Какая же ты собака

Человеческая открывашка. Она помогла пристроить твой природный талант туда, где ему место. Контрабандисты, наркодиллеры, убийцы — столько народу для вскрытия. Почему же ты так ненасытен? Почему не мог остановиться? Почему всё снова пришлось делать ей? Вскрывать людей, которые открываются тебе сами — все-равно что сдирать кожу с того, кто разделся. От такого ну... одеваются обратно, пакуют в чемодан, что не налезло, и сбегают на другую изолу. Удивительно не это, а то, что она продержалась четырнадцать лет. Страшная цифра. Как можно любить и уйти после четырнадцати лет? Как можно не любить и быть вместе (по большей части вместе) четырнадцать ЧЕТЫРНАДЦАТЬ гребаных лет?! Может, её любовь была собакой? Собакам позволительно умирать в таком возрасте. Собаки столько не живут, но браки после такого уже не могут распасться. После четырнадцати лет ты спрессован любимой орбитой в спутник, у тебя уже экватор не поворачивается смотреть на кого-то еще. Гарри думает, что стоило бы быть собакой. Собакой ты просто не успеваешь дожить до серьезных неприятностей. Гарри занимается аутопсией своего брака так долго, что в итоге решает вскрыться сам. Нормальные люди в таких случаях выпивают Красного командора на дорожку и закусывают свинцом. Табельное всегда под рукой. Для этого его и выдают, чтобы у офицеров РГМ всегда был запасной план. Но Гарри нахуй не нужен запасной. Гарри нужен один-единственный-неебически-главный план. Так что он вскрывает себя мысленно. Расчленяет на двадцать четыре части. В полном восторге от самого себя по этому поводу упивается до состояния близкого к коме, не выходя из участка. Он лежит на бетонном полу бывшей фабрики по производству шелка. Маклейн обводит его раскоряченное тело мелом, и вместе с Торсоном, они, хихикая, пересчитывают обведенных Дюбуа по всему залу. Пьянь падает на удивление разнообразно. Ни один силуэт не соприкасается с другим. Вместе с меловой отметкой прямо на пороге — всего их двадцать четыре. Совпадение, о котором Маклейн и Торсон ничего не узнают, потому что не догадались вычленить из своих внутренностей отдельную полицейскую волну. Или хотя бы концептуализацию. Гарри думает, что и правильно. Нехуй концептуализировать, внутренняя империя не доросла. Гарри думает, что думает, но на самом деле говорит вслух. Потому что самообладание пусть и вычленилось, но его не слышно: электрохимия слишком бурно реагирует на слово «вычленилось». Да и на слово «самообладание» тоже. Теперь оно занято тем, чтобы отговорить Гарри от дрочки. Лицо Гарри корёжит улыбка, которая в такие моменты смотрится ну особенно стремно. Он сообщает своему галстуку, чтоб тот разбудил его завтра пораньше. Им предстоит переподумать ту хуйню про экваторы и проверить улучшилась ли поворотность. Офицер-сателлит (который, к слову, вообще не правильный сателлит) Жан Викмар путает себя с галстуком и зачем-то отвечает что-то, в чем отсутствуют цензурные слова и вера в человечество. "Братан" звучит куда лучше, чем "засранец". Викмару стоило бы поучиться у галстука, а не перебивать. Гарри уже готов отъехать в сон во внезапном довольстве собой, с теплой мыслью о том, что теперь его — двадцать четыре и… разве может быть одиноко, когда тебя двадцать четыре? Что с этими ебаными цифрами? Гарри они не нравятся. Вопросы с ними становятся какими-то ущербными. И горькими. Или дело в четверке? Она какая-то ну... дурная, как в той, другой цифре, которая убивает собак. И Гарри вспоминает о собаках. И все портится. Как так получилось, что среди аж двадцати четырех кусочков себя нет ни одной собаки? Выходит, что Гарри совсем не собака. Даже на одну двадцать четвертую. Какой отстой. Абсолютный, гнетущий, невыносимый отстой! — Сучья собака! Как же так-то, блядь? Куда же ты делась?! «Как он заебал со своей бывшей» — думает Жан Викмар и наблюдает, как Гарри орет и машет руками, стирая мел на полу. Он ждет. Еще четверть часа и диско-кретин отрубится. Будет пускать слюни и дергать ногой во сне. Можно накрыть этот полутруп его же плащом, выключить свет и оставить спать прямо на полу. «Как очень хуевую сторожевую собаку» — думает офицер-сателлит и поправляется — «сучью»