Соль

Падать не страшно, Пока вместе мы, и общие крылья, и общие раны на них. И каждый этап через «больно», Каждый урок через «больно», Всё, что ты должен, ты должен себе! Обильно посыпаны солью И не поперёк, а продольно Нарезаны раны на каждой судьбе. ©

Цзян Чэну казалось, что его натурально выпотрошили, будто какую-то захудалую рыбёшку. Безжалостно вытянули из вод родного лотосового озера и выбросили на раскалённый солнцем песчаный берег. Только органы остались при нём, а вот душу определённо вынули из тела, поддев ту лезвием меча с коваными языками пламени на рукояти. Вэни… Демоны во плоти с горящими от жадности глазами, сжигающие всё, чего коснётся их алчущий взор. Разводящие костры из людских трупов и обломков построек, некогда именуемых «домом». Обращающие выживших в неприкаянных неупокоенных призраков, жаждущих лишь одного — отмщения. Именно месть заставляла сейчас Цзян Чэна переставлять уставшие до онемения ноги, когда те совершенно ослабли и едва отрывались от земли. Голова кружилась от голода и горестных мыслей, завязавшихся в тугой, распирающий череп изнутри, узел. Последний раз Цзян Чэн ел ещё в «прошлой жизни», сидя за одним столом с отцом, матерью и Вэй Усянем. Ныне из сей четвёрки остались лишь двое. Подобный измождённый вид шиди не остался без внимания Вэй Ина: — Посиди. Я найду что-нибудь поесть. Он повторил, чтобы Цзян Чэн «не двигался с места и ждал», ещё пару раз, но предостережения остались без ответа. Говорить попросту не хотелось. Все темы для разговоров погребло под слоем сажи и пепла. Вэй Усянь ушёл, Цзян Чэн же спрятался в небольшом закутке между домами и опустился на голую землю. Прижав правую руку к груди, он держал Цзыдянь прямо над сердцем, убаюкивая тем самым и кольцо, и свою разбитую душу. Удивительно, но для такого колючего и несентиментального юноши сей трогательный жест быстро стал привычным. К солёному вкусу на губах, оставленному пролитыми слезами, привыкнуть было невозможно. Тотчас скатившаяся по щеке капля сделала его только ярче. Неожиданно мелькнувшие в отдалении белые одежды с алыми языками пламени примешали к этой горечи металлический привкус — кровь вскипела в жилах Цзян Чэна, ударив в нос своей терпкостью. Молниеносно вскочив на ноги, он принялся всматриваться в фигуры рыскающих по улице адептов Цишань Вэнь. Голова тут же опустела — всё пережитое горе и понесённые утраты в миг истлели, словно угодивший в огонь бумажный лист. «Вэй Ин…» — ни одной связной мысли, только имя. Имя, бьющееся за виском, как навязчивая безумная идея. Как нетерпение, зудящее на кончиках пальцев, мечта, заставляющая грудь гореть — «Вэй Ин». Ноги сами понесли Цзян Чэна навстречу смерти. А что ещё ему оставалось? Отсиживаться в углу, дожидаясь, когда погибель заберёт одного из последних, кто дорог сердцу? Останься он сейчас безучастным… И как жить-то потом с неподъёмной тяжестью вины и могильным холодом, струящимся по венам вместо крови? Уж лучше умереть героем, пожертвовавшим собой ради другого. Даже если об этом никто не узнает. Особенно если об этом никто не узнает и не