Ensemble pour toujours

Глубокие, почти чёрные воды манили своей загадочностью. Лениво несущиеся в одном направлении барашки внешне представляли из себя оплот спокойствия, что на деле, абсолютно точно, являлось чистым обманом. Истинное воплощение бурлящей, сметающей всё на своём пути реки убийственно — отражение настоящей небесной кары. Питер до сих пор временами задыхается от фантомно застывшей воды в дыхательных путях, что уж говорить об ушедших веках. Правду говорят — когда долго смотришь в бездну, бездна начинает в ответ смотреть на тебя. Притягивая взгляд, кажется, будто пучина буквально зовёт к себе, желая утопить смотрящего. Страх умереть под водами Невы — фундаментальный. Неудивительно, ведь до постройки дамбы каждую осень подъём уровня воды, подгоняемой юго-западными и западными ветрами, в низовьях реки, провоцировал наводнения в городе. События начала девятнадцатого века всё ещё вспоминаются как кошмар на яву. Честно говоря, _тогда_ Саша и не думал, что вообще переживёт бунт стихии. Действительно ли так мучительно больно, когда вода заполняет лёгкие, вызывая чувство жжения грудной клетки, не давая сделать хотя бы один столь нужный вдох? Что могла чувствовать бедная Лиза, когда вопреки страху божьего суда от отчаяния решилась на тяжкий грех? Что страшнее: сгореть заживо, ощущая реальный огонь на своей коже, или утонуть, ощущая мнимый, но, вероятно, оттого не менее горячий? — О чём призадумался, mon soleil ? — весёлый шёпот в каком-то десятке сантиметров от лица (расстояние, на которое позволяет придвинуться маленький столик между) отрывает от созерцания тёмной воды, со всех сторон омывающей двухъярусный кораблик. Вообще стоило бы проигнорировать спонтанное желание покататься по Неве, пришедшее во время прогулки по набережной. Однако атмосфера, обласкавшая флёром романтичности момента, так располагала к подобному разнообразию досуга, что не нашлось ни сил, ни желания перечить порыву. Тем более арендовать кораблик лишь для них двоих не составило большого труда — деньги решают многие, если не почти все, проблемы. — Солнце? — Питер оборачивается на голос, сталкиваясь с глубокими, как пучины вод разлившейся Невы, глазами, — Синоптики бы с тобой поспорили, Миш. Сегодня не ясно же совсем. Вот даже днём солнца не было. Как бы в подтверждение своих слов Саша поднимает руку, доселе лежащую на гладкой поверхности стола, и жестом рисует в воздухе круг, указывая на ночное небо без единой звезды: все они сокрыты тучами. Москва взглядом прослеживает за рукой Питера, а затем лениво окидывает с их второго яруса плывущие в небольшом отдалении точно такие же, отличающиеся разве что загруженностью людьми, корабли. — Кому-то не очень, а кому-то будет ясно, — он вновь поворачивается и, хитро сощурив глаза, устанавливает зрительный контакт с Санкт-Петербургом, — Погода в Питере меняется с космической скоростью, — цитируя, ставшую крылатой фразу, Миша легонько дотрагивается ребром ладони до пальцев Саши, но чувствуя, что они _далеко не тёплые_, незамедлительно указывает на это, — Да у тебя руки ледяные. — Они всегда такие. Саша еле сдерживается от того, чтобы не закатить глаза на глупую из-за своей очевидности реплику — всё-таки Миша не виноват в свернувшем в негативную колею настроении любовника (как известно: в Питере с космической скоростью меняется не только погода). Хотя если и виноват, то может лишь отчасти. Просто именно сейчас проснулась та самая меланхоличная сторона Саши, которая жаждала томных вздохов и красивых страданий во время любования загадочной атмосферой питерской ночи, а Москва своими разговорами сбивал весь настрой. Да и к тому же ещё сидел напротив весь такой красивый, кутаясь в своё тёплое драповое пальто, при этом стреляя кокетливым взглядом шальных голубых (ночью — почти синих) глаз — в общем делал всё, чтобы Александр оторвался от своих глубоких лиричных дум и обратил на него внимание. К слову, ему несомненно