crash you, smash you, gut you

У сержанта Эзры Фелла в тот год было ужасно много дел. Перевод в другой отдел, ветрянка дочери, половина рапортов с нарушением. Из академии года с десятого выходили редкостные идиоты, умеющие хорошо только профсоюзы доить. Всем ясно: тупоголовые есть везде и всегда — какой штат ни возьми. Кто в демократию верит, кто до сих пор в анфас стрелять пытается. Стороны, округа, разные системы подготовки и образования — всё равно в участки сыпется одно дерьмо. Однообразное и чертовски неэкологичное. Эзра уже ждёт от их поколения реформы, когда в заявлении к чистосердечному появится графа «у меня нет мозгов, поэтому на меня бесполезно тратить бумагу». Это обыкновенные скучные истории, которых за эти лет восемь накопилось столько, что можно рот после того жирного бульона вытирать и не скупиться. Они переехали на юг, ближе к заливу Сан-Франциско, но всё же гораздо южнее. Этот городишко основали испанцы, когда церковь нагибала всех и каждого. В Нью-Йорке стало так противно, что даже здешний загаженный воздух шёл по трахее легче. Мосты, бесконечные сутулые бомжи и сбегающие после пандемии айтишники. Небольшая плата за спокойный район с неплохим отделом по борьбе с наркотиками. Он же не в Тендерлойне работать собирался, чтобы ходить по улицам и шприцы у каждого второго отнимать, а потом в консерваторию с мэрией заглядывать. Да и на преступников из низшего класса приходится тратить куда больше нервов и времени, чем на шваль, которая успела забраться повыше. На этих смотрят сквозь пальцы и говорят, мол, Хирши был прав, у них просто слишком мало социальных контактов, поэтому и порицания меньше. Самому Эзре куда больше нравится теория про нейтрализацию, но он так давно не был на этих идиотских съездах, где втирают подобную чушь, что теперь это всё не слишком имеет значение. Теперь — это около пяти лет, за которые у него практически не унималась боль в бедре, но за которые он так и не согласился на сильные обезболивающие. Наркотики ведь всегда дешевле, чем реабилитация после них, а ему ещё на поступление дочери откладывать. Если только этой второй дуре в доме опять что-то в голову не ударит. Она уже дважды грозилась им с женой, что сбежит с очередным долговязым подростком, у которого только байк и не хватает десяти центов на презервативы. Просто иногда в этой жизни случается дерьмо. Как те конторы, которые оформляют микрозаймы и неплохо знают анатомию, чтобы потом бить по правильным позвонкам с нужным эффектом. Эзру ранили за полчаса до конца смены, один экран и смены внахлёст. Офицер из транспортного таскался к нему, смачивал слюной колпачки под зубы и плевался на испорченные бланки пластмассой. О, святой закон о безопасности и лицензии на скрытое ношение — ему пробили полусухожильную мышцу на скорости около двух десятых миль в секунду. Поддержанный глок и борьба за справедливость на своей сотне квадратных футов — жена не разрешала ему курить в постели, а транспортник чавкал своими синими чернилами в трубку несколько раз. Это не та история, которая достопочтенно рассказывается внукам — дочь вышла поздним ребёнком, а у Фелла и так в жизни много стресса было. Жена что-то объясняла этим серовато-безответственными глазкам — пусть мелочь думает, что отец боролся с преступностью отважно и беспрецедентно, а не просто невовремя покурить вышел. Это глупая история, потому что глок — отвратный ствол. Здоровый, неудобный, так ещё и отвратно сильная отдача. Беретта куда лучше — ради неё даже эффект кавитации испытать можно. Хотя он бы предпочёл, чтобы его чёрные коркораны заливало бескислородным желе от чего-то более изящного. Например, от не самого юного Маузера. Обязательно десятизарядного и с ореховой кобурой. 