станет винить себя в гибели Цзян Чэна! Зато он, хотя бы перед смертью, почувствует себя важным, нужным. Станет смельчаком, действительно способным на невозможный поступок, хоть и на краткий миг… Ветер врывался в уши вместе с криками Вэньских псов, лица и стены домов проносились перед сухими глазами — гнев вкупе с остервенелым бегом иссушил все слёзы Цзян Чэна. Удивительно даже… Совсем недавно он едва волочил ноги от усталости, то и дело запинаясь о камни, а сейчас конечности вдруг наполнились силой. Зрение без влажной пелены, затуманивающей взор, такое острое. И тело, взбудораженное чистым душевным порывом, вновь живое. Вновь чувствует боль, разлившуюся по спине от обрушившегося на неё удара. Ломоту в коленях и груди, возникшую в результате падения на землю. Саднящее ощущение в запястьях от врезавшейся в кожу грубой пеньковой верёвки. Боль осознания — это только начало мучений, ведь он ещё не встретился с Вэнь Чжулю… Повалив Цзян Чэна на землю, его принялись связывать сразу несколько крепких адептов — не пошевелиться. Да и не особо-то и хотелось: «Чем сильнее я буду брыкаться и кричать, тем больше внимания зевак привлеку. Не дай Небо, ещё Вэй Ин на шум сунется…» Так, с несвойственным себе спокойствием, Цзян Чэн смиренно ждал своей участи: замерев под прижимающими к земле подошвами сапог; терпя удары и тычки; не издавая ни единого звука, кроме сдавленного шипения. Когда с пленением было покончено, его, избитого и униженного, поволокли в сторону Пристани Лотоса. Цзян Чэна вели домой, словно скотину на убой, а он лишь мечтал о том, чтобы ещё раз увидеть тела родителей и больше никогда — Вэй Усяня. — Вы его обыскали? Отобрали оружие? — командирским тоном спросил Вэн Чао своих подчинённых, изучая взглядом лежащего на дощатом полу Цзян Чэна. — При пленнике было только это, — ровно ответил один из адептов, протянув вышестоящему Цзыдянь. — Всего-то кольцо? Тоже мне, великий Орден Юньмэн Цзян! Надменность и непроходимая тупость Вэнь Чао взбесили Цзян Чэна до громогласного рыка: — Так верни и проверим, на что это кольцо способно! — кровь, стекающая по лицу из рассечённой брови, застилала обзор, и на противника приходилось смотреть одним глазом. Но даже так взор Цзян Чэна яростно сверкал и нагонял жути, ровно как и его рокочущий голос: — Или боишься?! Впереди забрезжила надежда. Невежество Вэнь Чао могло сыграть узнику на руку. За все время бешеной гонки, пленения и конвоирования, Цзян Чэн не позволил ни единой искре сорваться с металлической поверхности Цзыдянь, желая выдать артефакт за обычное украшение, скрыв истинную силу. — Ахах! — Второй Господин Вэнь явно чувствовал себя хозяином положения и провокации не поддался. Гадко засмеявшись, он вздёрнул подбородок и пренебрежительно бросил: — Щенок, да ты сам трясёшься от страха — вот и тявкаешь! — Кольцо отнести к прочим трофеям. Позвать Вэнь Чжулю и… — Вэнь Чао принялся раздавать распоряжения, грубо тыкая в адептов пальцем. Дойдя до последнего приказа, он растянул губы в тошнотворной улыбке: — Найти мне дисциплинарный кнут, пустолающих шавок нужно