удаётся запечатлеть свою персону дюже ярким пятном на чёрно-белой плёнке воображаемого фильма о-сегодняшнем-вечере-переходящим-в-ночь Питера; будто кровь в стакане с молоком, выбиваясь из общей картины своей пёстростью. — Кисонька, пальтишко потеплее надо было надевать: на улице, чай, не Франция, — успешно проигнорировав Сашину фразу, Миша несерьёзно отчитывает, паралельно поднимаясь со своего места, ища спрятанный где-то плед. Теперь вообще из квартиры не выходить? А, Миш? —Я тепло одет. Просто ветер холодный, — Питер поджимает губы, а его лицо принимает выражение с уже явным отпечатком раздражения. Москва, мельком поднимая глаза, спокойно смотрит в ответ, не желая спорить на пустом месте. "А ты что думал? Конечно, Саш, на Неве ночью будет холодный ветер" — мысли, благо, Михаил оставляет не озвученными. Однако, наконец-то найдя тёплую ткань, он накидывает её на тонкие изящные плечи, и, усевшись на свой стул, не удерживается от комментария: — Выглядишь замечательно, — произносит нежно, любуясь чётким профилем, вновь вернувшегося к созерцанию водных просторов, Александра. Серьёзный, строгий, обманчиво неприступный. "Обманчиво" лишь для Миши (не зря же на свою заботу Москва получает еле заметную улыбку, достойную разве что полотна да Винчи) — для остальных абсолютно взаправду. Именно сейчас Александр в полной мере олицетворяет свой город. _Такой_ Саша навевает воспоминания не столь далёкой действительности (время в контексте жизней городов — весьма размытый конструкт). В образе любимого Сашеньки мелькает та имперская холодность из начала двадцатого века. Серые глаза, в которых, наверное, отражаются природные катаклизмы и, абсолютно точно, перемены настроения, смотрят вдаль, слишком явственно задумавшись о чём-то. Вообще по глазам Питера всегда можно было прочитать слишком многое. Даже когда его лицо молчало — глаза без устали говорили. Именно в глазах, присмотревшись, можно увидеть горящие искрами радость, печаль, затаившуюся боль, отчаяние, доброту, обиду, счастье, — весь тот хаотичный ураган эмоций и чувств, что одолевают и одолевали. Стальные глаза зеркальны стальному характеру. За двести лет полноправного нахождения в звании столицы Саша в идеале отточил навык убийства неугодных одним только взглядом. Правда, взглядом он убивал лишь фигурально — для буквального убийства у него были подданные, готовые следовать любому приказу. По тяжести взгляда Питер мог посоревноваться разве что с Москвой, глаза которого льдинистой голубизной всегда намертво примораживали к месту. Нельзя сказать, что время смягчило характер Александра — нет — просто в настоящем по факту никого, на ком можно было бы отыгрывать свой сучий взгляд, не осталось (ну, не на Мишу же ему сейчас так смотреть, действительно). Миша для Саши — это вообще о чём-то исключительном, о чём-то нежном и требующим заботы. Серьёзно злиться на Москву не получается, по крайней мере долго и разве что в крупных ссорах — про мелкие и говорить нечего. Можно лишь периодически кинуть около раздраженный взгляд (в котором и раздражение то разбавлено пополам с напускным), а затем поймать тёплый _любящий_ взгляд в ответ и остаться коли не сдавшимся, так безоружным точно. Вновь погрузившийся в размышления Александр опять был нагло вырван из своих мыслей Москвой, внезапно решившим подать голос. Он, как обычно тонко улавливая состояние Питера, поспешил быстрее снизить градус, толком не успевшей разгореться, хандры северного города. — Свести очей с него нет силы, — Миша облизывает пересохшие на ветру губы, — Я говорю ему: вы ми́лы, — он улыбается, поймав удивлённый взгляд Саши, — И мыслю: как тебя люблю, — заканчивает полушёпотом, смотря глаза в глаза. Саша, хранивший в памяти нелюбовь Москвы к таким типичным романтическим вещам (в их паре чтение стихов, а также дарение букетов цветов, конфет и подобного — сугубо прерогатива Петербурга), слишком очевидно смущается, не ожидавший от