Обычный день обычной коммуналки

Чертовы автобусы. Чертовы автобусы и чертовы трамваи и совсем уж чертовы троллейбусы. Почему в эту глушь не ходит вообще ничего? Надо было брать такси — денег, конечно, потратил бы больше, чем заработал, но хоть не мерз в этой снежной пустыни, не имея ни малейшего понятия, куда идти. Это все Макс виноват. Он и его: “Да че там, десять минут от метро, пешим не дойдешь?” Может и дошел бы. Если бы не минус двадцать, ветер и холодные острые звезды на небе вместо мягкой, обволакивающей серости, так что дороги видно ровно ни черта. И зачем зимой темнеет так чертовски рано? Высоко поднимая ноги, Тоши продирается через мелкий кустарник, почти полностью утонувший под февральским снегом, в сторону скопления размытых желтых огней. Надежда, что огни эти — окна нужного ему дома — крайне мала, и с каждым новым шагом, когда снег пролезает сразу и в ботинок, и под штанину, и в душу, — в это верится все меньше. Еще сумка эта тяжеленная — он не успел заскочить в общагу, чтобы скинуть ненужные книги. Когда пальцы на ногах коченеют окончательно, яйца от холода сжимаются до, практически, молекулярных размеров, а чертовы огни не становится ближе, Тоши останавливается, хохлится, стараясь спрятать под колючий шарф сразу и нос, и уши, и, желательно, всю остальную тушку. Чертова зима. Район, конечно, тоже чертов. Фонарей почти нет, домов тоже — куда идти Сусанин с поллитра не разберется. Пустыри какие-то, гаражи с подвывающими собаками, снегу по колено…. Он поднимает взгляд в черное, неприветливое небо и вопрошает севшим голосом: “За что, сука?!” — и возобновляет путь, судорожно перебирая в голове все свои базовые знания латыни в надежде, что где-то что-то запорет с произношением и вызовет (случайно, конечно) демона из адских глубин. Сам Вельзевул его не особо интересует, но вот тепло Ада… Да есть ли он, Ад этот вообще, может зря старается… Почувствовав вибрацию во внутреннем кармане куртки, он снова останавливается и дрожащей, покрасневшей от холода рукой (перчатки опять где-то благополучно проебались) тянется в приятную бархатную теплоту куртки, вытаскивает свою покоцанную Нокиа, тычет негнущимся пальцем в кнопку принятия вызова. — Макс, наконец-то! Где, блять, этот чертов дом, я сто лет по пустыне этой хожу, ни домов, ни детских площадок. Или ты меня специально сюда послал, чтобы я замерз и умер? Учти, место в общажном шкафу-то тебе перепадет, а вот кто деньги приносить будет? С голоду помрешь, подчиненных своих замораживать, — Тоши выпаливает все это на одном дыхании, не дав собеседнику даже поздороваться. — Да хули ты разорался?! — дождавшись окончания тирады, перенимает эстафету ора Макс. На заднем фоне в трубке что-то отчетливо падает — похоже, своим резким выкриком Макс опять перепугал Кирилла, и тот грохнулся со второго яруса. — Блять, дожили, нахуй! Три года в этом городе живешь, а улицы выучить так и не смог. — Макс делает паузу для вдоха, и уже просто раздраженно спрашивает, — Что ты видишь? Тоши оглядывается. Все те же удручающие гаражи, все те же облезлые зимние деревья, тусклый унылый фонарь. Аптеки, увы нет. Безысходность. Конечно же Макс его выводит. И конечно же оказывается, что все это время Тоши блуждал в трех соснах. Впрочем, ничего нового. Макс, он такой. Высоко сидит, далеко глядит, все видит. Вспыльчивый немного, но зато наглый и дотошный. Как любопытный пес: везде все обнюхает, везде залезет, все проверит на вкус, на прикосновение и на профпригодность. Тоши же, он, наверное, кот. Старый, больной, жирный кошак. Который хочет есть и спать. А больше ничего не хочет. Поэтому Макс у них — голова! Предприниматель, современный, почти Новорусский. Бизнесмен — как это сейчас принято говорить, в эпоху рухнувшего социализма и зарождающегося капитализма. Макс все организовывает, со всеми договаривается: и об оплате, и о времени. А Тоши так, примазался. Колымит помаленьку, детишек иностранному языку поучает. Он исполнитель, его задачи просты и понятны. Кроме разве что… Как вести себя в ситуации, когда нужная тебе дверь нараспашку, коммунальный коридор на всеобщее обозрение, и странный патлатый мужик в драной футболке “Металлика” и обвисших черных трениках благим матом кроет худосочного седого дедка в черной выходной паре и галстуке бабочке. И