7,63-мм даже не слишком кувыркается в полёте, поэтому и рвёт тело слабее. На пенсию его всё же выбросили — с ранением стариков редко оставляют. Да и выслужился Фелл достаточно — его весь отдел знал и улыбался ему всегда так осторожно. Да, у него были свои методы, но они работали, да и всегда одобрялись руководством, и Эзра умел из размазни сделать нормального офицера, который будет знать, кого ещё небесполезно тащить в участок. У него всегда по восемь человек было, с надбавкой за каждого, и он читал все рапорты и знал, у кого когда отпуск. Мог бы и до лейтенанта дослужиться, но не то чтобы Фелл сильно печалился об этом. Если уж и жалеть о чём-то на шестом десятке, то только о том, что просил поначалу слишком мелко и что шутки слишком поздно придумывал. Фелл вышел на пенсию как почётный полицейский штата Калифорнии с чистейшим послужным списком — как лобовые стёкла, которые в его молодости отмывали от клея пятновыводителем. Ни одного заведённого дела — он умеет брать расписки. И тогда вдруг оказывается, что всё дерьмо решаемо. Да даже Грег Замса смог бы улететь из своей комнатушки, если бы Кафка лучше знал энтомологию. Просто иногда оказывается, что за душой болтается должок после того, как кто-то сверху договаривается о хорошей реабилитационной клинике, чтобы за пару месяцев встать на ноги и ходить не хромая. И этот должок названивает во вторниковское утро, пока Эзра намыливает себя и скоблит руками туда-сюда под проточной водой. Должок трезвонит и ждёт, пока Фелл перетащит ноющую ногу через бортик ванной и без порезов побреет невыспавшееся лицо. Должок усаживается напротив него, всё продолжая набирать один и тот же номер, пока бывший сержант увязает зубами в пережаренном сэндвиче, который его дура бросила на сковородку, пока ушла болтать с другими такими же дурами по безлимитному сотовому. Должок вопит так радостно, когда Эзра наконец берёт трубку и представляется, зная уже заранее, что от него что-то нужно. — Слушай, мы тут уже месяц бьёмся с этими зелёными борцами, — говорит ему должок из облезлого бакелита в кабинете на этаж выше его, пока он ещё там работал. — По старой памяти, сходи-ка и поболтай с ними, у тебя ведь так хорошо всегда получалось улаживать конфликты, — говорит ему должок на расшатанном за три месяца стуле под грамотами, заслугами, благодарностями. — Я ведь знаю, кому дело доверяю. Давай, тряхни стариной, — говорит ему должок, пока крутит стакан без граней с последней конференцией по борьбе с наркоторговлей на Западе, и глупо хекает в бакелит. Фарфорово так, лысовато и слишком уверенно. Хотя и грязнится тут всего лишь первый десяток — едва ли научился расписки вовремя требовать. Эзра, черт возьми, не ради этого «тряхни стариной» столько малолетней швали выловил в своё время. Не ради того, чтобы его на его бессрочном выходном высылали чёрт знает куда договариваться с каким-то директором фабрики по переработке старой одежды, потому что эти идиоты расползлись на четверть квартала, а им там нужен новый участок. Позарез так нужен. Он из принципа не стал смотреть, к какому именно мистеру его послали. Да и какая к чёрту разница? Мистер Смит, Андерсон или Харрис — к дьяволу каждого. Чтобы их самооборону признали превышением в суде, а жёны выбрали их старого приятеля-идиота, который все эти годы шутил про покупку грузовика, полного пивом, чтобы колесить на нём по всей Мексике и уклоняться от налогов. Это здание было настолько мерзкое, что Эзре легче представить, что его ежедневно грызут черви, чем пять дней в неделю чинно таскаться сюда. Эти выглаженные коридоры такие противные, что Эзра хочет вывернуть на них кишки и смотреть, как его склизкий секрет сжирает этот наигранный идеальный блеск. Эта дверь настолько гладкая и лакированная, что Эзра бы запретил переработку этого дерева во всём штате, чтобы эти правильные