Чудо, лапша и первый поцелуй

Чэн Сяоши — человек простой, как снаружи, так и внутри, если, конечно, не считать его экстраординарную способность. Драться умеет средненько, в школе учился плоховато, да и сногсшибательных навыков коммуникации у него и подавно не имеется. Может, поэтому сейчас, находясь в окружающей, поглощающей его тишине, он чувствует сильный, съедающий изнутри страх.  Лу Гуан всегда отличался от остальных. В глазах Чэн Сяоши тот был сродни чему-то невообразимому, чудо, невозможное в реальности, однако сейчас находилось прямо перед ним. Казалось бы, вот, рукой подай и сотканный одиноким сознанием образ должен рассеяться, но Гуан продолжает невозмутимо существовать, наплевав на всю эту фантастику с высокой колокольни. Такой он, пожалуй, человек. Невообразимый, недосягаемый. В голове кадрами, словно фотографии на стенах их фотоателье, мелькают события из жизни, воспоминания. Вот одно, где они в первый раз сыграли в баскетбол. О! А здесь они вместе с ним и Цяо Лин красят стены! Бедный Лу Гуан тогда ещё даже не понимал, что попал в рабство к этой жестокой дьяволице, и будет работать с ними до конца времён. А может, это он был дьяволом. Демоном, что несмотря на все запреты не смог удержаться от запретного плода. От общения, от дружбы. Невозможные понятия в контексте Чэн Сяоши, правда? Действительно, ведь никогда такого не было. И потому поверить в то, что сейчас он, Лу Гуан, его друг лежит рядом с ним, хотя мог уйти, мог сбежать, оставить одного в мире живых. Бросить, как бы сделал любой. Но Лу Гуан поистине был человеком невообразимой глупости. Иначе почему он, не смотря ни на что, продолжает быть на его стороне? Глаза покрываются мутной пеленой, Сяоши поднимает голову, чтобы не дать слезам покинуть опухшие веки. Прошло около недели после того, как Лу Гуан чуть было не погиб у него на глазах. И пусть тогда он сохранял относительное хладнокровие, спустя какое-то количество времени осознание возможной потери тогда накрывает всё сильнее и сильнее. Что бы делал Чэн Сяоши, если бы Гуан тогда умер? Вопрос интересный. И если быть поистине откровенным, обречённый на неимение внятного ответа. Потеряв Лу Гуана, Чэн потерял бы и часть своей жизни, часть себя. Он никогда, никогда и никому в этом не признается, но самым большим страхом человека по имени Чэн Сяоши является одиночество. Остаться одному. Вот так глупо, вот так по-детски. Просидев какое-то время, полностью погружённый в нескончаемый поток тёмных мыслей, он не заметил, как в реальности веки лежащего рядом слегка дрогнули и, наконец, приоткрылись. Тихий, хриплый, больной голос вытащил его из глубин сознания. — Идиот, ты чего здесь? От знакомого тембра Чэн Сяоши дрогнул. Слегка огляделся, приходя в себя. Лу Гуан лежит на своей кровати, а он сидит рядом, на полу и на корточках. Вокруг кромешная тьма — брюнет щурится, пытаясь разглядеть время на настенных часах — в районе трёх ночи. Тишина. Если так подумать, здесь, в этой тишине, далеко от остального мира, вместе с Лу Гуаном, он чувствует себя впервые по-настоящему комфортно. Сяоши выдыхает. — Эй, Лу Гуан, — шепчет он, хотя уже умудрился разбудить белобрысого своим взглядом. — Хочешь лапши? — …ты дурак? — Давно не готовили, правда? В последнее время только магазинную едим, а там одни химикаты, слышал? — Сяоши опирается на колени и поднимается. Всё это время за ним следит взгляд ярко голубых глаз. — Хочешь? — Кто ж ночью такую тяжёлую пищу ест? Тем более, дай я тебе хозяйничать на кухне — сгорит ярким пламенем и лапша твоя, и "Время", — бубнит тот, не возмущаясь в полный голос только потому, что сам ещё одной ногой во сне. Чэн Сяоши Лу Гуан больше нравится, когда не спит, когда не похож на тот гниющий труп глубоко закопанный в воображении. Однако, не