возлюбленного такого красивого в своей простоте жеста. — С чего бы ты это..? — Не могу смотреть, как ты страдаешь, — Москва пальцами быстро заправляет выпавшую из укладки Питера прядь, при этом невесомо приласкав покрасневшую не то от осеннего ветра, не то от своих действий щёку, сразу же кладя руку обратно на стол, — Хотелось привлечь внимание вашей поэтичной натуры, — произносит игриво, специально перейдя на "вы", — Вы, кстати, так и не ответили мне, о чём думы думаете-с. — Так хотите узнать? — приняв правила игры, Саша отвечает чуть дрогнувшим, но заметно более оживлённым голосом, — на самом деле ничего особенного: просто любуюсь. — Сегодня вы должны любоваться только мной. Нахально промурлыкав последнюю фразу, Миша хитро улыбается, а затем, привстав со своего места, тянется к Александру, точно намереваясь запечатлеть на губах того поцелуй. Однако Питер, безошибочно предугадав манёвр, отворачивается, не позволяя себя поцеловать. — Да почему? — Миша, мы не дома, — Саша бросает усталый взгляд из-под очков, а затем переводит его на разрезающие водную гладь суда, которые находятся хотя и не очень близко, но на достаточном расстоянии, чтоб с них было видно всё, что происходит на палубе. — Можем спуститься вниз. Красноречивый взгляд становится ему ответом. Вообще предложение возможно и звучало заманчиво, но Саша совершенно не уверен, что на закрытой палубе их не увидит тот же капитан, к примеру. Москве, к слову, так вообще плевать кто их там и где может увидеть — он совершенно не понимает эту привычку Питера на улице или в любом другом хоть малость людном месте держать лицо, пресекая любые (даже те, которые буквально едва уловимо переходят за рамки приятельских) взаимодействия. Он и отстранился лишь из глубочайшего уважения к своему партнёру, не позволяя себе ничего из того, что так хотелось сделать. Откинувшись на спинку стула, Миша подозрительно затихает, уставившись на часы на своей руке. — Обиделся? — Нет. Смотрю через сколько причалим. Мы ж на час арендовали, да? — Так не терпится ступить на землю? — Не терпится... Другое только. После секундного ступора Саша беззвучно смеётся, замявшись, любовно накрывает руку Москвы своей; ухмыляется, ловя взгляд чуть удивлённых глаз. Возможно Миша в чём-то и прав: коли в непосредственной близости на палубе никого нет, наверное, можно позволить себе немного больше. Конечно, не поцелуй, но всё же... Преодолев лёгкое замешательство, Миша в ответ трепетно сжимает руку Питера в своей — небольшая традиция, зародившаяся ещё в самом начале их отношений. Раньше Михаил и подумать не мог, что держание за ручки, представляющее из себя едва ли не самое банальное действие, может приносить столько эмоций. Хотя так-то неудивительно — эмоциональный диапазон Москвы расширяется только наедине с Сашей. Изящная ладонь так идеально помещается в горячей Мишиной. Голые или скрытые перчатками — неважно — руки Питера приковывали взгляд, вытесняя из головы все мысли, кроме желания как можно скорее прикоснуться к ним губами. Однако Москва сдерживает порыв, лишь начиная легонько поглаживать потеплевшую, но всё ещё прохладную кожу, тщательно растирая покрасневшие пальцы. Переведя взгляд на Сашу, Миша замечает ещё более залитые краской щёки и тёплую, распустившуюся эксклюзивно для столицы, улыбку, что в прохладную осеннюю ночь согревает сердце. — У кого-то настроение улучшилось? — дублируя улыбку, Москва другой рукой замыкает кольцо своих рук, беря в импровизированный плен Сашины, — Надо чаще читать тебе стихи. — Какие жертвы, Московский, — Александр произносит чуть ехидно, но не без нотки, внезапно появившейся, игривости в голосе, — Может ещё будешь галантно помогать мне снимать с себя пальто? Москва прикусил губу, отмечая, как при этом потемнели глаза Питера. — Пальто я действительно планирую с тебя сегодня снять, — пауза — впрочем не только его. Вновь сфокусировав внимание на ладонях Саши, пальцами одной руки