что вот ему делать? Вмешаться? Дедок выглядит расстроенным. Стоит сутулой вешалкой и бубнит что-то через кашель. — Твою етить налево, Тимофей Яковлевич! — рычит мужик низким прокуренным голосом… — Уже сто раз сказано было! Тоши делает неуверенный шаг в коридор. Насколько весомыми покажутся слова: “Эй, остановись!” странному рокеру, бицуха которого в обхвате (даже издалека) кажется в полтора раза больше чем Тошина. (А Кирилл предупреждал, что не стоит прогуливать физру, провидец хренов.) — Сашенька, — названный Тимофеем Яковлевичем вскидывает руки вверх, стараясь присмирить патлатого. — Я только один… Он не договаривает, заходясь душераздирающим кашлем. “Сашенька” тут же хватает его за плечи, чтобы удержать на месте. — Да нельзя! Нельзя на концерт с бронхитом! — он встряхивает его, словно стараясь вытряхнуть пыль из ковра. — Вы там загнетесь с дирижёрской палочкой в руках! — Но… — вяло возражает дедок. — Пойдемте-ка, приляжем, Тимофей Яковлевич, — продолжает мужик, и его голос уже кажется не гневным, а устало-раздраженным. Так это не нарик какой-то пытается отобрать у старика последние деньги, а заботливый сын/брат/сват ухаживает за больным. Тут и не пахло опасностью. Зато пахнет краской. Странно. Стоит ему выдохнуть, наблюдая за исчезновением странной пары в одной из комнат-квартир, как ближайшая к нему дверь распахивается настежь, и в коридор вываливается здоровенный загорелый мужик в синих семейниках на массивные волосатые ноги. В могучих руках он держит тяжеленный (судя по старательному пыхтению) заляпанный синей краской бидон, а лицо закрывают длинные выбеленные волосы с голубыми кончиками, которые удивительно хорошо сочетаются и с бидоном, и с семейниками. Тоши давится вдохом и отшатывается, чтобы не оказаться на пути. Бугай выносит бидон на лестничную клетку, спокойно шлепая босиком по ледяному полу, ставит свою ношу с тихим: “Сука,” — и выпрямляется, разминая спину. — Эм… — неуверенно тянет Тоши, ещё до конца не решив, хочется ли ему привлекать к себе внимание или лучше ещё постоять, подождать кого-нибудь. — Ой, привет! — дружелюбно восклицает бугай, оборачиваясь и убирая волосы с лица. — Ты к кому? — Репетитор Антон Штирлицов к Эрике заниматься! — выпаливает он прямо в небесно-голубые глаза и улыбку с милыми ямочками. — Ух и холодно там, да? — встряхивает ногами бугай, возвращаясь в коридор и закрывая за собой дверь, словно бы только сейчас почувствовал всю прелесть ледяного бетона. Тоши неуверенно кивает… Ему вдруг очень даже тепло. Всё же не каждый день натыкаешься на широкую загорелую грудь и чуть выдающийся животик, намекающий, впрочем, что за ним прячется гора мышц, а не наеденный жир. И тем более ему куда реже перепадает вид на широкие сильные ноги в семейниках, оставляющие чертовски мало для воображения, и демонстрирующие невероятно много для того, чтобы проглотить наполнившую рот слюну. — А, да ты проходи на кухню, не стесняйся. Алекс сейчас подойдет. Алекс? Это, который Сашенька-рокер? Тоши нервно передергивает плечами. Куда он попал вообще. Что за люди тут живут? Рокер какой-то, дедок-дирижер, этот еще с краской. Художник что ли? Тут еще и сапоги женские стоят… Впрочем, он все равно тянет собачку замка вниз, расстегивая куртку. Голодному студенту не привыкать. — Извините за грязь, — только и выдавливает из себя он, вылезая из ботинок, снег с которых уже растаял в небольшое озерцо. Промокшие носки тут же мерзко чавкают. Бугай качает головой. — Снимай носки, вот тебе тапки, — из комода у стены появляются теплые розовые тапочки отороченные белым мехом со стразами. — Они гостевые, не стесняйся. Он смотрит на вытянутое в удивлении лицо Тоши и добавляет: — Это шутка такая, местная, ты не поймешь. Почему-то это звучит успокаивающе. Тоши послушно вылезает из носков, укладывает их на ботинки, чтобы сохли, снимает шапку и шарф, со второй попытки запихивает их в рукав куртки — пристальный взгляд бугая в семейниках порядком нервирует — и вешает её к дубленкам, шубам и кожанкам. — Чай будешь? — бугай уже развернулся к нему своей подтянутой… то есть могучей, перепачканной синей краской спиной и шлепает вдоль по коридору. — Эм… — Тоши торопится за ним, одной рукой расправляя придавленные шапкой волосы, второй сжимая сумку с учебниками, и стараясь не думать, о