ублюдки вечно хлопали ею и не могли заменить. Он всё ещё специально игнорирует табличку, кому именно принадлежит кабинет, пока валится в кресло ожидания и игнорирует привычно ноющее бедро. Очевидно, что перед этим напыщенным ублюдком, который будет весь разговор делать вид, что ему не плевать на экологичную переработку мусора, будет стоять залакированная фамилия. Льюис, Мартин или Робинсон. Шпильки хлопают дверью, кивают ему и приглашают войти. Будь у него сегодня настроение, Фелл бы отодрал эту цокающую стерву в толчке у южного входа. — Добрый день, мистер Джонс Дэвис, Миллер, Родригес. Очень рад Вас видеть. Надеюсь, Вас предупредили о моём визите. Эзра растягивает губы и уже забывает фамилию, когда плюхается напротив этого ужасно правильного директора. Такого хорошего, что даже согласился участвовать в программе реабилитации вышедших на свободу заключённых. Принимать их на работу и заставлять выпаривать старые вещи с половины Америки. Интересно, они отнимут его бельё, чтобы тоже сварить и получить новые льготы? Фамилия расплывается по всему кабинету, теребит руками грязный нециркулирующий воздух и пачкает потом рубашку с девяти до шести. Фамилия тоже, очевидно, очень рад видеть Фелла, чтоб его за ногу. Это всё так глупо выходит — он как будто снова в первый раз придумывает, как всё обставить так, чтобы его идиотка ни о чём не догадалась. Кабинет комкается, и в разинутую пасть протискивается истончённое вытянутое чучело. Лениво перебирает листики кривыми пальчиками и вращает широкими зрачками — Эзра надеется, что ему не придётся касаться этой бумаги. Очередное детище этого вонючего здания. Он никогда не пустит дочь подрабатывать в подобной дыре с семью этажами. — Это тоже Ваш? С фабрики? Или уже своими силами? Эзра высматривает что-то человеческое в атрофированных полукруглых глазках и видит только вчерашний приход. Ему только кажется, что, когда они впечатываются в него, веки принимают какую-то слишком знакомую форму. Это будто снова увидеть унитаз, в который его выворачивало после выпускного в академии. — Какой? — фамилия чешется, тянет грабли к бумагам и пачкает их в слюне. — А, этот? Ага, он тоже по программе. Не помню, откуда его прислали. Кажется, в Нью-Йорке начинал, потом к нам перебросили. А за хорошее поведение и с фабрики к нам взяли. Бестолковый, конечно, но старательный. Чучелу практически надо наклонять голову, чтобы не упираться потноватым темечком в потолок. Эзра всё никак не может понять — может, когда они виделись, чучело стояло в несколько другой позе? — А звать его как? — Звать — не помню, но по фамилии Кроули, кажется. Как этого, ну, знаете, оккультиста, или кем он там был. Эзре нужно пару минут: одну он потратит, чтобы быстро закурить, хотя его курица уже лет пять пилит ему мозг, чтобы он бросил; ещё одну, чтобы плюнуть Богу в лицо, потому что этот ублюдок, очевидно, подсматривает; последнюю — чтобы вспомнить. Так протяжно и со вчерашней судорогой. Так, что снова ноет простреленное бедро, а дочка опять заявляет, что будет моделью. Возможно, даже здание складывается пополам и хватается за монолитный серый живот. Кроули. Ах, этот Кроули. Который всё таскался к нему участок ещё в Большом яблоке, а потом рыдал у него в кресле незадолго до конца смены. Который дерьмово отсасывал и вечно пытался его в чём-то обвинить. Да-да, сержант Эзра Фелл ещё кое-что помнит об этом рыжем идиоте. Только тогда, кажется, его морда не была настолько перемарана каким-то очередным дешёвым дерьмом с примесями. Последние пару лет у них на Западе популярен псилоцин. Больше полутора тысяч отчётов. Тридцать две десятых процента всех случаев. Эти все зависимости — незыблемая часть экономики, с ней тоже приходится считаться. Особенно с тех пор, как он перестал вылавливать особо