смотря на пререкания, его выдаёт едва слышимое журчание в животе, и щёки беловолосого слегка краснеют. Чэн смеётся уже громко, не сдерживаясь. — Ты так много спишь, что едва успеваешь поесть. Я приготовлю тебе. Только не засыпай опять! — Да как тут уснёшь… Уснуть у Лу Гуана и вправду не получилось: хотя Сяоши и вызвался сам заботливо приготовить еду, во время всего процесса с него не сводили глаз. И даже так лапша получилась немного переваренная, овощи пересоленные, яйцо растеклось, и потому, демонстрируя финальный результат на тарелке, брюнет чувствовал себя ужасно неловко, пусть и старательно не подавая виду. — Ну, прошу, — с громким стуком о стол оказались перед Лу тарелка и палочки. — Пусть я и не самый лучший повар… — Да неужели? — Заткнись! Так вот: хоть на вид выглядит так себе, вкус должен быть отличным. — Что-то слабо верится, — посмотрел он на него скептично, а Чэн Сяоши в ответ театрально поднёс руку к сердцу, будто глубоко обижен. Его глаза, чёрные, тёмные, не смотря на включённый на кухне свет, наблюдали за тем, как Лу Гуан сначала разломал палочки (идеально, к слову, как у него всё так хорошо выходит?), слегка помешал содержимое тарелки, зацепил немного лапши и перед тем, как отправить в рот, подул. Это было странно. Сюрреалистично даже. Он, словно картина, написанная лучшим художником человечества, делал всё настолько красиво, что глаз невозможно было отвести. Сяоши вздрогнул. Когда это в его глазах этот человек начал так выглядеть? Что с ним творится? Возможно ли… Может ли быть, что возможная потеря Лу Гуана настолько сильно сказалась на нём, что тот начал его идеализировать?! — Чэн Сяоши, — прозвенел голос. Позади него едва слышно жужжал холодильник. — Лу Гуан, — и слетело это имя с его губ так легко, так просто, так правильно, что хочется повторять его снова и снова. Лу. Гу. Ан. Ты. Мне- — Спасибо. Глаза Чэн Сяоши округлились. Беловолосый отвёл взгляд. Смутился. — В смысле? — Ну, за заботу обо мне пока я восстанавливался. За лапшу, — тупо ответил он. Сяоши рассмеялся: — Неужели понравилось? А я говорил, что вкусно будет! — не переставая говорить, он наклонялся всё ближе к Лу Гуану. — Всё потому, что когда готовишь с любовью, всякая еда будет в пятнадцать раз вкуснее, — улыбнулся брюнет. Взгляд Лу метнулся сначала вниз к лапше, а потом на светящееся счастьем лицо Чэн Сяоши. И тут, когда казалось, что ни единой эмоции промелькнет на холодном, словно лёд, лице, голубые глаза слегка сощурились, и губы расплылись в лёгкой, едва заметной, а потому такой желанной улыбке. Дыхание перехватило. То, чувство, что сидело глубоко внутри, что он так старался подавить, словно волна нахлынуло на него, давя. Сбежать нет возможности. Сбежать от Лу Гуана он теперь никогда не сможет. Собственный голос звучал тихо, в каком-то смысле интимно: — Эй, Лу Гуан, — он сглотнул. Взгляд, наконец, отстал от бледных губ, метнулся наверх, столкнулся с таким же. — Не уходи больше, хорошо? — почти моля, произнёс он и тут же почувствовал сильное желание прикоснуться, не потерять, удержать. Защитить, как тогда не мог. Ладонь мягко накрыла всегда холодные пальцы Гуана. — Не уйду, — пообещал он глупо, зная, что не может говорить наверняка, но так убедительно, словно действительно верил. И Сяоши верил ему. Не говоря ни слова, он почувствовал лёгкий, ударивший в нос запах белых волос, блеснули перед ним ярко-голубые глаза, словно он использовал способность, и их губы соприкоснулись. И действие, ощущение этого было настолько правильным, будто так и должно быть, будто это что-то обыденное, что на душе стало невероятно тепло. Он не знал, кто решился первым, не знал, что будет с их отношениями потом, после этого поцелуя, но теперь знал, что губы у Лу Гуана сухие, холодные и невероятно мягкие.