том как нелепо он смотрится в своем сером свитере, джинсах и розовых пушистых тапочках. — Да мне не… — Замерз, же, весь красный, а я как раз пуэр заварил, — перебивает его незнакомец. Тоши даже замирает на полушаге. Пуэр? Не “Принцесса Нури” какая-нибудь в пакетиках? Черт, да это же дар небесный! — Что-то не так? — бугай оборачивается, заметив, что его гость отстал. И тут же ударяет себя по голове. — Ну конечно! Где мои манеры, прости, совсем с проектом замотался. Меня зовут Артур. Артур Туманный. Из горла помимо воли вырывается удивленное мычание. Артур Туманный? Известный пейзажист, о котором Маша и Катя с художественного просто не затыкаются? Черт, а в жизни он куда привлекательнее, чем на фото. Ну, на фото он в одежде, как минимум, вот Тоши его и не узнал, отвлекшись на… фигуру…внушительную… Блин, кому рассказать, не поверят же. Сам Туманный в семейниках его встречал. — Простите, — тут же приходит он в себя, осознав, что все это время тупо на него пялился, и смущенно поглаживает шею. — Мои подруги просто… большие… эм… поклонницы! “И я тоже теперь,” — добавляет он про себя. — Рад слышать, что мое искусство привлекает современную молодежь, — скромно улыбается Туманный. “Ага. Искусство,” — думает он, стараясь незаметно сделать глубокий вдох. Все же у Туманного чертовски красивая… спина. Сразу видно, выдающийся пейзажист. Пиши он себя, да еще со спины, желательно с акцентом на нижнюю часть,Тоши бы любовался таким пейзажем, не отрываясь. Кухня в самом конце коммунального коридора оказывается вся в пару и травяной вони. Можно было бы подыскать какое-то более нейтральное слово, но, к сожалению, нос студента, привычный только к двум видам запахов: горелому и протухшему, — никак иначе не может интерпретировать резкий аромат сложного травяного букета. Туманный тут же бросается к кипящему на плите котелку и снимает его с огня. — Настя! — орет он громовым басом, заставляя Тоши вздрогнуть. — Ты че отвар без присмотра оставила?! — И кивает на один из табуретов у широкого массивного стола, предлагая садиться. Обычно Тоши предпочитает стулья у стены. Он любит сидеть, поджав под себя одну ногу, и стена помогает с равновесием, но в этот раз место занято акустической гитарой с разорванной струной. Поэтому он садится рядом, в пол оборота, чтобы не упустить из виду пейзажи Туманного. Тот как раз суетится, переливая “отвар” в кружку. — Это для Тимофея Яковлевича, — поясняет он. — Совсем старик сдает в последнее время. Да еще и лечится не хочет, на работу пытается улизнуть. Тоши только кивает сочувствующе. — Не нужно так орать! — в кухню входит, цокая каблуками, прекрасная брюнетка. Белоснежная шуба с длинным мехом элегантно приспущена с голых плеч, открывая тонкие острые ключицы и глубокое декольте кожаного платья без лямок. Плате заканчивается раньше, чем положено в приличном обществе, не мешая взгляду изучить округлые бедра и длинные ноги, обтянутые черной мелкой сеткой. Высокие черные кожаные сапоги и кожаный же шипастый ошейник на тонкой шее довершают наряд, не оставляя никакого сомнения в профессии прекрасной женщины. Тоши сглатывает, чувствуя как жар растекается от груди к кончикам ушей, кивает приветственно и устремляет свой взгляд на стол, неожиданно заинтересовавшись кружевной салфеткой и запотевшим стеклянным чайничком на ней. Там, наверняка, обещанный пуэр. Ему бы правда сейчас воды. Ледяной. Желательно ведро. — О—о— о, — тянет брюнетка чарующим грудным голосом. — А кто это у нас в гостях? Такой милый мальчик. Артурчик, твой? — Нет, — недовольно бурчит Туманный, передавая незнакомке кружку. Тоши осторожно косится, наблюдая как тонкие белоснежные пальчики с черным маникюром Элегантно обнимают ручку. — Репетитор. — Антон Штирлицов, — Тоши заставляет себя посмотреть на женщину. И зачем-то добавляет. — Р-репетитор. К Э-эрике. — Вот как, — в голосе женщины проскальзывает легкое разочарование. Взгляд у нее при этом такой, словно бы Тоши кусок шоколадного торта, а она вот уже месяц на жесткой диете. И от такого взгляда ему еще жарче. — Да, Алекс предупреждал… — А вы… эм… Эрике… — начинает было он, нервно пытаясь оттянуть свитер как можно ниже. Сначала Туманный со своими пейзажами, теперь еще и Настя с этим взглядом и платьем, и бедрами, — его бисексуальная тушка к такому была