От неспелой вишни до реальности

Свежая молодая трава ласкала оголённые ноги до колен. Хёнджин лежал, утыкаясь макушкой в светлый забор из дерева, прогревая спину на тёплой траве и пытаясь прогреть сердце. Рукой дотягивается до ветки вишнёвого дерева, которое только-только зацвело, оно вот уже около трёх лет хотело согнуться вдвое, но помехой тому был забор, брал половину груза утомлённого существованием дерева на себя и скрипел каждый раз от тяжести, но терпел и продолжал держать на себе, будто это его обязанность, а не обязанность огорождать частный дом от посторонних. Уже давно должен был проломиться прямо на Хёнджина вместе с лежащим на его груди Феликсом и сломать им черепа с таким же скрипом. Рука, так вяло тянувшаяся за кислым, недозрелым плодом, едва преобретённым цвет, рухнула на твёрдую траву, прямо как здравомыслие Хёнджина. — Не дотянусь, — также вяло протянул он, доставая голосом до ветки, будто она его услышит. Смотрит сквозь висящий перед ним плод, думает, вот бы эта маленькая ярко-красная вишенка упала ему на глаз, растекая сок и разъедая своим кислым вкусом постепенно, начиная со зрачка. Только вот она слишком крепко держится на таком слабом черешке, он слишком тонкий, но выполняет свою работу и держит вишню, помогая расцветать ей дальше. Боковым зрением увидел мимолётные движения, будто помехи. Перед его носом появилась худая, белая рука, обхватывающая двумя пальцами ягоду. В изгибе худощавых пальцев изящно выпирали косточки, пальцы двигались, аккуратно скрывая ягоду с черешка и через мгновение, перед глазами Хвана появилось обсыпанное лицо, будто Феликс болел ветрянкой, только вместо оспинок были веснушки. Тёмные медовые глаза блестели от солнечных лучей и следили за тем, чтобы аккуратно положить плод вишни прямо в рот Хёнджину. Тот зажал его между губ и принялся разглядывать сияющее, как луч солнца личико Феликса. Его все сравнивали с солнцем, он всегда сиял и как только появлялся в компании, становилось светлее и теплее вместе с ним. Даже в темноте он светился, словно светлячок в чернильном небе, или звезда. Они любили смотреть на звёзды во дворе у Хёнджина, иногда около того же забора рядом с вишней, чаще у похороненного прошлого. Если долго-долго на Ликса смотреть, можно на какое-то время ослепнуть, точно так же, как от лучей солнца. Хёнджин поддел ягоду языком и проглотил вместе с косточкой не отрывая глаз от висящего над ним Феликса. — Что смотришь? — тот ответно смотря на него, убрал остатки вишнёвого сока с губ Хёнджина и облизал большой палец. — Соскучился, — он говорил ему будто в душу, — поцелуешь? Ликс наклонился ближе к нему, коснулся губами его лба, очень мягко, чтобы Хван мог почувствовать, это был его утешительный поцелуй, всегда помогал. Становилось спокойнее, будто одним махом смахнуть серую пыль с белого стола. Только одним поцелуем в лоб успокоить всю нервную систему. Он смахнул чёрную прядь волос с его лица, сливая её с остальными шёлковистыми волосами, поглаживая по ним Хёнджина, как котёнка, бережно, чтобы не спугнуть. Взгляд гулял по лицу, на которое никогда не получалось насмотреться, каждый раз, как новый хотелось изучать неимоверную красоту, снова и снова разглядывать, прожигать до дыр уже знакомое, как ничьё другое лицо. Наверное даже дыры никак не сделали бы внешность Хёнджина хуже. — Ты знал, что в Китае родинка под глазом знак божественной красоты? — говорит вдруг он, проводя ладонью под левым глазом Хёнджина. — Да? А в Японии говорят, что человек с родиной под глазом рождён, чтобы страдать. — Откуда ты знаешь? — Ли произнёс с такой интонацией, будто тот сказал натуральную чепуху, о которой не должен был думать. Хван пожал плечами. От Ликса будто лились солнечные лучи. Солнце находилось прямо за его затылком и его белые-белые волосы от струящихся лучей подсвечивались, даже на коже, придавая ей какой-то божественный тон, сам Феликс кажался от того неземным существом. Одним движением Хёнджин, схватив Ликса за плечо, поменял обоих местами, оказался над вторым, уперевшись запястьями в землю. Хёнджин только моргнуть успел, как Феликс исчез. Воспользовался моментом и пролез под его рукой. Хван обернулся, словив тревогу, будто тот и впрямь мог исчезнуть, но заметил его тень, за висящим на верёвке постельным бельём, он сидел на корточках и гладил рыжего кота. Этот бродячий кот частенько заходил на их участок, а они кормили его и ласкали, даже дали ему кличку "Минхо", она напоминала Феликсу об своём лучшем единственном друге, который сам всегда напоминал кота, только Хвану об этом не сказал. Он больше не смог видеть этого друга. Хван следил с края простыни за виднеющейся рукой, приземлившейся на мурлыкающую макушку. Встал и двинулся в его сторону, смотря прямо на простынь, будто может видеть Ли через неё. Он отодвинул её край, проходя за спину Феликсу и начал поглаживать его по волосам, как Минхо, которого гладил перед собой Ли. — Ты чего убежал? Я хотел поцеловать тебя по-настоящему. — Догони сначала. — Что? Он будто телепортировался, уже выглядывая из угла дома. Хёнджин тут же погнался к нему, за дом. Звонкий смех проносился, отскакивал от окружающих за забором деревьев, проносился до самых облаков. А тело живое, такое беззаботное, делало, что вздумается. Феликс пробегая мимо тех же развешанных на тоненькой верёвочке простыней, прихватил одну белоснежную. Спрятался в неё, будто цветок в сугроб. И никто его найти не сможет, пока не наступит новый сезон, пока времена года не сменятся в который раз. — Ну Ликси, остановись уже, сдаюсь я. — высокая фигура выбежала из угла, восстанавливая дыхание после марафона вокруг дома и увидев маленькое приведение, хотелось спрятать его от всех на свете, чтобы только Хёнджин мог заботиться о нём, обнимать его и полностью владеть им. Глубоко дыша он двинулся к нему, как охотник за приведением и пробрался внутрь в эту крепость, тут же хватая двумя руками за талию Феликса, чтобы тот не смог сбежать. — Догнал, — заканчивая игру на этих словах Хван полностью восстановил сбитое дыхание, — теперь можно тебя поцеловать? — Один раз, — тот держал Хвана за предплечья, — Только давай выберимся из этого бункера. Слушаясь приказа для долгожданного десерта Хёнджин медля с тем, чтобы убрать руки с талии Ли, одной рукой оттягивал простынь, другой ещё держал его и не сводил глаз с болеющего веснушками лица. Но вот конец простыни в его пальцах, а в руке, которой он держал изящную талию, лежит скомканая середина хлопковой ткани. Феликс больше не прятался под простынью. Не улыбался ослепительной улыбкой. Феликс исчез. Только уже навсегда. Он ведь умер год назад. А Хёнджин просто сходит с ума.