опасных бандитов и маньяков. Хотя и с Архангелом возиться было куда интереснее всей этой уличной швали, которая заполонила тюрьмы больше, чем на пятую часть. А разговоры про уменьшение ответственности и упор на реабилитацию всё так и продолжают душить участки и округа. Фамилия говорит ему что-то, втолковывает, объясняет — а Эзре практически нет до этого дела. Как давно он не слышал об этом Кроули. Об этой мелкой дряни, которая даже после участка шла за ним и высматривала его около дома. Фелл всегда подозревал, что там было нечто больше обычного секса, чтобы избежать срока или штрафа. Было там что-то в этих карих ещё круглых глазёнках, что-то такое, что уродовало весь кабинет и фотографии его выпуска. И пока это карее унылое непотребство вмещалось в веки, Фелл спокойно мог отворачивать Кроули и трахать на своём столе, не боясь, что всё растечётся и ему придётся оттирать годовалую неказистую тоску. В первый раз Кроули попал, кажется, из-за какой-то мелочи — то ли дебоширил, то ли утащил что-то. Он должен был попасть в другой департамент, но тогда началась реформа по перераспределению департаментов к контролируемой территории, и в итоге Кроули оказался притащенным Хастом в его участок. Что-то кому-то выделили, пользу в стократ высчитали, радостно объявили — а в итоге сокращения и документы черт знает где. Офицеры и так всегда вопили, что бумажки — это не их зона ответственности. А тут решили даже не пытаться по полимерным мешкам что-то выискивать. Поэтому почти всё и стаскивалось в участок. Эзру вполне устраивала практически полностью административная должность. Он знал все форматы заявлений, умел вычленять главное и неплохо ладил с начальством. Очень даже хорошо всё это, когда в молодости уже набегался. Через пару лет он всё же нашёл дело Кроули. Могли дать и больше — ему повезло со временем и местом. Он не сопротивлялся и был семнадцатилетним: никому не было интересно переносить в уголовный суд. А потом начали сгребать подростков на программу реабилитации под заказ статистики. Что-то отмотал там, потому что, мол, он больше подвержен влиянию и в силу возраста ни черта в законе не смыслит, а в итоге социально реанимировался и отсидел чуть выше минималки. Только уже во взрослой. Хаст, или как там его звали, должен был постараться так, чтобы его бывший начальник больше никогда с этой мелочью не сталкивался. Даже ведь подкидывать ничего не пришлось — всё сам, юный распространитель. Этот выродок дерьмовой семьи и неумения вовремя рот закрыть вообще не должен был здесь оказаться. Столько тюрем по штатам, но нет, именно в Калифорнию, под его город засунули. Что за назойливость. Только мир не тесен, а случайностей не существует — Бог просто безостановочно швыряется купюрами и курит только Gurkha Royal. Как будто те два процента снова попадания внезапно пришлись на его смену, а его бедро опять раздроблено и поджарено на бешеной скорости. Сущая мелочь. Просто эта мелочь внезапно оказывается слишком сухой и угловатой, чтобы проглотить её без большого глотка. Как те таблетки, которые он глотал, нежась на большой катающейся койке, пока за его душой начинал гнить и вонять должок. Кроули весь какой-то противный. Он и так был выше Эзры, а теперь как будто небо по утрам пальцем дырявит даже сидя. Волосы отрастил ниже лопаток и связал в хвост. Легче отстричь, чем распутать. И эта туповатая пугливая улыбка — Эзра уверен, что Кроули его узнал. Сразу же, моментально. Ему не требовалось вспоминать, скольких он перетаскал в свой кабинет, кто был рыжим, а кто отсасывал так, что хотелось член заменить. Такие знакомства не забываются, и Феллу ужасно хочется, чтобы на этом вытянувшемся от восьми лет разлуки личике выступило что-то до сладкого привкуса знакомое. Какое всегда вскакивало у него между