскурсоводом, а после бежал следом быстро-быстро, подворачивая тонкие ножки, и кричал. Нами срывает голос, трёт красные глаза, опустошается полностью и только тогда затихает, сморённая безысходной усталостью. Теперь она проводит куда больше времени по ту сторону реальности. Теперь Нами по крайней мере знает, как звали того парня, что приходил за мятой, и несчастного оленёнка. Усопп и Чоппер. Она видела их, правда, совсем другими. Первый был ей словно братом родным, второй — корабельным врачом и самым милым существом в мире. Было ли это обычным сном? Как быть, если ответ склонялся в отрицательную сторону? Что ж, Нами казалось, что сумасшествие начало за ней по пятам ходить.Та жизнь, настоящая, в которой она должна пить своё молоко по утрам и работать в цветочном магазине — вот это больше на сон походило, страшный, монотонный сон. Но так… ну не бывает же так, правда? Так, чтобы всё это казалось нереальным. А то, что приходит к ней ночами — наоборот. В кафе, куда она решает сходить на перерыве, потому что не взяла никаких сэндвичей с собой, светловолосый официант приносит ванильное мороженое с черничным джемом как комплимент от заведения. На стол ставит и уходит, даже не улыбнувшись. — Санджи! Нами узнаёт его, конечно! Только настоящий Санджи прекрасно знает, что она не любит ванильное мороженое. Её любимое — шоколадное с орешками, и он не забывал об этом никогда. И никогда не отвернулся бы вот так, и не ушёл бы безмолвно, потому что он её уважает и ценит. Потому что они накама! Санджи её накама, тот, что настоящий! А это… Она закусывает щёку, чтобы противные слёзы разочарования не полились рекой, но не помогает — льются, пеленой размывают вид на уходящего незнакомца с именем человека, которого она сейчас так сильно хотела увидеть. Нами простила бы ему любую глупость, что угодно, чтобы он снова с улыбкой встречал её по утрам в столовой рано-рано, пока остальные ещё сопели в каютах. Но этот человек просто исчезает за дверью с табличкой «только для персонала», а она не видит смысла бежать за ним. И следить за новостями — тоже. Из свёрнутой газеты, оставленной в почтовом ящике, выпадает яркий вкладыш. «Выставка робототехники», гласит он, с эксклюзивными экспонатами: человекоподобными роботами. У одного из них, представленных на фото с обратной стороны, совершенно нелепые голубые волосы и две чёрные впадины вместо глаз. Обездушенный, наверняка не кричащий по поводу и без «Супер!» как сумасшедший, а если его заправить колой — выйдет из строя. Нами не может смотреть на это, потому комкает вкладыш и выбрасывает, смаргивая слёзы. Телевизор в её доме теперь молчит. После того, как в вечерней сводке Нами узнаёт о годовщине смерти некого известного музыканта с ещё одним дорогим сердцу именем. А после в криминальной части показывают пойманную вчера женщину, приговорённую к смертной казни за немыслимые преступления — невозможные. Они просто казнят Робин! Её Робин! А Нами даже сделать ничего не сможет. У неё нет накама, даже Клима-такта нет, и в довесок Робин поймали где-то в другой части мира. Однако на всякий случай она заглядывает в оружейный магазин следующим утром, чтобы попросить о помощи. Маленький огонёк надежды на то, что не она одна вспоминает их настоящую жизнь, тлеет, но гаснет одним мигом — Зоро больше не работает по соседству и никто не знает, где его искать. Кафе, где неприветливый Санджи подал ей нелюбимое мороженое, ныне закрыто, а Усопп будто в воду канул с тех пор, как у Нами не оказалось мяты. Руки опускаются. Тревожность и отчаянье не позволяют присесть даже на пять минут, отчего она слоняется без дела по своему магазинчику, а после работы выбирает самый долгий путь к дому. Это не её дом! Засыпая, она представляет над собой деревянные своды их с Робин каюты, самой уютной в мире. Пытается воспроизвести в памяти скрип корабля и океан, неспокойно бьющий волнами — когда голоса стихают, эти звуки заполняют собой всё пространство. В вороньем гнезде небо казалось таким близким — хоть рукой касайся, и звёзды горели ярче. Просыпаясь, Нами утыкается взглядом в бетонную плиту. Самый обычный потолок, а