Миша скользнул ему в рукав пальто и, нащупав запанку на манжете рубашки, отстегнул её, забравшись дальше, касаниями едва ли не доходя до сгиба локтя. — Миш, сначала вообще-то верхнюю одежду снимают, — Питер произносит тихо, пытаясь совладать со сбитым дыханием. — А я не собираюсь на холоде тебя раздевать, золотце. Как-то быстро их столь невинный разговор повысил свой градус, перетекая в откровенный флирт. Действия Москвы теплом откликаются где-то внизу живота. На очередное касание, хочется подарить возлюбленному ответную ласку, и, возможно, если бы Питер не был столь принципиален, то их общение могло продолжиться в совершенно иной плоскости где-нибудь ярусом ниже, вобщем многим раньше их уютной кровати. Их кровать — как звучит то... Их кровать в их доме. Так трепетно почитающий своё личное пространство Питер давно впустил Москву в свою жизнь. Михаил так аккуратно со всей осторожностью вошёл в Сашин быт, что тот и опомниться не успел, как в стакане у раковины стало две щётки, на кровати появилась вторая подушка, одежда, висящая в шкафу, перестала составлять только гардероб Питера... А Саша и не против: Михаил, пожалуй, — единственный человек, с которым тому настолько комфортно, который одним своим присутствием создаёт пресловутый уют. Да, Миша и не отрицает, что Санкт-Петербург давно стал для него домом. Москва — родной город — это что-то об ответственности, о целях и амбициях; каждый дом — история, где-то только недавно начавшаяся, где-то берущая истоки едва ли не с Мишиного рождения. Михаил с превеликой теплотой относится к своему городу. А можно ли иначе, когда сам являешься его олицетворением? Любовь Москвы к _Москве_ — аксиома, абсолют, существующий уже почти девять веков. Санкт-Петербург — это что-то...другое. Раздражающий с самого своего основания, болото, новая столица, одним появлением отобравшая всё: всё, чего так упорно через боль, пот и слёзы добивался — всё. Город, ненавидимый изначально, со временем разросся, стал величественным, прекрасным, _достойным_ и едва ли не таким же любимым, как и ненаглядная Москва. Хотя в этом обожании не последнюю роль сыграла распустившаяся любовь к самому олицетворению. Саша — зона комфорта, островок безопасности, самый-самый любимый человек за всю многовековую жизнь. От него приятно пахнет выпечкой, он любит книги, своего привередливого кота, а также таскать по дому Мишину одежду. С виду хрупкий юноша, на деле же безумно сильный, внутри имеющий прочный жестяной стержень, не сломившийся под натиском невзгод. Саша знает не только лицевую сторону Москвы — он залез в самое нутро, вытащив на свет самое тёмное, что там было, приняв каждую его часть. Страшно... Но и Питер трусом никогда не был. Александр готов слышать и слушать — делать всё что угодно, лишь бы помочь Мише справиться с его травмами. В детстве восхищаясь Москвой, считая его сильным и непобедимым, во взрослом возрасте он осознал чего стоила выработка той силы и непобедимости. Иронично, но Питер полюбил именно тогда, когда идеализированный образ бывшего наставника начисто испарился из головы. Москве бывало больно, Москва бывало плакал. Не Москва — Миша. Саша готов делить с возлюбленным помимо радостей, также все горести. Только б научить этого самого возлюбленного перестать скрывать свою боль. А пока Саша просто будет рядом. Любовь, нежность, забота (то, что не выражено вслух, но и так чувствуется, ведь выражено сердцами) буквально искрят в воздухе. И сейчас вблизи пристани, когда Москва так невесомо ласкает _тёплые_ руки, Питер позволяет себе придвинуться ближе на стуле, коленями трепетно прижимаясь к чужим (на самом деле самым родным) коленям; пронзительно смотрит в глаза, обещая не только желанную близость, но и всего себя, своё сердце, любовь без остатка, ловя ответное обещание. На небе сквозь рассеивающиеся тучи проглядывают яркие звёзды. — Сразу домой? — Хочешь заскочить куда-то ещё? — Нет. И это ответ на всё.