руслана енисейского всё в коле бесит

      на самом деле, руслан енисейский всегда был очень нежным мальчиком. чувствительный к природе, он чутко ощущал долг перед друзьями и плохо переносил одиночество. сейчас, смотря в расстроенные, совсем не находящие себе места глаза коли, он ощущал тоску, потому что он его понимал.       каждый раз, когда он говорит очередную колкость, он колю понимает. это больно, иррационально, скорее всего, еще юный город старается держаться, не сдаваться эмоциям… но получается всегда плохо. через дымку голубых глаз каждый раз проглядывается непонятно, откуда появившееся, пока что тонкое стекло. метафорично, но так глаза коли напоминают руслану иней на окне. каждый раз это стекло на самом деле представляет из себя соленую влагу, но коля не дает ей много свободы — она не покидает предела его глаз, он старательно отводит их, поднимает к потолку, дыхание слегка учащается, и получается бросить не дрогнувшим голосом всего одну фразу: — уходи, пожалуйста.       каждый раз они приходят к этому. они преодолевают надоедливое и противное расстояние между красноярском и новосибирском, глупо надеясь, что никто из других городов сибири не догадается, что это за подозрительно частые маршруты, и никогда не проговаривают вслух причины поездок, потому что никто не может взять на себя достаточно много ответственности, чтобы внести в их взаимодействие какую-то ясность. негласно проще: руслан едет сюда, чтобы забыться, коля принимает его, чтобы любить. так легче думать обоим. то, что у руслана все в животе переворачивается, а в горле пересыхает, стоит улыбку коли увидеть — это всё второстепенное, неважное, игнорируемое. он же выше детского лепета и нежных чувств.       любви здесь нет места. по крайней мере именно так руслан, отрицающий в себе способность чувствовать что-то светлое, хочет думать. поэтому, когда глаза сибирякова в очередной раз заставляют что-то в сердце руслана так трепетать, будто даже биться чаще, они приходят к этому: — а что, мамка гостеприимству не научила? я, знаешь ли, гость, с долгой дороги…. — руслан. — у коли голос все-таки дрогнул. отматывая время всего на минуту назад, коля прекрасно помнит, как всё было. им было хорошо. что-то в его душе ласково улыбалось, потому что, хоть он и помнил, как заканчивается каждая их встреча, он все же любил и нетерпеливо ждал, когда снова получится смотаться в красноярск, или принять руслана у себя. до одури хорошо ему было до ужасно колкой, обидной фразы: — малыш, хватит смотреть на меня вот так. на мне мёдом не намазано, я не последний человек на свете. — руслан только начал говорить, но уже себя возненавидел. потому что начало безобидно, но коля слишком юный. даже уже брошенную часть фразы он расценит по-своему: слишком жестко, слишком… просто слишком. руслан видит и понимает это. тем более понимает в глубине души, что коля этого даже не заслуживает. собственный язык ощущается горьким и отвратительным, потому что Коля просто попал не на тот период жизни руслана: будь это хоть сотню лет назад, всё было бы совсем по-другому…       а коля сжимает кулаки от досады, опуская взгляд: нельзя даже смотреть без угрозы почувствовать себя отвергнутым.       они никогда не признавались друг другу в чувствах. руслан его не любит, и коля руслана, наверное, тоже. только каждый раз, как придурки, в выходные берут билеты друг к другу, списываясь, кстати, только по этой причине, и каждый их диалог в переписке выглядит очень комично.       но возвращаясь к теме, руслан вздохнул и подумал, что так будет просто правильно. а потому продолжил: — че нюни развел тут? золотой мальчик не привык, что ему говорят правду? я к тебе приехал на час и не более, я не собираюсь в твои влюбленные глаза смотреть, и уж тем более твои надежды тешить. — и у коли дыхание замирает, а глаза в обиде стекленеют, в них словно тучи сгущаются, и там, в груди, за ребрами бешено бьется сердце.       это всегда начинается неожиданно.       он не так посмотрел, не то сказал, смешно оделся. у руслана правда есть лимит — где-то час. час, за который руслан потом будет себя ненавидеть и корить. час, в который он позволяет себе эту слабость, эту малость — побыть с колей настоящим.       руслан ведь, на самом деле, нежный мальчик. внутри всё колко и неприятно, тошнотворно. когда он сам был настолько молод, его ломали почти также. ломал явно не коля, только как теперь научиться быть другим? зеленые глаза стали настолько едкими и ядовитыми, что даже грусть в них не пробивается наружу: она сидит в горле, спускается по глотке вниз и оседает в нижней доли легких, заставляя закашляться и добить себя, именно в этот момент доставая сигарету и закуривая прямо в помещении.       