не готова. — Парня-то не смущай, — его положение не ускользает от Туманного. — Тебя вроде ждут? — Сам-то, — хмыкает женщина, одаривая его многозначительным взглядом. — Давно моду завел гостей в трусах встречать? Туманный удивленно косится вниз. — Черт! А я и забыл, — он издает смущенный смешок. — А что ж ты ничего не сказал, Антон! Тоши нервно облизывает губы. Он как-то не привык указывать симпатичным художникам на их экстравагантные наряды. Да и мало ли, может, у человека только так и работает творческий процесс. С добром на обозрение. — Ну, было приятно познакомиться, — красные губы Насти расплываются в хищной голодной улыбке. — Надеюсь мы еще встретимся. Тоши мямлит что-то отдаленно напоминающее вежливое прощание, стараясь лишний раз не двигать глазами. — Я предупрежу Алекса, что ты здесь, — она коротко машет ему тонкими длинными пальчиками на прощание. Туманный тоже уходит — одеваться — оставив Тоши с чайником и предложением “не стесняться” в добывании кружки и съестного. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы присмирить разыгравшееся гормоны, он все же подходит к пожелтевшим от времени шкафчикам висящим на облезлых уродских обоях в ромашку. Неожиданная прохлада доносится до лица, и он запоздало понимает, что Туманный успел открыть форточку, чтобы проветрить помещение. Кружек по шкафам оказывается немного. Куда больше стаканов, фужеров, бокалов и из стекла и фарфора, и еще каких-то причудливо изогнутых склянок и бутылочек, немного напоминающих о кабинете химии в школе. Он вытаскивает зелёную кружку с отломанным краем и возвращается за стол. Рыться в холодильнике, несмотря на урчащий живот, не решается. Зато пуэра наливает до краев. Горячий чай пахнет просто крышесносно. Глубокий, терпкий аромат, и такой же глубокий, насыщенный вкус с легкой горчинкой. На второй кружке на кухню входит тот самый “Сашенька-Алекс” рокер. Взгляд у него при этом злющий, губы сжаты в тонкую полоску, движения резкие, нервные. — Он меня в могилу сведет, чертов старик, — шипит мужчина, пролетая мимо Тоши к подоконнику. Хватает с него пачку красных “Мальборо”, усаживается на табурет под форточкой, ставя на сидушку одну ногу, и агрессивно щелкает зажигалкой. Вспыхивает тонкий огонек, и комнату наполняет запах горького дыма. — Говорят ему, нельзя больному на сцену! Тоши безмолвно хлопает ресницами, осторожно прикидывая: дать о себе знать или пусть дальше его игнорируют? Всё же из всех им сегодня встреченных “Сашенька-Алекс” напрягает его больше всех. Во-первых, потому что он угрюмый и ворчливый, во-вторых, потому что растрепанные патлы до плеч в совокупности с щетиной, прожженной футболкой “Металлика” и черными трениками создают малоприятное впечатление. В-третьих, потому что от него исходит аура одновременно бандита и училки, а Тоши не жалует ни тех, ни других. — Эм… Здравствуйте? — он всё же решает подать признаки жизни, ну так, чтобы если “Сашенька” вдруг его заметил, не решил, что он тут непрошенный. Мужчина переводит на него угрюмый взгляд. Осматривает. Внимательно и как-то оценивающе. Сразу становится неловко за тапки. — Торт че не ешь? — только и бросает он, сделав короткую затяжку. — Эм…— Тоши тушуется и принимается натягивать рукава свитера на ладони. — Да я… — В холодильнике возьми, тебе же Артур сказал, нет? — голос у него при этом такой, будто бы вовсе не торт предлагает. — Ну… — Да ты не стесняйся, — Сашенька-Алекс снова затягивается и выдыхает дым в форточку, чуть запрокинув голову, так что Тоши становится видно красивую шею с острым кадыком. — Торт надо доедать, а у нас сладкое почти никто не ест. Настя на диете, Тимофей Яковлевич… старый упертый хрен… с повышенным сахаром и без торта, Эрике тоже много нельзя, а мы с Артуром, сам понимаешь, — он разводит руками, будто нелюбовь к сладкому это что-то очевидное среди пейзажистов, любящих расхаживать в семейниках по квартире, и патлатых не то рокеров, не то металлистов с синяками под глазами и скверным настроением; но Тоши кивает и сдается. Судя по голосу “Сашеньки” будет проще все же съесть несчастный торт, чем сопротивляться. “Мы с Артуром”, — повторяет про себя он, открывая заветную дверцу в гастрономический рай, что-то есть в этой фразе, брошенной мимоходом, но тут же мотает головой. Не о том думаете, товарищ Штирлицов. Гастрономический рай ему обламывается. Светлое нутро холодильника содержит в себе почти спартанский набор: невнятную кастрюлю, бутылку водки, кусок колбасы, ломоть сыра, унылую зелень, молоко, и, ну да, торт. Практически целый, с белой глазурью и розовыми цветами наверху. Он осторожно достает пластиковую коробку, ставит на стол и вопросительно смотрит на “Сашеньку-Алекса”. — Приборы в ящике, — указующий перст тычет в нужную сторону. Его голос снова кажется просто усталым. Совсем чуть-чуть раздраженным. И вот он уже не напоминает ни бандита, ни училку. Просто уставшего рокера. — Вы присматриваете за своим родственником? — осторожно предполагает Тоши, перекладывая толстый кусок торта из коробки себе на тарелку. Надо хоть как-то поддержать разговор, пусть и желания разговаривать с хмурым рокером у него исчерпывающе мало, но вроде как именно он тут ответственен за его зарплату. — Ха, черта с два! — “Сашенька-Алекс” в одну затяжку докуривает и спрыгивает с подоконника. — Знаешь, как это бывает, — доверительно сообщает он, усаживаясь на стул у стены, предварительно убрав гитару. — Подписываешься присмотреть за одним хорошим человеком, а к нему в пару появляются трое идиотов, за которыми глаз да глаз. Тоши кивает, хоть и понятия не имеет, “как это бывает”. У него в общаге тоже есть трое идиотов, но в эту троицу входит он сам, а присматривает за ними Макс. — А вас Алекс зовут? — все же решается спросить он, оправляя маленький кусочек лакомства в рот. Нежный бисквит тут же тает на языке. — Александр Азимов, — кивает мужчина. — Но можешь звать меня Алекс. Я опекун Эрики. Наконец-то! Полчаса спустя они подбираются к делу. — А она скоро придет? — уточняет он, отламывая следующую порцию. Отличный торт, зря ломался. Может еще получится в общагу забрать? Раз им он не нужен. — Да ее везут сейчас, — Алекс оглядывается на темноту за окном. — Хер знает, правда, какими козьими тропами. У Кая паранойя в последнее время разыгралась. Он тут же словно бы о чем-то вспоминает, оборачивается на Тоши и сухо добавляет: — Извини за неудобства, парень. Ты на такое не подписывался, я понимаю. — Да ничего, — Тоши улыбается краешком рта. Он полдня ничего не жрал. А тут целый торт. — Вы у меня сегодня последние. Еще и кормите. Алекс кивает. — Вечно голодное студенчество — знакомо. Так он тоже учился в универе? Интересно, на кого? — А ты пока рассказывай,— Алекс берет гитару, устраивает у себя на коленях и принимается снимать порванную струну. — Кто ты, что ты? Макс по телефону тебя чуть ли не богом языка выставил, но я в богов не верю. Тоши расслабляется, нащупав знакомую почву под ногами. К этому Макс его готовил. Однако, начать он не успевает, на кухню возвращается Туманный. Он переоделся в черные брюки со стрелками, удачно облегающими бедра, и самую уродливую в мире коричневую атласную рубашку с невнятным принтом не то в цветочки, не то в дизайнерские “огурцы”. — Мерзкая, да? — довольно уточняет Туманный, заметив кислую физиономию Тоши. Пуговицы на богомерзкой тряпке, к слову, начинаются только на середине груди, так что в треугольном вырезе — загорелая мужская грудь. И окей, возможно, Тоши смотрит на нее слишком долго прежде чем сообразить, что от него ждут ответа, и кивнуть. — Я старался. У меня сейчас интервью с такой же мерзкой журналисткой. — С каких пор журналистки берут интервью аж в девять вечера в баре-ресторане? — сухо осведомился Алекс, не поднимая на вошедшего глаз. — С тех пор, как в меру симпатичный и невероятно талантливый художник вроде Артура Туманного соглашается давать интервью, — он шутливо подбоченивается. — Если ты притащишься пьяный позже трех ночи, спать будешь на лестничной клетке, — Алекс, наконец, отрывается от гитары и смотрит на Туманного. Таким выразительным взглядом, что у Тоши мурашки пробегают по спине. А потом он улыбается. И сразу как-то становится очевидно, о каком таком “мы” говорилось ранее. Туманный улыбается тоже, широко и обезоруживающе, так что Тоши уже готов и рубашку ему простить, и “препирание” пьяным в три часа ночи. А когда он уходит, Алекс показушно вздыхает, закатывает глаза и с тихим: “Одни балбесы вокруг,” — возвращается к гитаре. Тоши вспоминает, что он вообще-то на работе, подливает себе еще пуэра, чтобы окончательно забыть о