воспитывать. Призрачный шанс хоть на какое-то отмщение погас вместе с драгоценным блеском сверкнувшего на прощанье аметиста — Цзыдянь скрылась в мешочке и исчезла вместе с неизвестным адептом. Цзян Чэн проводил кольцо безжизненным взглядом. Он так и не успел ощутить мощь плети в своей руке, призвав духовное оружие покойной матери… Свист кнута заглушил последние мысли Цзян Чэна, забрав все сожаления с собой. Больше никаким чувствам здесь не осталось места. В сгоревшей Пристани Лотоса царила боль. Крик вырвался из распоротой груди против воли Цзян Чэна. Кровавый росчерк рассёк тело, словно молния небесный свод. Кожа и мышцы разошлись под ударом дисциплинарного кнута, а рёбра затрещали. Фиолетовое ханьфу начало стремительно чернеть от обилия впитавшейся в него алой жидкости. — Давай, скули, щенок! Хочу услышать твой вой! — глумился Вэнь Чао над чужими стенаниями. Занеся руку и готовясь к очередной атаке, он распалял сам себя: — Надеюсь, ты будешь живучее, чем твоя семейка! Право слово, никакой радости от победы над Великим Орденом! — Второй господин Вэнь, — голос вошедшего прервал мучителя на половине действия. Остановившись от неожиданности, Вэнь Чао радостно воскликнул: — Вэнь Чжулю, а вот и ты! — а после расторопно повелел голосом, полным предвкушения: — Займись его ядром, а то этот живучий паршивец быстро ко всему привыкает. Вон его уже еле слышно! — Капризная тварь… — выплюнул Цзян Чэн вместе с кровью. Вэнь Чао, на удивление, даже не разозлился на такое вопиющее оскорбление, никак не отреагировав. Впрочем, Цзян Чэн от своей брани тоже не испытал каких бы то ни было эмоций. Видимо, подобным образом казни и происходят: есть ли дело палачу и жертве друг до друга? Конец он и есть конец. Вокруг руки Вэнь Чжулю завихрилась духовная энергия, а на лице промелькнуло нечто, похожее на жалость. Ладонь, охваченная всполохами Ци, едва дотронулась до груди Цзян Чэна, но за этим легким прикосновением последовала самая настоящая агония. Слёзы хлынули из глаз от пронёсшегося по меридианам огня. Однако те уже ровным счётом ничего не значили. Сим солёным каплям не потушить то смертоносное пламя, что сжигало сейчас Цзян Чэна изнутри. Не унять боль от утраты дома, семьи и результатов своих многолетних трудов на пути самосовершенствования. Цзян Чэн был всё ещё жив, но его суть только что умерла. Ему больше никогда не стать заклинателем. «Вэнь Чао! Проклятый слабак! Почему ты бил вполсилы?! Если бы кнут проник глубже и достал до сердца, то я бы погиб раньше! Так больно… Отчего я всё никак не потеряю сознание?» — Цзян Чэну казалось, что его вознамерились сжечь на костре заживо. Но треска дров не было слышно, только скрежетание зубов, а вместо сухого жара глаза пекло от слёз. Жадно хватая ртом воздух и заходясь в рыданиях, он метался, путаясь в своих бессвязных мыслях, словно при лихорадке. Хотелось умереть. Просто прекратить наконец страдания. Смирившись со своей судьбой, Цзян Чэн зажмурился и сосредоточился на одном-единственном, у чего ещё остался смысл в этом безумном жестоком мире: «Вэй Ин, пожалуйста, живи…»

