Портрет

      Льняное масло, яйца, горелая кость — запахи столь привычные, что он не обращает на них внимания: расставляет краски неспешно, убирает комнату после дня, полного работы, наслаждается тишиной и стирает неаккуратные масляные пятна с пальцев, когда его покой нарушают.       Шарль оборачивается, и взору его предстаёт Рене де Ноай, улыбающаяся очаровательно и нервно сжимающая ткань длинных рукавов. Рыжие волосы собраны на затылке, только непослушная прядь выбивается из причёски, на шее — жемчужное ожерелье, платье цвета летней травы подчёркивает глубину зелёных глаз, смотреть на неё — одно удовольствие, успевает даже мелькнуть мысль, а не нарисовать ли её ещё, когда она, к тому же, стала его покровительницей? — Могу я просить вас об одной услуге?       Рене говорит сразу, не оттягивая, ограничиваясь лишь приветствием, и смотрит, чуть склонив голову в попытке скрыть алеющие щëки, словно ей самой крайне неловко от того, что последует далее. — Вы можете просить и не об одной. Я к вашим услугам. — Я не смогу сказать вам всего сразу и пойму, если вас это не устраивает. Попрошу только не рассказывать никому о том, что я заходила. Скажите, что я справлялась о портрете. Вы готовы выслушать меня с учётом, что будете знать лишь общие черты? — Я был бы готов выслушать вас, даже если бы вы решили умолчать о ещё большем.       На её губах расцветает хитрая улыбка, и Рене подходит ближе, будто собирается поделиться тайной, так, что Шарль ощущает лёгкий лавандовый аромат. Он выше, так что она приподнимается, и это смотрится так по-детски невинно, что лёгкая улыбка сама собой появляется на его губах. — Я бы хотела, чтобы вы написали ещё один мой портрет… Только о нём никто не должен знать, ни одна живая душа. И вы не должны говорить кому-либо о том, что рисуете меня.       Рене вдыхает слишком глубоко, хмурится и замолкает, подбирая слова. — Если вам так будет угодно, никто не узнает. Только скажите, когда хотите начать, и я подготовлю всё так, чтобы никто… — О, нет! — Рене прерывает его слишком поспешно и, устыдившись, прикрывает рот рукой. — Простите. Мне, право, стоило сказать сразу… Работать вы будете не здесь. Ночью за вами зайдёт служанка и приведёт ко мне, если вы, конечно не против. Мне бы очень хотелось, чтобы вы были не против.       Она смотрит так, что, даже если бы Шарль хотел, он не смог бы ей отказать. К тому же, ему становится интересно, что такого от него потребуется. Рене на его согласие и обещание молчать обо всём, что он уже услышал и что увидит, пожимает благодарно его ладони, сияющая и предвкушающая, и покидает мастерскую, оставляя средь кислых едких запахов свой нежно-лавандовый. А Шарль остаётся готовить краски, погружённый в мысли о своей покровительнице.       Увлечённый её образом, всё ещё чувствующий лаванду, он не сразу слышит служанку. Оказывается, время пролетело так быстро, и ночь уже наступила?       Они идут пустыми коридорами, аккуратно, проверяя, чтобы никого не встретить, ведь молодой мужчина может поставить любую девушку в неловкое положение, что уж говорить о Рене де Ноай, репутации которой это может повредить? — Куда мы идём? — Терпение, месье! Вы всё поймëте на месте.       Наконец они оказываются перед нужной дверью и, когда служанка пропускает его внутрь, Шарль видит спальню с Рене, задумчиво сидящей на постели. Он прочищает горло, чем привлекает внимание, и девушка резко встаёт, чем позволяет себя рассмотреть: в объемном халате поверх жёлтой ночной рубашки, с заплетенной косой, она смотрится так домашне, что первой мыслью становится желание уйти или, по крайней мере, отвернуться, словно он стал случайным свидетелем чужой встречи. Но он не двигается с места, а она отпускает служанку, говоря до утра не беспокоить, и закрывает двери: ту, через которую вошёл он, и ещё одну, смежную. «Чтобы никто ничего ненароком не подсмотрел» — поясняет Рене, ловя его взгляд, и ещё раз берёт обещание молчать обо всём, что сегодня произойдёт. — Вы пока устраивайтесь, а мне нужно… Переодеться.       Она усмехается сама себе и ненадолго его оставляет. Кажется странным, что она ещё не одета, к тому же как она сменит платье, если служанок здесь нет? Шарль не успевает решить, стоил ли ему что-то предпринять, как появляется Рене: в одном лишь тёмно-фиолетовом халате, расшитом пионами, с распущенными рыжими кудрями, падающими на плечи и грудь, она стоит почти нагая и смущённая, а он не может оторвать взгляда и сказать хоть что-то. — Помните: вы обещали молчать. — Помню: я обещал молчать.       Рене смеётся и подходит ближе, ступор быстро проходит: в конце концов, он видел и рисовал не одно женское тело. Она ведёт его к постели, оставляет на столике рядом подсвечник и принимает позу, которую Шарль должен будет изобразить на холсте — полулежа на высоких подушках, с руками, поднятыми к голове и зарывшимися в кудри, отчего грудь вздымается, и халат распахивается, её же оголяя, так, что только огненные в свете свечей кудри прикрывают кожу — и даже так открытым остаётся преступно много. Тёмно-фиолетовая ткань халата ложится на низ живота и бёдра, глаза Рене блестят, губы, видимо, кусаные, чтобы казалось, что она целовалась только что, маняще приоткрыты, на щеках розовеет румянец.       Шарль приступает к работе безмолвно. Огонь от свечей даёт чарующие отсветы, открывшаяся взору картина слишком прекрасна, чтобы оставаться незапечатлëнной, он даже польщён, что именно ему предстоит перенести её на холст. — Простите праздное любопытство: вам нужен этот портрет для личной коллекции или в подарок кому-то?       Рене усмехается и склоняет голову в лукавом выражении — и тут же возвращает в исходное положение после обращённого к ней недовольного взгляда художника. И зачем он спросил? Его дело лишь исполнить заказ, а как она распорядится портретом- его это волновать не должно. — Простите, но не думаю, что вас должно это заботить.       Она отводит взгляд и задумывается — Шарль видит эту пелену мечтаний и тревог во взоре, — и спустя время всё же отзывается: — Можно сказать, что в подарок. Кое-что происходит, и мне нужно что-то, что заменит слова, которые я не могу произнести. — А что вам мешает? — Многое. Это… Сложно объяснить.       Она замолкает. Оставшееся время они проводят в тишине.       Когда занимается заря и солнце только начинает проникать сквозь окна, Шарль откладывает кисть. Рене запахивает халат, быстро, пока он складывает свои вещи, заплетает кудри в косу, и провожает его через тайный проход — Шарль не показывает своего удивления этим фактом.       Она ориентируется в застенных проходах ловко, будто проходит ими не первый раз, идёт впереди и указывает Шарлю путь, а он идёт за ней и старается не отставать, не терять её, такую быструю, из виду.       Проходит ещё пять ночей, столь похожих на эту, и Шарль завершает работу. Рене, которой он до этого момента запрещал смотреть на холст, обходит его, становясь рядом, и рассматривает своё изображение. — Я правда… Такая?       Шарль ограничивается простым кивком. Рене улыбается и легонько сжимает его руки, благодаря.       Она последний раз проводит Шарля через тайный проход в стене: он запоминает её бесшумную поступь, выбивающиеся кудряшки из косы, контур фигуры и смиряется с мыслью, что эти ночи больше не повторятся. Шарль окликает её, но, когда Рене оборачивается, не находит, что сказать, и говорит одно лишь «спасибо».       Рене улыбается ему тепло и скрывается в проходе.       Он возвращается к своим картинам, завершает заказные портреты дворян, скучные, однообразные, официальные, желая нарисовать её ещё хотя бы раз.       А Рене, пользуясь отсутствием Александра, оставляет в изголовье его кровати портрет, завернутый в коричневую бумагу с одной только аккуратно выведенной фразой:       «Всё это имеет значение»