из шума только машины за окнами, и тот больше раздражает, чем убаюкивает. Вечером Нами осознаёт, что не ела уже два дня — голод накатывает зверский, а в холодильнике шаром покати. Доставщик пиццы стучит в дверь спустя час, она и в глазок не смотрит — знает, что никто в гости не пожалует. Отпирает замок, ручку вниз давит и ахает, попятившись назад. — Эй, ты чего? — недоумённый вопрос едва ли задевает слух, потому что большие глаза и растрёпанные тёмные волосы ускоряют сердцебиение до барабанной дроби в ушах, выбивают из лёгких весь воздух. Она силится хоть что-нибудь сказать, но только открывает и закрывает рот. — Вот ты странная. Парнишка пожимает плечами, ставит у порога пиццу и разворачивается, чтобы тоже её бросить, но в этот момент Нами отмирает, понимая: последний шанс. Если он сейчас уйдёт, она никогда больше не сможет нормально жить. — Стой! — выкрикивает и бросается вперёд. — Луффи, постой же ты! И он останавливается. Где-то возле лестницы, даёт время догнать себя и медленно оборачивается, хмурясь. — Ты меня знаешь? — Да, — Нами бросает коротко. — Откуда? — А… Ну, мы… мы учились в младшей школе вместе, разве ты не помнишь? — Не-а. У меня в классе ни одной рыжей девчонки не было. — А я… я же перекрасилась, вот почему, — врёт, чтобы удержать хотя бы на пару минут дольше, но чем дальше развивается разговор, тем неправильнее кажется происходящее. — Эй, Луффи… Не хочешь поболтать? Давай съедим пиццу вместе. Беспроигрышный вариант, она уверена. — Там курица, сыр и грибы. Не хочешь? Однако он стоит, смотря на неё исподлобья, и качает головой: — Не хочу. Мне работать ещё. И снова отворачивается, убегая вниз по лестнице. Беспроигрышный вариант, как же! — Луффи! — бежит следом, спотыкается и скользит по перилам ладонями, чтобы на ногах удержаться. — Какая работа? А как же твоя мечта?! — Мечта? — доносится раздражённо с этажа ниже. — Какая ещё к чёрту мечта? Если словами можно ударить, тогда Нами получает самое смертоносное ранение прямо в сердце. Мечты нет. Без мечты нет и Луффи. Он такой же ненастоящий. Подделка. Или подделка она сама? Кто запер её в этом мире? Или, что важнее, кто решил вернуть только ей одной старые воспоминания? Потому что теперь она точно знает, что своим глазам верить нельзя. Жизнь Нами — подделка. Проделка чьего-то дьявольского фрукта, мираж, её наверняка снова похитили и накама — настоящие, те, что от неё никогда не отвернутся — уже точно где-то рядом. Только дни идут и ничего не меняется. Кошмар на яву, как и прежде, идёт своим чередом. Нами забывает о работе, забывает есть, спит — очень много спит, потому что только так чувствует себя живой. Там. Где-то в другой реальности, где есть счастье и бесконечный океан. До казни Робин остаётся неделя — она отсчитывает каждый день — и ночные видения обрываются. Больше не приходят. Нами сходит с ума, рвёт на себе волосы, принимает пачками снотворное или не принимает вовсе — результат всё равно один. Сверля взглядом бетонную плиту-потолок, она решает, что всё. Это конец. Такая жизнь невыносима, если прежде ты был знаком со свободой и ветрами, адреналином, штормом, невыносимым штилем, жарким солнцем и ожиданием следующего острова. Поэтому Нами бронирует билет в один конец. Через день её первая большая поездка. Туда, куда рвалось всё её существо. Нами не собирает вещей — если честно, и взять с собой толком нечего, и не нужно ничего. Сутки проводит в нервном ожидании, целую ночь трясётся в рейсовом автобусе, чтобы утром увидеть это. Море. Синее-синее. Так что… да, Нами часы просиживает на пляже, где волны лижут пятки холодной водой. Набегают на песчаный берег, касаются и бегут обратно, всякий раз забирая с собой кусок от её души. Ей не жалко. Жизнь всё равно бессмысленна. Здесь даже чаек нет, в этом мире. Хотя, быть может, их просто напугал подбирающийся шторм. Раскаты далёкого грома, совсем ещё тихие, предупреждают: уходи. Уноси ноги немедля, если жить хочешь. Волны больше не шелестят — ревут: уходи. — А не уйду, — шепчет Нами, крепко зажмурившись. — Мне не страшно. Просто забери меня и дело с концом Океан больше не предупреждает.