Наверное, можно проснуться, Всё ещё можно проснуться, Будто бы после кошмарного сна. Наверное можно вернуться, Все переиграть и вернуться к брошенным так неосторожно словам. ©

Цзян Чэн надеялся больше никогда не открыть глаза. Что он мог ещё увидеть в этой жизни? Доски, пропитанные собственной кровью? Стяги с ненавистным солнцем, занявшие место лотоса о девяти лепестках? Счастливое лицо Вэй Ина, представшее перед взором, было худшей из возможных перспектив: — Цзян Чэн, ты можешь видеть? А слышать? Ты меня узнаёшь? Названный никак не отреагировал, а только безмолвно забранился у себя в голове: «Треклятый ты Вэй Усянь… Из-за твоего вмешательства моя жертва могла стать напрасной… Судьба смеется надо мной…» Вэй Ин всё задавал вопросы и суетился, лучезарно улыбаясь, а у Цзян Чэна не нашлось для него ни слов, ни эмоций. Он пребывал в спокойствии, сравнимом только с вечным покоем мертвеца, наверное, потому что уже похоронил сам себя. А тут причина сего траурного мероприятия с собственной персоной вознамерилась вернуть его к жизни. Собравшись с силами, Цзян Чэн всё-таки сел на лежанке, оперевшись на руку. Взгляд его скользнул по ране, оставленной дисциплинарным кнутом, и губы непроизвольно дёрнулись, сложившись в холодную усмешку: «Я спас Вэй Ина и даже умудрился выжить сам. Но в чём теперь смысл моего существования?» Вэй Усянь тут же поспешил утешить шиди: — Не смотри на него. Наверняка есть способ избавиться от шрама. «Какая глупость… Я потерял кое-что поважнее чести и привлекательности,» — подумав так, Цзян Чэн решил на деле объяснить причину своей печали. Пустые глаза обратились к Вэй Ину, а раскрытая ладонь слабо ударила того в грудь. Это прикосновение и ударом-то можно было назвать лишь с натяжкой — таким немощным оно вышло. Вэй Усянь даже не шелохнулся, но всё же твёрдо произнёс: — Бей. Что угодно, лишь бы тебе стало лучше. «Не станет. Уже никогда. Всё бессмысленно.» — Ты почувствовал мою духовную силу? — блёкло спросил Цзян Чэн, хотя на его лице не отражалось ни капли заинтересованности в ответе. Вэй Ин ожидаемо растерялся: — Какую духовную силу? Ты её не использовал. — Использовал, я вложил всю имеющуюся у меня Ци. Ты почувствовал? После тяжёлого молчания, Вэй Усянь упрямо предложил: — Ударь ещё раз. «Самолично делает из себя куклу для битья, какая героическая жертвенность. Ха-ха…» От бессмысленности этого разговора и затеи Вэй Ина у Цзян Чэна закружилась голова, а к горлу начал подбираться дёрганый смех. И с каждым словом объяснения его губы всё сильнее ломались в улыбке безумца. Когда Цзян Чэн дошёл в своём рассказе до сожжённого ядра, то и вовсе впал в самую настоящую истерику: — Я жажду отмщения, но как же теперь смогу это сделать? У меня больше нет золотого ядра, и его не сформировать вновь. Как мне теперь искать мести? Аха-ха-ха-ха… Вэй Ин бессильно осел на пол. Лик его не выражал ничего, кроме скорби, а с губ больше не срывалось ни уточняющих вопросов, ни слов поддержки. Справившись с приступом сумасшедшего смеха и вновь обретя человеческое лицо вместо гримасы помешанного, Цзян Чэн накинулся на Вэй Ина с обвинениями: — Вэй Усянь, зачем ты спас меня? Что толку в этом подвиге? Как мне, жалкому калеке, жить в этом уродливом жестоком мире, где правят псы из Ордена Вэнь?! Что мне теперь делать? Я же больше ничего не могу! Только существовать, каждый день мучаясь от собственной немощности и бесполезности! Он кричал о мести, наговаривая целый ворох слов, наскоро пряча в них свои болезненные мысли: «Зачем ты спас меня? Разве я теперь кому-то нужен? Разве я тебе нужен? Отныне у меня нет будущего, а у нас тем более! Я пошёл на это осознанно, попрощавшись с собственной жизнью и с тобой. Вэй Ин, я не хотел больше тебя видеть, дабы запомнить нас равными, шедшими рука об руку. Теперь же в твоих глазах навечно поселится жалость ко мне, а я всегда буду позади.» Поток слов и мыслей прервался, стоило Цзян Чэну увидеть перед собой юношу в бело-алых одеждах Ордена Вэнь. Ярость вспыхнула в нём, и он пнул адепта из ненавистного клана, как только тот приблизился к лежанке. Только сейчас Цзян Чэн задумался о том, где они вообще находятся. Новая истерика тут же самовоспламенилась, словно сухая трава под палящим солнцем, стремительно пожирая разум. Спустя пару выкрикнутых бежалостных фраз обвинения, Цзян Чэн до того обезумел, что совсем перестал слышать Вэй Усяня. Схватив шисюна за шею, он лишь надрывно звал того по имени и смеялся-смеялся… Серебристая вспышка, прилетевшая невесть откуда, пронзила лоб Цзян Чэна, и он наконец-то хоть на какое-то время обрёл покой, провалившись в подобие сна.

