Фетишизт

—Ты уже вернулся, Реля? Гогман слегка коснулся локтя Аврелия. — Петро? Че здесь происходит?—Аврелий оперся о дверные наличники, почувствовав слабость в ногах, и указал Гогману на стол. Петро только задумчиво пошевелил бровями. За столом сидел Ханс, давясь снедью, а рядом хозяйничала Катерина—обычное зрелище, и никакого Тараса. Аврелий обознался. — Поговорим на улице, или же ты пойдешь отдыхать?—спросил Гогман. Аврелий только развел руками и вернулся на тераску. — Мне казалось, что я видел Тараса за столом. С ума сойти можно. — Иногда такое бывает. Ничего не случается просто так и, кто знает, быть может это о чем-то говорит? — Да, согласен. Это говорит о том, что моя башка совсем прогнила и поэтому выдает такие финты помимо воли. Боже, храни отца с матерью. Гогман не ответил, но, вероятно, улыбнулся. Аврелий не смотрел на него, как не смотрел и по сторонам. Просто шел туда же, куда Петро, глядя на свои тяжелые башмаки с отстающей подошвой, из-за которых теперь под пятку запрыгивал снег и там же и таял. Беднота была повальная. В общем-то плохо, когда денег нет, но еще хуже, когда они имеются и не тратятся, потому что вещи, для которых они должны тратиться, в Недокунево не водятся. Поставки производятся лишь раз в месяц. Конечно, Аврелий соврал отцу, сказав, что живет в довольствии. Впрочем, Франк это тоже понял. Взаимное понимание требует взаимной лжи. Да, деньги в Недокунево водились, но были также нужны, как трупу молебны. Гогман пачками отвозил воспитанников в лагеря на работы, а взамен получал скромное финансирование. Деньги от детского труда отправлялись в Ашгат—Ашгат отсылал провизию, вещи и учебные прибамбасы. Это была дьявольская Сансара, главным посредником которой было Недокунево—тощее, грязное гузно, извергающее переваренные харчи с барского стола. Гогман привел Аврелия на кладбище, —туда, где свежей землей приветствовала гостей могила Тараса,—и усадил на деревянный короб; сам сел на другой короб, достал вновь цигарку и, извиняюще кашлянув, закурил. — После твоего отъезда пришел священник. Отпели Тараса. Похоронили. Письмо я написал и Бирюлевым отправил. Скупо вышло, но как уж сделали—на более и не способны. — Глупая ситуация, глупая,—Аврелий пожал плечами. — А человек ведь нелепо умирает,—кивнул Гогман сам себе.—Что бы ни происходило, он обречен на смерть без смысла. Разумеется, когда человек умирает раньше времени—нелепо, когда умирает случайно, как Тарас—нелепо, но и когда умирает своей смертью—тоже нелепо. Зверюшки всякие живут на свете, не задумываясь, и смерть их вроде как незначительна, а человек всю жизнь проживает с мозгами, но потом в конце концов также, как все, умирает. Спрашивается, для чего жил? Вот говорят: учись, сам себя учи и других, а какой в этом толк? Все равно помираешь неучем. Разве это не нелепо? — Петро, я кабы знал суть этой херни—тебе бы сказал. — Да я сам с собой скорее. Все-таки волей-неволей в голову приходят такие соображения, а отвязаться от них трудно. Глупо это. Посмотрев на Аврелия, Гогман продолжил: — Как прошла встреча с семьей? — Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? Когда было хорошо? — А ведь знаешь, было,—Петро закинул ногу на ногу и поднял голову к небу.—Было, Реля, но ты еще маленький тогда ходил. Во-первых, у всех тогда водились хорошие состоянии. У меня дела шли в гору, у вас в семье прекрасно жилось—ни хорошо, ни плохо, зато не шатко. Ты учился, Лиза платья чуть ли не каждый день меняла, Франк без дела не сидел—все чего-то хозяйничал. Чувствовалась крепость. Приятно было. И до сих пор я думаю, что это самое хорошее время было, предреволюционное, как будто земля чуяла измор и заблаговременно кутила в последний раз. Сейчас другое. Дела у меня не изменились, но стоит мне за них взяться, как они из рук валятся. Все разломали. Нет больше опоры. У вас там бог весть что творится. Раньше-то Оно под землей таилось, под коркой, а как все разломали, Реля, я тебе отвечаю, выползло наружу. — Ты про отца что ли? Так он всегда больным был. — Ну, и про него тоже. Все-таки здраво мыслить он умел. Но состарился. Как и все мы. — Он, кстати, тут передать хотел... — Я знаю,—Гогман покосился на Аврелия.—Я знаю, что он хотел передать и каким образом. Реля, мне достаточно поглядеть на тебя. — Это точно. Оба замолчали, как будто решив обдумать сказанное. Сидеть так было холодно, но они все же сидели, не чувствуя холода. Кресты, припорошенные снегом, тоскливо гнулись к земле от стыда и старости: ободранные, гнилые, одинокие они не хотели, чтобы на них глядели люди. Возле могилы Тараса была другая, Николая Гликмана, умершего давным-давно; неприглядная кособокая почивальня, заросшая сорняками, которых нынче под толщей снега увидать было нельзя. — Почти декаданс. — Никола вот хорошим человеком был, но рано умер,—тихо сказал Гогман.