Unholy light

—————

В его руках он растворялся. Таял и исчезал, словно и не бывало. Морская пена, в которую превратилась русалочка Андерсена, — вот, чем он становился, как только оказывался здесь и с ним. Казнь линчи — он читал о кровавых расправах над неугодными преступниками в совсем не давние времена. От людей медленно отрезали по кусочку плоти, пока обглоданных ножами до кости и умирающих их не сбрасывали в ров. С этим человеком Ши Уду умирал каждый раз, стоило переступить порог квартиры без номера на цокольном этаже. И это вовсе не линчи, не планомерное, размеренное и долгое приближение кончины, а гильотина, отсекающая голову в одно мгновение без права на осмысление. Появившаяся в восемнадцатом веке казнь считалась милосердной и самой гуманной из существующих, но Ши Уду не желал милости, а тем более сострадания. Его прогнившая как тело зараженной сифилисом шлюхи натура жаждала быть распятой, но ее раз за разом рассеивали. Безжалостно так, хладнокровно. Как может только он.

…Black knights of Sauron - You're made of iron - Black shadows of Mordor - Wield one-eyed shields…

За порогом бесформенной мрачной студии остаются высокопоставленная государственная должность, трезвонящие во все звонки и лезущие во все щели тронувшиеся умом преследователи и репортеры, что, в сущности, одно и то же, и прикованный к инвалидной коляске младший брат. Здесь толстые стены не пропускают оглушающий звук мужского голоса из невидимых колонок:

…Hearts filled with hate, that's your fate…

Где-то у этого человека должен быть припрятан моргульский клинок, обломок которого застрял глубоко в сердце и ежеминутно отравляет, лишает жалких остатков личности, превращая в покорного слугу, своего последователя. Ши Уду замирает. Замирает и смотрит, как тот, кто представился Мингуаном, поворачивается в сторону к вошедшему гостю. Гостю в тридцать второй раз, и в четвертый на этой неделе. Мингуан… Ши Уду пробирает нервный смех — что за блядская ирония? Совсем неподходящее прозвище для того, кто похож на Черного всадника из книг Цинсюаня. Обнажают здесь его, члена Законодательного юаня, самого обсуждаемого политика на острове за последние десять лет. Самого презираемого. Обнажают тело и выворачивают душу — Ши Уду не выдерживает и посмеивается, кривя в привычной ехидной ухмылке губы. Но не так, как выступая перед парламентом в защиту нового законопроекта, не так, как отвечая на глупые вопросы бездарных журналистов. А так, словно только благодаря приподнятым уголкам губ он все еще держится на ногах и не сваливается в бездну, где снова станет ничем. Мингуан отвечает на это своей голивудской улыбкой во все зубы. Они блестят как оскал во мраке цокольного этажа. Мужчина что-то говорит, но из-за музыки ничего не слышно. Надо ли это? Ши Уду не помнит, когда они вообще говорили. В тот первый раз, в забытом богами баре где-то в порту Тайбэя под ругань моряков? Их с братом покойные родители ударились в религию после рождения больного младшего сына. Почему-то их выбор пал на христианство и Ши Уду выслушивал проповеди о грехопадении. Кто же знал, что змей-искуситель выберется из преисподней и окажется слишком далеко от Эдема — в никому неизвестном питейном заведении морского порта рядом с уже разложившейся заблудшей овцой, слишком давно отбившейся от стада? Песня из колонок, которые Уду даже не пытается найти взглядом, сменяется. Теперь это что-то похожее на глэм-метал на непонятном языке. То ли немецкий, то ли нидерландский… — Эй, Водяной Шисюн. Мингуан оказывается совсем рядом и застывшая на лице ухмылка пропадает сама собой. — Многоуважаемый Господин Ши… Уду давится слюной. На нем рабочее. Пиджак, галстук, выглаженная домработницей белая рубашка и все остальное по списку. А на улице влажное субтропическое лето — жара разъела мозг и пробралась под хлопковую ткань с примесью полиэстера. Здесь же, в квартире этого человека, слишком напоминающего дьявола, работающий на полную мощность кондиционер с минимальной температурой обдувает вспотевшего члена парламента. Значит, в аду совсем не горящие котлы. — Поздно ты сегодня. Думал уже не ждать. На миг Ши Уду охватывает паника. Такое может быть? В один из дней он просто наткнется на закрытую дверь, за которой не будут рваться из колонок мужские голоса и звуки гитар? И в этот день консьержка, провожающая его взглядом, окажется мертва, потому что рядом больше не будет никого и ничего способного закрыть пустоту в груди, больше напоминающую черную дыру, которая вобрала в себя все, что было дорого, важно, ценно, а может и любимо. — Хватит, не думай. Это приказ. Ши Уду не думает. Совсем не думает о налоговой реформе, заблокированной в первом чтении, о найденом в его автомобиле самодельном взрывном устройстве и, конечно, не думает о Цинсюане, закрытом от всего мира в резиденции «построенной на крови», как прозвали журналисты. Не думает. Это инстинкт. Индивидуальный инстинкт члена партии Гоминьдан — Ши Уду, — позволить чужим рукам снять с себя официальное облачение, раздеть догола, уложить на твердый матрас на широкой постели. Мингуану все равно кого из себя представляет этот мужчина там, во внешнем мире. Уду чувствует это и благодарен, наверное… — Je weet dat je doodgaat, toch? Он не понимает, но кивает, закрывая глаза, прежде, чем на них появляется повязка. Возможно, он уже продал душу этому монстру, отвечая согласием на любой вопрос, заданный на непонятном языке. Ши Уду трясет от холода. Трясет от горячих рук на теле, которое святой отец в исповедальне называл «красивым». Трясет от чужого и собственного дыхания. Мингуан нежен, как и всегда в первые минуты. Он целует обтягивающую исхудавший силуэт кожу. Кусает под ребрами — нежно, выворачивает запястья, привязывая к изголовью — еще нежнее, бьет по щеке и душит, хватая за шею — нежности нет предела. Ши Уду не думает, но если бы в пустой голове возникла мысль, то это бы была горящая неоном надпись латиницей — «За что ты так милосерден?».

…gwww iouuuuu - aaaaaa ahhhh…

Уду правда не плачет, когда этот человек выходит из него, когда его семя расплескивается по животу. Не плачет и когда сам кончает второй раз, даже не притронувшись к себе. Колонки фонят. Мингуан убивает его быстро, как опытный палач с многолетним стажем — освобождает руки, снимает с глаз повязку и обнимает. — Maar je leeft nog.