*

— Там не было пиратов? Совсем? — Совсем. — И сокровищ? — И сокровищ. — И… И-и-и… — растерянно тянет Луффи, — драконов? — Ага. — Дьявольских фруктов? — Тоже нет. Он хмурится всё больше и больше с каждым вопросом, отчего Нами не может перестать улыбаться. С тех пор, как она очнулась, прошли всего сутки, раны совсем ещё свежие, но она чувствует себя так хорошо, как только может чувствовать себя человек, побывавший за гранью смерти. Нами закрыла глаза там, глядя на мрачное небо, чувствовала, как вода тянет её. А потом всё резко оборвалось. Открыв их снова, она не увидела ни неба, ни ставшей привычной бетонной плиты. Тёмный потолок, деревянные стены по левую сторону, по правую… Луффи. Самый настоящий Луффи. Ещё не поверив самой себе, Нами вцепилась в него и с трудом смогла отпустить, лишь только когда он сказал: — Это я. Настоящий, — тихо, шёпотом ей на ухо, чётко и медленно приговаривая каждое слово. — Это не сон. Ты дома. Только тогда её руки разжались. Только тогда она почувствовала жгучую боль в боку и вспомнила злополучное сражение, в котором её ранили. И, ох — она была так счастлива вспомнить об этом! Потому что всё, что довелось пережить по другую сторону реальности, стало её личным адским котлом. Достаточно ли справедливо, учитывая пиратскую жизнь? Что ж, Нами не считала себя настолько плохим человеком. — Что насчёт… Хм-м… — Луффи осматривается и замечает в углу лазарета стол, в который тычет пальцем. — Ден-ден Муши? — Ни одного. — Гиганты? — Не-а. — Значит, и мяса тоже… — Мясо было. — Я знал! — довольно стукнув кулаком о ладонь другой своей руки, воскликнул он. — Мяса не могло не быть! Нами смеётся тихо. Насмотреться, наслушаться не может — там, в другом мире, Луффи был подростком без цели, желаний и огня в глазах, тусклый, побитый судьбой. То был не Луффи вовсе. А тот, что сейчас перед ней, изнутри пылает, точно солнце, неиссякаемый источник света — настоящий, тот самый глупый восторженный идиот, которого Нами не променяла бы ни на кого поумнее. Луффи всё ещё с трудом покидает врачебный кабинет. Даже спит на полу возле её кушетки, чем изрядно досаждает Чопперу. А ещё порой много болтает, вот как сейчас. Узнаёт о её сне каждую мелочь, которую только может вспомнить Нами. Удивляется. — Я отказался поесть? — поражённо спрашивает, заглядывая в глаза, но через несколько секунд разливается смехом: — Я же говорил, что это был только сон! Верно. Верно. Всего лишь идиотский сон. Он закончился и чёрт с ним. А Санни-го пахнет домом. Суетой. Машинным маслом, древесиной, сыростью — в трюме, сухим теплом в комнатах повыше, особенно уютно пахнут каюты и библиотека. На палубе смешиваются ароматы травы, мандаринов, солнца и соли, из камбуза всегда веет чем-то аппетитным. В лазарете Чоппера запах лаванды и мяты, за которой к нему часто забегал Усопп. Санни-го пахнет домом. — Эй, Луффи, — в приоткрытую дверь заглядывает сначала длинный нос и только следом его хозяин, — обед готов. Я уже поел, так что присмотрю за Нами. Наблюдать за борьбой на лице капитана забавно до безобразия. Он с самого утра ничего не ел, просиживая штаны рядом с ней — Санджи, должно