глаз, когда сержант появлялся посреди допроса подозреваемого. Эзра смотрит на него, и ему хочется, чтобы этим делом занялся кто-то другой. Должок, патрули в полседьмого, тот ублюдок, которого они наняли вместо него. Кто угодно, а Эзра услужливо сделает вид, что его тут никогда не было. Не то чтобы он трусит или что-то в этом роде. Нет, он просто не Гумберт Гумберт, чтобы восхищаться свой вытрепанной жизнью Лолитой. Ему противно, как бывает, когда в новостях прискорбно сообщают о восьми и двух десятых процентах безработных. Фамилия говорит Кроули что-то о том, что ему надо подождать, можно прямо тут, только не мешать. Зачем-то извиняется перед Эзрой, мол, если отпустить, потом чёрт его по толчкам отскребешь и сюда притащишь, а он уже как раз нужные бумаги принёс. Как удобно. Эзра почему-то вдруг думает о том, что прекрасно помнит, как звали его первую малолетку. Такую же неказистую и перепуганную. Он просил называть его Сашенькой, а Фелл его всегда звал только Алексом. Он тоже был рыжеватый, только ниже, гораздо ниже, и очень любил реветь. Чуть что — заливал его кабинет до краёв. И ластиться любил. Под руки, под большие пальцы, чтобы Эзра не только трахал, но и душу в нём забывал. Сашенька был глупым, ужасно глупым, и Фелл избавился от него через года полтора. Практически рекорд, хотя на деле — обычная неопытность. Может, поэтому Кроули продержался так долго? Как старая память о Сашеньке, который пропал после того, как Эзра вышвырнул его и сказал больше не приходить под угрозой срока. Ни в коем случае не вина — он так не играет. Всего лишь то самое «тряхнуть стариной». Или как там этот чёрт, звонящий по утрам во вторник, хотел. Да ладно вообще, этот Кроули сам к нему лез. Целый год. Он же не чёртов Джон Картер с сердцем на перевес, чтобы обездоленным и убогим всем помогать и укрывать от закона по старой дружбе. Он всегда больше хотел походить на Романо, только без этой его проволочки к Лиззи. Можно ведь и по-другому его человечность выразить, а не так по-идиотски. В его возрасте вообще куда приятнее соревнование в мерзости, чем в добропорядочности. Хотя и это всё порядком надоедает. Приедается как-то. Как будто он уже всё давно познал и понял, а сейчас — всего лишь отходняк от всего, что уже стряслось. Глупый такой и тоскливый, как эпизоды про семейное воссоединение. Даже хамить и снова говорить всем, что жиды — исторически подонки со всей этой чехардой с болезнью Тея-сакса и туберкулёзом. Так скучно. Ему суют пару бумаг, заставляют что-то подписать, говорят, что ждут их главного для дальнейших переговоров и что было очень приятно поболтать в этот великолепный полдень. Конечно, с Вами, очевидно, тоже. Эзра едва помнит, что ещё наговорил этой зубастой от довольной улыбки фамилии и когда улизнул Кроули. Ни за этой гладкой до тошноты двери, ни посреди этих отвратительных до несварения коридоров, ни во всё этом чёртовом здании, которое и сжечь напалмом мало будет, он не находит Кроули. Он даже жертвует той цокающей стервой. Эзра не хочет сейчас отвечать на идиотские вопросы из разряда, зачем ему это. Что эта глупая пятиминутная встреча изменит, когда всё и так в порядке? Не сторчался и не забили за решеткой — уже неплохо. Зачем во всей этой глупой системе, которая так отчаянно пихает в лучшую американскую жизнь Кроули, Фелл? Он ведь не у Набокова с его этой настоящей любовью, выросшей из первородного греха. Это ведь давняя история. Всё ведь началось с одного единственного Вопроса. Конечно, этот Вопрос ни разу не был озвучен, но периодически портил растворимый без сахара. Сыроватый вкус и комки по краям. Из-за этого Вопроса в отчётах ошибки и нарушения инструкций — уязвление прав всезнающих граждан. Вопрос не с первого раза вытаскивается между клыком и резцом. Левее, левее, да, вот, прямо