сне на сегодня, и рассказывает про университет, про свое образование, про (выдуманный) богатый опыт работы с детьми разных возрастов, про программу обучения… Между делом аккуратно изучая Алекса. Необычный во всех смыслах человек. Если Туманный был просто, хм, эксцентричным, а Настя откровенно положила болт на общественное сознание приличного, то Алекс напоминал гопника с рокерскими повадками. Вот только вместо водки, что спокойно лежит в холодильнике непочатая, Алекс занимается гитарой, а значит руки еще не дрожат, значит много не пьет. К тому же заботится о больном старике, маленькой девочке и, судя по его собственным словам, о всех остальных жителях этой странной коммуналки. — Пока Эрика едет, вы не могли бы мне рассказать хотя бы примерно, какая у вас конкретно проблема с английским? А на костяшках левой руки у него шрам, похожий на тот, что остается от сведенной татуировки, и еще один шрам на локте, но этот скорее от ожога или кислоты… Как часто обычные люди обжигаются кислотой? Да и склянки в шкафчиках эти… — Она через три месяца уезжает в Нью-Йорк, к маме, — Алекс наигрывает несколько аккордов, чтобы проверить работоспособность новой струны. — Ей, по большей части, нужна практика. Разговорный там, увеличение словарного запаса… В дверь стучат. Точнее долбятся. С такой силой, что Тоши от неожиданности чуть не выливает пуэр себе на колени, а Алекс бледнеет и застывает, словно бы только что вспомнил, что у него грибы в ванной, трава под кроватью и хмурый вместо муки в пакете на кухне, — а это менты. Грохот обрывается. — Сиди здесь, — напряженно чеканит Алекс, поднимаясь. Не то, что Тоши куда-то собирался, но на всякий случай, он сильнее вжимает задницу в табуретку. Алекс уходит. В звенящей тишине квартиры Тоши слышит его тяжелую поступь, щелканье замка. “Сука!” — раздается облегченное. И Тоши выдыхает вместе с Алексом. Кажется, свои. “Кай, ты совсем охренел так долби…” — какой-то шорох. Детский вскрик. Сердце Тоши сжимается, предчувствуя неладное. “Кай? Кай?! Блять, Эрика марш в комнату! Антон! Антон дуй сюда!” Он подрывается, роняя табуретку, и несется в коридор. На пороге квартиры стоит Алекс, обнимая незнакомого мужчину в длинном черном пальто, а рядом с ними маленькая девочка в розовом пуховике и белой шапке. Стало быть, Эрика. Эрика пялится на мужчин, прижав ко рту варежку. Только подойдя ближе, Тоши замечает, что огромные темные глаза полны слез и нечеловеческого ужаса, а правая сторона пуховика не розовая, а красная. От крови. Незнакомый азиат вовсе не обнимает Алекса, он повалился на него. Лицо у него бледное, лоб покрыт испариной, и дышит он рвано, приоткрыв рот. А руку он крепко прижимает к животу. — Антон! — рычит Алекс, стараясь удержать на себе дополнительные семьдесят кило. — Помогай… Тоши обхватывает незнакомца за талию, и вместе им удается поставить его ровно. — Скорую? — предлагает он, стараясь вытащить телефон из кармана джинсов. — Нет! — резко обрывает его Алекс. — Нельзя. Пошли в ванную. Он еще что-то говорит Эрике, но Тоши не слышит — в ушах грохочет кровь. Девочка, бледная, перепуганная, с красными щеками, кивает и начинает разуваться. Тащить на себе человека оказывается чертовски трудоемким занятием. Тоши то и дело оступается, сбиваясь с общего ритма, отстает или обгоняет Алекса, так что незнакомец, кажется, его назвали Кай, но он уже ни в чем не уверен, чуть-чуть не падает. Алекс матерится и командует, но его слова застревают где-то в ушах, доходя до сознания обрывками. Всё, на чем может сосредоточиться Тоши, это удары собственного сердца. Тудум. Тудум. Тудум. В ванной они усаживают Кая на унитаз. Алекс тут же принимается стаскивать с него пальто, но мужчина стонет от боли и мотает головой. — А ты что хотел, — шипит Алекс, — Как на рожон лезть, так ты первый да? Идиот, блин! Кай пытается что-то промычать, но его не слушают. — Еще и ребенка перепугал. Папаша хренов. Надо было тебе за ней на своей черной волге кататься?! Волге? А в чем проблемы с вол… О-о-о… — Восемь…— едва слышно выдыхает Кай. — Заткнись! — цыкают на него. — Антон, его нужно вперед наклонить. Алекс больше не кажется ни гопником, ни заботливым родственником. От него исходит холодная аура профессионала, которая заполняет всю крохотную ванную комнату, выдавливает воздух из