быть, выдохнул из-за отсутствия бесконечных набегов на холодильник — поэтому, конечно же, был зверски голоден. Но с другой стороны ему почему-то очень тяжело даётся поручить наблюдение за Нами кому-нибудь другому. — Иди-иди, — Усопп заходит внутрь и подталкивает Луффи в спину, — она уже очнулась, ничего плохого больше не случится. Уходя, Луффи несколько раз оборачивается — наверное, чтобы убедиться в её благополучии, после чего пост занимает Усопп и, зевая — он дежурил полночи рядом с ней — спрашивает: — Жива? — Как видишь. — Болит? — Немного. — Позвать Чоппера? — Нет. Пусть поест сначала. Усопп вздыхает, но кивает согласно. Ужас последних дней не даёт никому выдохнуть и остановить хаос на борту. Или вот, как сейчас, пообедать спокойно. Пока Робин читает вслух медицинские книги, Чоппер что-то взвешивает, смешивает и варит, пока Зоро пьёт ром в лазарете, дразня Нами, Франки и Джимбей подлатывают корабль снаружи и изнутри, хотя Санни в прекрасном состоянии. Они как в муравейнике, заняты не пойми чем от зари до заката, заканчивая начатое друг за другом. Просто не могут сидеть на месте. Не могут, пока Нами прикована к постели. Вот и Усопп, только упав на стул, подскакивает через минуту и начинает по кабинету слоняться, перебирая книги Чоппера. — Сядь, — коротко бросает Нами и ловит взгляд, на секунду такой затравленный, каким она давно его не видела. Ну вот, а говорил, что ни капли не переживает. — Да что-то… не сидится что-то, — бурчит под нос, но Нами поднимает руку, насколько может, и подзывает к себе. Он плетётся уныло и плюхается на стул с самым несчастным видом, снова спрашивая: — Может, всё-таки позвать Чоппера? — Может, ты просто меня обнимешь? Ещё несколько мгновений он не отрывает взгляда от её глаз, а затем срывается и бросается к ней, обнимая, впрочем, очень мягко, чтобы не причинить лишней боли. Усопп все эти дни создавал видимость веселья, но на деле лишним словом с Нами не обмолвился. Напряжённый, как струна натянутая, он даже ни разу не похлопал её по плечу — здоровому — как делал это раньше, не пошутил, как делал всегда, не завёл разговора о своих изобретениях. И ни слезы не проронил до этой самой секунды. — Я думал, ты меня бросить решила. Думал, что это конец. Нами… — хлюпает носом, пока она ощущает ползущую горячую каплю на шее. — Не умирай раньше меня, ладно? Дождись сначала, пока я… Ты не можешь меня бросить, не имеешь права… Его лихорадочный шёпот всё не стихает, чередуясь со всхлипами. Просто Усопп любит Нами всем сердцем. Большой платонической любовью безо всякой дурацкой романтики. Каждую черту её невыносимого характера, плюсов в котором находит больше, чем минусов. И как он должен жить, лишившись её? Как? — Знаешь, — фыркает Нами, сдувая щекочущие нос чёрные волосы-пружинки, — пора заканчивать всю эту историю с тем, кто умрёт первым. Даже Луффи пообещал мне, что будет осторожнее. И ты пообещай. Давайте просто… жить? Потому что сама мысль о том, чтобы кого-то потерять, вызывает ужас. А ещё, окутанной такими знакомыми объятиями, о которых Нами мечтала в другой реальности, ей совсем не хочется думать о плохом.