тут, если растянуть губы. Всё ведь из-за Вопроса: и скачки давления, и ранние онкологии, и ноющие колени. На черта сержанту Эзре Феллу с выслугой в тридцать с копьём лет ноющий рыжий прихвостень с набором проблем как по хрестоматии? Ответ очевиден. Даже по тезисам натрое неплохо делится. Только нужно осознать несколько очевидных фактов, о которых никогда не вспоминают вовремя. Он служащий органов правопорядка — статистика не его стороне, она рождает визги, крики и желание подковыристо его проверить. У Эзры ведь было хорошее детство, и всё такое. Не за что зацепиться. Если бы не власть, которая приходит с должностью и годами — вряд ли бы было хоть что-то. Он ведь всегда действовал осторожно. Пока не был полностью уверен, что всё будет под его контролем. С Кроули так же — что ему сделает практически сирота, у которого только спившаяся мать и задушенное желание быть кому-то нужным? Эзре было приятно, что к нему так тянутся и глазками хлопают. Просто однажды он вытащил из клетки Сашеньку и так долго смотрел на это светлое жалкое создание, смотрел так долго, что ждал тошноты, а пришло что-то другое. Такое созвучное с тонкими длинными губками и безщербинистыми зубами. Такое послушное, что приторно под языком и хочется выжрать без остатка. А Эзра не привык отказываться, когда так добровольно предлагают. Когда так отчаянно можно. Сашенька, Сашенька где же ты сейчас я бы пришёл на твои похороны и плюнул на твою могилу, как всегда плевал тебе под ноги А потом, спустя много лет, появился Кроули. Очередной. Попросту очередной. Сашенька-множество мелких нарушителей, готовых раздвинуть ноги-Кроули. Говорил же, что делится натрое. Даже без остатка. Ту шваль, которая была после, даже смешно включать в его личную статистику. Эзра помнит, что Кроули пытался обвинить его в педофилии, но, по законам их штата, всё было ужасно правильно, чтобы он там ни выл. А также он помнит, ещё из академии, что педофилы обычно идут в церкви, учебные заведения и правоохранительные органы. Только всё это — чушь собачья. Идиотизм, самый настоящий. В чём бы там его ни пытались обвинить — нет, он не педофил, всё по ободному согласию — законы читайте; нет, он не гомик — у него жена, черт возьми, и дочь; нет, он не социопат — вы вообще много таких в полиции видели? Ему, если честно, сейчас уже плевать, и Фелл, морщась от заскучавшей боли по всей ноге, вылавливает Кроули у входа, пока тот своими когтистыми крючками сжимает зажигалку и противненько щёлкает в холостую. — Эй, стоять. Как будто Кроули снова сбегает от правосудия или пытается спрятать от него своё глупое отравленное сердце. — О, мистер Фелл, здравствуйте. Не ожидал Вас тут увидеть. Кроули лыбится, показывает разнооттенковые зубы. Эзре приятнее думать, что он не от стоматологического букета их лишился, а из-за драк за решёткой, где ему каждый выбивали. А потом, чтобы обязательно Кроули плевался кровью и себе на штаны попадал. Чтобы все видели, какой он жалкий и не умеющий держать язык за зубами. — Ты ведь на поруки вышел? — Эзра щурится, морщится как будто всё пытается высмотреть что-то на серовато-идиотском личике. По-офисному деформированном, мимикрировавшему, с расширенным ртом, чтобы глотать иссушенные грибы легче было. — Можешь не юлить — я это и так знаю. Слишком рано для полного срока тут шляться начал, — Эзра смотрит на него, на эти вращающиеся глазки, на перекроенные щеки со лбом, на бледновато-отваливающуюся кожу, пропитанную потом, и ему хочется, чтобы Кроули, как в том фильме Лайна стал снова слишком юным и доверчивым. И до безобразия чистым. — Ты ведь не завязал? — Завязал, Вам кажется просто, — и лыбится снова. Так противно и потно, что не смоется и даже пятновыводителем. — Как Ваша семья? — Всё в порядке, дочурка растёт, хорошеет