Многоликие боги

Волны, шумя и пенясь, перекатывались до самого горизонта и там словно бы колыхали само небо. Корабль мотало на них, словно тонкую щепку — и правда, чем же ещё был он для бескрайних вод, как не дерзкой щепой. Море — стихия буйная, морские плавания — не чета прогулке по земле. Земля никогда не уйдёт из-под ног, земля не ворвётся в повозку, разломив её надвое, не поглотит вместе со всею поклажей и не забьётся в глотки странникам. Земля скучна и неподвижна — море изменчиво и непредсказуемо. У моря есть характер. Море не терпит слабых и малодушных, море не прощает ошибок, море заставляет всегда быть начеку, следя за тем, как темнеет горизонт и набегают возвещающие беду тучи. С морем можно иметь дело, лишь имея твёрдую руку и намётанный глаз. Море любит храбрецов, но даже они должны знать, чьей милостью они продолжают бороздить его просторы. Капитан корабля хвалился на суше, что пережил семь дюжин штормов вместе со своим кораблём, и никто даже не думал спрашивать, за что эти семь дюжин были ему ниспосланы. И в этот раз на его корабль снова пала тень. Команда, всполошённая приближением грозы, сворачивала паруса, а капитан Ксенофонт, выйдя на палубу и отдав распоряжения, сложил руки на груди и смотрел на запад, где волны поднимались всё выше, вода всё сильнее мутнела, гонимая не взбесившимися ветрами даже, а словно бы чьей-то волей — или чьим-то неудержимым гневом. Когда Тучегонитель обуян гневом, небо раскалывается от грома. Когда в ярость приходит Колебатель земли, разверзается сама пучина водная. Ксенофонт, прищурившись, видел, как с запада, наискось к кораблю, идёт большая волна. Его матросы, в сердцах которых до сих пор жил страх перед неконтролируемой стихией, не могли взглянуть на неё без содрогания и тут же принимались обматывать себя верёвками и вязать к мачтам, чтобы не сбросило за борт, когда вода окатит палубу. Капитан стоял, словно приросший к доскам; солёные брызги холодили лицо, но он лишь едва морщился. Он не должен был показывать слабости. Даже перед самим Кронидом. Ксенофонт не глуп — он принёс богатые дары перед тем, как отправиться в плавание. И Ксенофонту всё равно, что никакими дарами он не откупится от Посейдона. Ксенофонту нельзя было выходить в море с самого рождения — владыка вод был сильно зол на его прадеда и, как и любой бессмертный, гнев свой проносил через поколения. Но Ксенофонт всё равно семь дюжин раз выходил и выйдет ещё, если переживёт и этот, — одиссееву кровь нелегко остановить, если уж в голову ей что-то взбредёт. Волна приближалась, разрастаясь, словно хотела захлестнуть собой не только судно, но и всё небо, погасив солнце и забрав себе звёзды. И на гребне волны виднелся тёмный силуэт — Посейдон, правя колесницей с гиппокампами, сжимал трезубец, грозясь обрушить гнев на чужака в своих владениях. И Ксенофонт, склоняя голову, смиренно принимал право владыки сделать это. Но это не значит, что капитан не будет сражаться за свой корабль с той же стойкостью, с которой воины защищают родной полис. И если уж он пойдёт ко дну, то никто не скажет, что это было его ошибкой — на всё воля богов. Волна разбилась о борт, накренив судно. Ветры бушевали и кидали его из стороны в сторону, курс был безнадёжно сбит. До самого заката море неистовствовало, каждое мгновение грозясь перевернуть корабль и упокоить его экипаж. Но затем тучи рассеялись, и показалась вечерняя звезда. Команда вздохнула с облегчением. Ксенофонт вознёс короткую хвалу владыке вод. Как бы сильна ни была ненависть Посейдона к роду Одиссея, сегодня он вновь не довершил своей казни. Когда они возьмут курс по звёздам и прибудут в порт, капитан вновь принесёт дары. И к его рассказам прибавится ещё один, семь дюжин плюс первый шторм, который он пережил.