легких и оседает камнем на плечи. Его движения и команды — четкие, осознанные; его лицо — напряженное и сосредоточенное; его взгляд — взгляд человека, проходившего через подобное много-много раз. Тоши молча подчиняется. Он почти ничего не видит из-за белых пятен перед глазами, и кажется, у него трясутся руки, но сил хватает, чтобы помочь снять-таки пальто. На ярко-малиновой рубашке, оказавшейся под пальто, огромное красное пятно в районе живота. Алекс достает аптечку из-за зеркала, проверяет ее содержимое, недовольно качает головой. — Мне нужна водка и мой швейный набор. — он опускается на корточки и задирает рубашку. Кай вскрикивает, жмурясь от боли. — Эрика знает, где он. Тоши послушно бросается прочь. Водку-то он видел в холодильнике, а вот где комната Алекса… Не в каждую же дверь ломиться.. Впрочем, искать долго не приходится. Дверь в его комнату распахнута настежь и из нее доносится приглушенное бормотание телевизора. Эрика сидит в центре комнаты на двухместном матрасе на полу, прижав к себе розового плюшевого зайца и пустым взглядом уставившись в старенький черно-белый телевизор. Тоши, с бутылкой водки в руке, даже тушуется немного на пороге. Ситуация откровенно пиздецовая. Кто-то напал с ножом на её отца, пока он забирал её из школы. Он ездит на волге. Черной волге. И скорую к нему вызвать нельзя. Мама живёт в Америке, черт знает как давно, а сейчас за ней присматривает какой-то левый мужик стремной наружности, проживающий в откровенно странной коммуналке. Не сложно представить, чем именно занимается Кай. И кто на самом деле Алекс, учитывая его сведенную тату и опыт работы с ножевыми ранениями. Комната, в которой они живут, однако, не напоминает логово бандита. Над потолком висят несколько лиан с крохотными лампочками, светящимися теплым желтым светом, стены увешаны плакатами рок групп и пейзажами Туманного в рамочках. Большое окно завешено милым розовым тюлем с гирляндами из бумажных диснеевских принцесс. Матрас на полу явно принадлежит Алексу (две подушки намекают, что спит он не один), а вот кровать под постерами в плюшевых игрушках, очевидно, Эрике. Рядом с телевизором, в который устремила свой пустой взгляд невольная свидетельница тотальнейшего пиздеца, стоит небольшая тумбочка, чуть подальше стол, заваленный учебниками. Эрика не плачет. На Тоши не реагирует. Только моргает изредка. Словно бы это то, что она всегда делает в таких ситуациях. Смотрит телевизор, обнимая зайца. Словно бы подобное уже случалось. Он мотает головой. Нет времени. — Эрика? А где у вас тут швейный набор? Она указывает на тумбочку. Первый ящик содержит вскрытые конверты, пакетик с круглыми таблетками угля, высыпавшиеся из пачки презервативы, вазелин… Во втором — документы, пара акварельных пейзажей на А-4 и сухой букет каких-то полевых трав. В третьем свалено мелкое барахло вроде батареек, порванных наушников, невнятных запчастей и, ага, маленькую коробочку с рисунком нитки и иголки. — Спасибо, — благодарит Тоши, победно потрясая коробочкой. Эрика кивает. Опускает голову. — Па-па? — севшим голосом выдавливает она. Её плечи мелко дрожат, а из бедного зайца вот-вот полезут все его плюшевые внутренности, так крепко она его сжимает. Ему очень хочется обнять её и сказать, что все будет хорошо. Но он понятия не имеет будет или нет. Он вообще уже ничего не понимает. — Алекс… — начинает он, но голос срывается. — Кхм. Он же профессионал в этих делах, да? Снова кивок. — Значит он сделает все возможное. Приглушенное расстоянием “Антон!” заставляет его сорваться и снова броситься в ванную. Там уже во всю кипит работа. Несколько перепачканных кровью полотенец валяются на полу, пустая бутылка медицинского спирта стоит на краешке ванной. Кай выглядит еще более бледным, чем несколько минут назад, а Алекс еще более злым. — Водку давай, — торопит он, протягивая руку. Тоши ожидает, что содержимое бутылки выльется на рану, чтобы обеззаразить ее, но Алекс сначала смачно прикладывается к горлышку, и только потом принимается за Кая. Какие-то предохранители в сознании Тоши, наконец-то срабатывают. Он шел сюда учить ребенка английскому. Он был голоден, он замерз и устал после пар. Вместо ребенка ему всучили жо… спину… Туманного, пышные формы прекрасной Насти и хмурую морду Алекса. А теперь он должен