он делает всё это молча, а коля просто тупит взгляд в стену. закатные лучи пробиваются в комнату сквозь кружевную тюль, закрывающую окно на кухне. коля тяжело вздыхает. он больше на руслана не посмотрит. слишком обидно, слишком… его будто пресекли. коля и так понимает, насколько его чувства для всех очевидны. но руслан позволяет себя любить. всё время позволял, а тут вдруг сделал замечание…       наверное, где-то в этот момент коля уходит в себя, подходя к руслану ближе и сухим, слегка дрожащим голосом прося: — дай мне тоже. — что? — закурить.       грудь руслана тяжело вздымается, дыхание перехватило теперь у него. ну какое… коле… курить? — ты не дорос еще… — но его реплика была безбожно перебита упрямым голосом: — просто дай и всё. без нравоучений.       ну вот. так и тебя сломали, да, руслан? он спрашивает это сам у себя и усмехается, убирая пачку сигарет в карман, а свою, уже зажженную, туша о новую белоснежную скатерть Коли, оставляя там же. почувствовался запах жженой пластмассы, который смешался с дымом и табаком, а потому руслан просто взял колю за руку и вышел с ним на балкон, подходя к краю и накидывая на худые плечи свою кофту. — продышись, малыш. ты, видно, что-то перепутал. таким маленьким мальчикам, как ты… — Коля запротестовал в попытке указать на свои достижения и интеллект, намекая на неуместность комментария о возрасте. — не перебивай. таким маленьким мальчикам, как ты, вредно курить. а то станешь взрослым и злым дядей, и прокуришь себе все мозги, как татищев.       коля поднимает обиженный взгляд на руслана, но посильнее кутается в его кофту, а руслан невольно улыбается: да, он только что просто кошмар, как обидел колю, и скорее всего, за сегодняшний день сделает это еще не один раз. но сейчас коля выглядит мило, и этим даже бесит. кто дал этой зануде такую внешность?       руслан щелкает колю по носу и прижимает к себе рукой, проводя по его плечу и согревая. — смотри лучше на закат. красивый же? — коля перевел взгляд на небо, а потом на волосы руслан. они такие алые в закатных лучах… ветер ерошит их и превращает в какую-то совсем смешную прическу, и коля даже забывает свои обиды, улыбаясь и протянув руку, приглаживая непослушные пряди. а руслан хватает его руку и тянет на себя, накрывая губы коли поцелуем и прекрасно зная, какую волну мурашек сейчас пустил по телу напротив.       губы у руслана немного сухие и горькие на вкус, будто пропитавшиеся сигаретным дымом. целуется он тягуче, немного больно: кусается и оттягивает губы коли зубами, чтобы потом в этот поцелуй окончательно вложить всего себя. руслан енисейский по-другому целоваться бы не стал.       у коли и правда табун мурашек, красные, пылающие щеки и тепло где-то на уровне груди. он славно покатался на эмоциональных качелях, и он знал, что так будет, а потому не возмущается: лишь в удовольствии зарывается руслану в волосы, крепче хватаясь за его шею и в колючем наслаждении скульнув в чужие губы.       руслан никогда не умел говорить о своих чувствах, и он давно уже не нежный мальчик: прошло слишком много лет, чтобы вся его нежность точно осталась в прошлом.       и руслан абсолютно точно колю совсем не любит. просто дразняще щелкает по носу, отстраняясь от поцелуя, и говоря голосом, в котором коля от чего-то видит ласку: — ладно уж, такое кислое лицо состроил. смотри на меня, сколько влезет.       может, на руслана так влияет солнце? закат? но какая разница, если он сейчас чувствует себя по-настоящему живым и счастливым. у коли нос и щеки уже подморозились на балконе и покраснели, и смотрел он опять этим своим обожающим взглядом. бесит.       бесит, что его глаза в руслане заставляют всё сжиматься. бесит, что они вообще способны заставить дыхание замереть. просто бесит. неимоверно раздражает, что лицо у этого маленького надоедливого переростка такое красивое, бесит, что руки у него такие холодные, что их вечно греть приходится. ведь он мог просто… просто высказаться коле и уйти, учитывая, что хозяин дома правда попросил его об этом. но руслан решил пойти дальше: обнаглеть, закурить прям там. как всё это вечно превращается в сопливый фильм, где в итоге эта зануда радостно улыбается, пряча смущенный взгляд и прикусывая опухшие от поцелуя губы, а руслан, сам руслан енисейский всё же обнимает колю, прижимая к себе и взяв все свои колкие слова назад?       руслана енисейского всё в коле бесит.