—Благослови Господь его душу. — Никола?—Аврелий почесал щеку и с некоторым удивлением взглянул на тощий крест.—Это тот самый Никола, который кота мне подкинул? Пьяньчужка эта? Гогман смолчал. — Петро, он был смешон, по правде говоря. Я тебе не рассказывал, но сейчас уж скажу больше как хохму, чем с серьезным намерением, потому что дело было давненько. Мне сколько тогда было...ну-с, не помню точно, да это и не важно, я был зеленый как ботва. Знаешь же, что Никола часто приезжал к нам на дачу и оставался ночевать? Вот. У нас тогда баню недавно построили. Никола приехал с дороги, устроился в кресле. Я лежал на кровати, вроде как читал что-то. Кровать была, конечно, шикарная. Просто изумительная. Во-первых, высокая, как каланча. Во-вторых, мягкая до невозможности. Сейчас таких нет ни у кого. Никола молчал, как будто пьяный был. Потом вдруг очнулся. Подошел ко мне с этими своими стеклянками разноцветными в глазу, вытащил и стал, значит, подкидывать смеха ради. Ну я гляжу, вытаращился. Блестит под лампой красиво. А он мне говорит эту стеклянку, ну кружок этот маленький, протез глазной, съесть. Взамен предлагал мелочь на Макса Линдера в столицу сгонять. Я те говорю, Петро, послушай, за кино там вообще мать родную продать можно было. Ну, съел. А он, значит, к этому так обстоятельно подошел. Декламирует мне: «вот посрешь, мол, потом мне скажи». Ну ты понял, да? Из этих. Ну уж представить не могу, что он с тем дерьмом делал, но, как говорится, деньги не пахнут. Гогман молча курил и на рассказ Аврелия, казалось, вовсе не реагировал. — Я с ним Веру иной раз оставлял. Аврелий в ответ на это только плечами передернул, как-то чуднó Петро на его хохму отреагировал. — Да Верка, что Верка. Она тогда уже дылда была, в селе таким только если как Катька. А тут вон, Гликман. — Она мне не говорила ни слова. — Ну ты тоже скажешь. Ей же не пять лет. Гогман потушил цигарку и, бледный как тень, встал. — Ты куда? — Пойду, пожалуй. Гогман ушел, и Аврелий остался на кладбище один. «Не стоило ему говорить о Верке-то?—задумался он.—Да ну, она в столице с мужем. Какая разница, кто ей там и когда, если сейчас она живет, как барыня, в Ашгате? Поеду к ней на днях, порасспрашиваю. А Гликман вообще умер. Замерз в свинарнике своем насмерть. Чего он вообще удивляется? Как-будто есть здесь святые. Он сам небось тоже не святой...Вот курит хотя бы и философию странную разводит... Может, он тоже из этих?» Из принципа Аврелий решил задержаться на тихом кладбище еще, но колючий ветер подстегнул его воротиться. Выйдя, Аврелий обнаружил Гогмана, а рядом с ним двух патрульных. Аврелий с того дня к военным начал относится внимательно, поэтому и их нынешнему визиту насторожился. — Товарищ Гогман, мы вам сообщаем, что к Ашгату пути обрублены. — Военный инцидент? — Очень неприятный. К сожалению, до поры до времени придется довольствоваться имеющейся провизией. В лагере подняли бунт пленные. Их командующие, оказывается, подкинули нам отряд разведчиков, которые заминировали лес возле железной дороги. В лагере об этом узнали и, воспользовавшись, организовали мятеж...—старый командующий разочарованно сплюнул.—Уму непостижимо. Мы их, конечно, от имени Вождя захомутаем, но пока придется попретерпеть лишения. — Товарищ капитан, к главному,—напомнил второй солдат. — Умолкни, Витька, я помню. Ну-с, товарищ Гогман. Во-первых, мы с вас попросим тридцать процентов от последней отгрузки, а она у вас была, насколько мне известно, совсем недавно. Всякий провиант сейчас армии нужнее. Во-вторых, старшúх мы тоже возьмем. Завтра-послезавтра к вам придет Лисовский, проведет отбор, но вы заранее подготовьте мальчишек. В-третьих,—командующий недобро осклабился,—мы знаем, кого вы тут в стенах учебных укрываете. Знали и до этого, но сами понимаете. Это нехорошо, товарищ Гогман. Сейчас в особенности. Мы вам даем два дня, чтобы хорошенечко над этим казусом подумать и этот казус нам собственноручно в часть доставить. Поняли? — Понял. — Вот,—старик воздел палец к небесам,—ответ, достойный Вождя. Не разочаруйте нас, товарищ Гогман. На этом вояки распрощались и ушли. Гогман остался стоять. Аврелий прислонился к оградке и тоже замер. Повалил снег.