с каждым днём. Что-то проползает по этому вытянутому личику — что-то настолько гадкое и склизкое, что всё здание легче под снос пустить чем, это отсюда вытравить. Всего секунду — и снова эта офисная гадость на всё лицо. Что ж, MPD’шную бронзовую звезду за отвагу получать было приятнее. Или вновь рассмотреть что-то сексуальное в жене после измены. Он ведь просто продолжал пользоваться золотым правилом «не дать узнать, чтобы не беспокоилась, и не переставать заботиться о семье», а Кроули дали шесть лет. Сколько ему там сейчас? Лет двадцать пять? Долорес было семнадцать, когда Гумберт Гумберт встретил её снова — во столько ж лет Кроули впервые чёрт знает под чем укладывал тело на поцарапанный лак стола. У Долорес в семнадцать уже был ребёнок и потребность в деньгах — у Кроули вечно не было ни гроша. О, сколько всего он мог провернуть вечно стёртыми пальчиками за эти год-полтора. Смесь смолы с маслом ведь плохо влияет на кожу, а у Кроули была всего одна проблема. Всего лишь нужно было немного подумать, в чью сторону глазками хлопать и ротик шире, чем для других, раскрывать. В департаменте, в восточном крыле, где после его ухода наконец сделали ремонт, у него всегда было алиби. Но Кроули решил плакаться, таскаться и создавать макулатуру несформированных дел. — Что ты такого на заводе выкинул, что тебя сюда перебросили? — Да ничего необычного, — Кроули хекает и суёт в рот фильтр. Снова какое-то дерьмо курит, ничему его жизнь не учит. — Работал хорошо и не возникал особо. Мне там не особо нравилось, знаете, этой всей химией дышать. — Лёг под кого-то, да? — Ну, не Вам меня судить, мистер Фелл. Бог нам судья. Эзра думает, что зря съел тот пережаренный сэндвич с утра, когда Кроули слепляет два пальца и машет ими сверху вниз и слева направо. Ему вдруг почему-то так захотелось, чтобы Кроули завыл перед ним о том, как сильно он его ненавидит, как тот ему жизнь сломал, как всё у него из-за Фелла к чёртовой бабушке полетело. Или хотя бы предложил по старой памяти тряхнуть стариной. Но не как этот стаканный и стульный ублюдок, а по-нормальному. Чтобы Эзра снова его называл долговязой паскудой и мелкой дрянью, а Кроули только и делал, что пресмыкался и возил впалым живот по его столу. Интересно, как бы всё сложилось, если бы тогда Эзра не избавился бы от него? Если бы Кроули всё продолжал таскаться в его участок, даже бы переехал с ним, потому что ему всё равно не за что в Большом яблоке не было, а Фелл был его всем. Хотя, если честно, такой Кроули совершенно не возбуждал Фелла. Скорее, заставлял вспомнить, когда он в последний раз записывался к проктологу, чтобы вовремя найти у себя нежелательную опухоль, приводящую к половой дисфункции, и сколько нынче стоит Лотензин. Может, вся проблема в том, что для него Кроули — это всегда было про контркультуру, разрушение американской мечты и трип на трипе. А не про эту малолетку без шансов и будущего, которая почему-то решила, что её задница там хорошо подходит кожаному креслу. — Ладно, бывай. И не глотай так много, а то печень отвалится. Как советуют врачи, надо сменить гнев на американскую мечту. Поэтому Эзра уже через пару часов просит в шестой раз повторить и побыстрее. Где-то там, через два столика и шесть длинноногих разукрашенных девиц сидит юное беззащитное создание и через каждый глоток всё смотрит на него. Так и просится, чтобы его грубо подняли и, не спрашивая имени, взяли в одноместной кабинке туалета, пока он будет морщится от слишком сильного запаха продуктом распада азотсодержащих веществ. Против природы не попрёшь, милый мой. И не серчай, если я вдруг назову тебя Кроули или, быть может, даже Сашенькой. И он тяжело поднимается, подмигивая и отодвигая с пути двенадцать удлинённых ног. У Эзры Фелла в этом году было ужасно много дел.