метаться по квартире в поисках необходимых вещей, подавать вату, пинцеты, водку, вставлять нитку в иголку, и — твоего жеж дьявола задняя нога — зашивать чертову дырку в руке, потому что у Алекса, видите ли, трясутся руки после какого-то инцидента, и если с гитарой у него проблем нет, то с хирургической работой ему не справиться. Ему всего двадцать. Он студент международных отношений. Он не подписывался на такое. Его ждут Кирилл с Ильей и Максом. И торт. Нет, торт он точно забирает с собой. И пуэр. И колбасу. Он не знает, сколько проходит времени. Размеренный голос Алекса в какой-то момент сливается в одно сплошное мычание. Кай, рычащий в полотенце между зубов, уходит из поля зрения. Тоши остается один на один с простой механической работой. Его руки не дрожат. Его сердце бьется быстро, но ровно, уже не пытаясь выпрыгнуть из горла. Он приходит в себя. когда грубые пальцы осторожно смыкаются на его запястье, останавливая. Алекс благодарит за работу и говорит, что дальше справится сам, а Антон может пойти проверить Эрику. * Он смотрит с Эрикой что-то по телевизору, заботливо укутав ее пледом с матраса Алекса, и обнимая ее за плечи. Она все так же душит зайца. Телефонное пиликанье доходит до него не сразу. Первой приходит в себя Эрика. — Дядя, тебе звонят, — говорит она ровно, похлопывая по карману с телефоном. — А? — он копошится, вытаскивая его. Звонит Макс. — Алло? — Ты где ходишь блин? — недовольный голос его непосредственного начальника как-то возвращает в реальность. — Занятие закончилось? Все нормально? Деньги получил? — А-а-а, — тянет Тоши, понятия не имея, как на это все ответить. — Да, все нормально. Я просто с Алексом разговорился. — Что у тебя с голосом? Ты что пьян? У тебя язык заплетается. — Я? Я-то, пожалуй, пьян, — кивает Тоши и улыбается. — Макс, я все расскажу попозже, ок? — Общага скоро закроется, блин. Не опоздай. Тоши согласно мычит, прощается, и только сейчас замечает глубокую черноту за окном. И чувствует дикую усталость. Черт. До общаги он точно не дойдет. Придется и правда такси брать. * Возвращается Алекс. Говорит, что с папой все хорошо, и Эрика может проведать его в комнате Насти, а Тоши предлагает допить водку. На кухне Алекс снова усаживается на табурет и пытается закурить, но у него, действительно, трясутся руки, так что Тоши приходится подержать ему зажигалку. — Психосоматика, — объясняет Алекс на немой вопрос. — Попал в крупную аварию, руки восстановились, но при сильном стрессе вылезает тремор. Тоши молча кивает. За сигаретой его коротко посвящают в детали. Оказывается Кай — какой-то некрупный чиновник, ушедший в нелегальный бизнес. Недавно нарвался на крупные неприятности. Поэтому, собственно, и отправляет Эрику к матери. Отец он ей, кстати, не родной. Когда-то Кай был помощником дедушки Эрики, и когда мать решила бросить все и начать новую жизнь в Америке, он стал ее опекуном. Но воспитывать ребенка в атмосфере братков и грязных чиновников ему не хотелось, поэтому девочка перешла под опеку одного из врагов Кая. Александра Азимова, работавшего на некую супер секретную правительственную организацию, а-ля КГБ. Алекс, тогда еще просто Александр, пытался Кая поймать. Работал под прикрытием, втерся к нему в доверие. Но случился развал, разруха, всем стало не до братвы, и Алекса тихонько отправили в преждевременную отставку, когда, собственно, к нему пришел Кай с ребенком. — Так что ты понимаешь, — говорит Алекс, забирая у Тоши бутылку. — Мы не друзья. Но я не мог ему позволить испортить ребенка. Тоши кивает. Он уже слишком пьян, чтобы что-то говорить. Возвращается Туманный со своего интервью. Неожиданно трезвый и очень усталый. Выслушивает краткий пересказ событий и перенимает на себя нелегкий труд присмотра за идиотами. Проверяет Кая, укладывает Эрику спать, заваривает Тимофею Яковлевичу нового травяного настоя, и только потом усаживается рядом с Тоши с кружкой пуэра. Правда без рубашки. Потому что Алекс пообещал “разодрать паскуду нахер”, если он в ней останется. Так что теперь допивать водку стало пейзажнее. Через час приехала и Настя, все такая же прекрасная, какой уходила. Она принесла дорогой портвейн и закуску. Макс звонил, но его убедили, что с Тоши все хорошо, и он вернется к утру. Утром они встретили рассвет и его отправили спать.