*

Луффи был счастлив — немного больше, чем обычно — с того момента, как Нами открыла глаза. Когда поправилась и приняла решение отправиться в путь — пуще прежнего засветился. Всё, что она позже рассказала ему, было так интересно! Нами словно ещё одну жизнь прожила. Печальную, конечно, без накама, там Чоппер не мог говорить, Франки был неразумным прототипом робота, а Брук и вовсе всего лишь умершим давно музыкантом. Но Луффи хотелось, совсем немного хотелось, чтобы он проснулся однажды от дурного сна — как Нами — и, к примеру, его брат был бы на самом деле жив. Совсем как Брук в их реальности. Всего лишь мечта, которой не суждено сбыться. Он просыпался каждый день, всё было по-прежнему, а подобных снов с параллельной реальностью ему никогда не снилось. Эйс был мёртв во всех мирах, его тело покоилось на одном из далёких островов. Сабо — внезапно — жив. Это было настоящим утешением: понимать, что у тебя всё ещё есть брат, есть человек, с которым ты делишь одни воспоминания из детства, только… Только Эйса не вернуть. Луффи было нестерпимо думать о том, что он так и не узнал о Сабо, живом и процветающем. Всё-таки эти двое дружили задолго до появления его самого. Они понимали друг друга с полуслова, считывали следующие действия по малейшему движению тела — удивительно, насколько крепкой была их связь. А Эйс просто… не дожил. Совсем немного, чтобы узнать о Сабо. И Сабо вспомнил прошлое слишком поздно, чтобы увидеть Эйса. Может быть, чтобы помочь ему спастись. Луффи и правда старался вспоминать о произошедшем как можно реже. Никогда — жизнь-то продолжалась. Но в такие моменты держать в узде мысли становилось действительно сложно, особенно после смертельного ранения накама, задевшего старые раны своей схожестью. К счастью, к его огромной удаче, Нами выжила и достаточно быстро поправилась. Рутина на Санни-го вернулась в прежнее русло, и с отбытием от берега все постепенно успокоились. Однако Луффи всё ещё прислушивается к ощущениям, благодаря Воле, чтобы убедиться в благополучии навигатора. Потому её приближение Луффи чувствует ещё задолго до того, как звуки шагов по лестнице долетают до слуха. — Вот идиотина, — улыбаясь, Нами шепчет себе под нос, после чего громко нараспев тянет: — Э-эй, Лу-уффи-и! Не спи на солнце, зажаришься! Интересно, что она будет делать, если он не отзовётся? Уйдёт? — Эй, ты меня слышишь? — спрашивает она недоумённо и подходит ближе. — Неужели и правда отрубился? Затаив дыхание, Нами опускается на колени и двумя пальцами приподнимает шляпу капитана, натыкаясь на внимательный взгляд под ней. — Так и знала, что просто бездельничаешь! — шляпа оказывается отброшенной в сторону, когда навигатор тычет в него пальцем. — И что ты тут делал? Луффи только широко улыбнулся в ответ. — Ничего. Просто думал о Сабо и Эйсе. И тогда Нами теряет все слова и веселье, с которыми принялась тормошить капитана. Этого она меньше всего ждала, но ещё меньше — откровенного ответа. Ей требуется несколько минут, чтобы собрать мысли. А после — унять дрожь, прежде чем заговорить. — Среди нас нет никого, кто не терял бы близких. И я хочу сказать, Луффи… Это нормально — скучать. И грустить, и плакать тоже нормально. Тебе не нужно переживать всё одному, потому что мы… семья, верно? — Нами повернула голову к нему, лежащему с закрытыми глазами. — Мы семья. Просто скажи кому-нибудь в следующий раз. — Ага, — бросает простодушно он и улыбается ещё шире. — Но мне совсем не грустно. Распахнув глаза, Луффи вглядывается в бесконечно голубое небо, безоблачное, чувствуя, что всё, в поисках чего он проводил месяцы и годы, ныне окружает его. Тепло, свобода… семья, с которой самое страшное — одиночество — обходит стороной. Жизнь — непростая штука. Она отбирает у тебя что-то, но взамен часто одаривает другим. Луффи больше не увидит Эйса. Конечно, но увидит Сабо, своих накама, друзей по всему миру — они не заполнят потерю, но из пропасти вытянут. Уже вытянули однажды. И мечты ещё не достигнуты, а значит, есть к чему стремиться. Острова не изучены. Носы-руки-задницы противников целёхоньки, и им ещё нужно разобраться со многими плохими ребятами. Заполняя голову мыслями о насущном, можно вполне себе счастливо жить… …но даже так, по Эйсу он всё-таки жутко скучает.