Душа моя, как много мы с тобой потеряли,

Прости, что мы искали не то и не остались собой,

Мы сами всё поменяли местами, знаю,

До тебя, душа, не дотянуться, нет. ©

Целую стражу Вэй Усянь не отходил от лежанки Цзян Чэна ни на шаг, вглядываясь в его спокойное бледное лицо. Вести о потере золотого ядра обездвиживали похлеще всякой блокировки потоков жизненной энергии. Цзян Чэн был ранен и прикован к постели серебристой иглой, торчащей из середины лба, Вэй Ин же застыл в ужасе от этого проникновенного зрелища. Одна игла в теле шиди ощущалась тысячей вонзившихся в собственное сердце. Вэнь Цин безукоризненно исполняла свой лекарский долг, изготавливая снадобья и меняя повязки на иссечённой груди. Вэй Усянь же ничего сделать не мог. Только сидеть и думать-думать-думать. Его гениального ума ни на что не хватало — за прежнее нелепое самонадеянное бахвальство тотчас захотелось дать себе оплеуху. Сколько бы ни прошло времени, мысли упирались лишь в одно — самобичевание: «Почему это случилось с А-Чэном, а не со мной? Разве после всего произошедшего с Орденом, не справедливее было бы мне попасть в плен и лишиться ядра вместо него? Что за жестокая судьба…» Но как бы Вэй Усянь не сокрушался и не корил жизнь — ничего ровным счётом не менялось. Он всё также убивался рядом с бессознательным Цзян Чэном, не находя выхода из сложившейся ситуации. Да и фантазии фантазиями, а умирать в лапах Вэней не хотелось даже в них. Не для того шиди прошёл через боль и страх, дабы Вэй Усянь тут на его место просился! А вот от желания помочь аж дух сквозь плоть кричал. Да так надрывно, что до самого сердца пробрало и всякий сон напрочь пропал. Именно сей зов и вздёрнул наконец Вэй Ина на ноги и погнал изучать лекарские трактаты Вэнь Цин. А после мучить целительницу своими горячими и горькими словно слёзы уговорами. — Ещё раз повторяю: шансы на успех — пять из десяти. И то только в теории! На практике в результате я и вполовину не уверена! — категорично заявила Вэнь Цин, скрестив руки на груди. Судя по её раздражённому выражению лица, заклинательница уже порядком устала твердить об оторванности идеализированного письменного труда от суровой действительности. Вэй Усянь, напротив, был неутомим, и явно не намеревался отступать, жарко оспаривая каждое слово Девы Вэнь: — Половина — это уже хорошо! Пан или пропал! Если моё ядро рассеется, то так тому и быть! В конце концов, не стань я воспитанником Ордена Цзян — вообще никогда бы его не сформировал. Жил бы себе на улице не пойми как и о радости полёта на мече знать не знал. Вэй Ин сотрясал стены бодрыми геройскими речами уже с четверть стражи, при этом имея крайне неуместный жизнеутверждающий вид. Будто дальнейшая судьба слабого простолюдина его совершенно не заботила. По сути, так оно и было: ликование от открытия способа вернуть Цзян Чэну утраченное перекрыло в сознании Вэй Усяня все прочие неблагоприятные исходы и последствия. Вэнь Цин, в свою очередь, возложила на себя священный долг вдолбить в эту опустошённую иллюзорным счастьем голову малоприятную правду: — Вот не выйдет ничего, и забудешь ты о заклинательстве, как о сне! Вернее, вы оба! — Переживу! Правда! Пойми, обратного пути для меня всё равно уже нет, но если я даже не попробую… — улыбка в кои-то веки сползла с лица Вэй Ина, и за бойким началом последовало куда более спокойное продолжение: — Разве смогу я жить с ядром, но при мёртвом шиди? Ведь заклинательство — вся его жизнь… Роль простого человека для Цзян Чэна подобна смерти. Да и я… — перейдя на совсем личное, потаённое, Усянь всё же не удержался и вновь улыбнулся. До непривычного скромно и мягко, смиренно: — У меня попросту нет будущего без него. Цзян Чэн — наследник, теперь уже фактически Глава Ордена. Если он не сядет на трон, то у меня больше не будет ни дома, ни семьи. Строгий взгляд целительницы переменился: что-то в речи Вэй Ина по-настоящему её зацепило. Возможно, слова о семье затронули душу, а может, она разглядела в просьбе Усяня какой-то свой, близкий сердцу, подтекст. Как бы то ни было на самом деле, Вэнь Цин наконец-то согласилась: — Хорошо, я возьмусь за пересадку. Вот только, если твой шиди настолько горд, как ты о нём говоришь, согласится ли он на подобное? Вэй Ин просиял и тут же охотно пообещал: — Я что-нибудь придумаю! Цзян Чэн… — его голос вдруг заметно дрогнул, а глаза потускнели, придав лицу виноватое выражение: — Всегда мне верил. …Плотно завязывая глаза Цзян Чэну, дабы тот не смог разглядеть ни крупицы света, Вэй Усянь чувствовал себя самым последним обманщиком. И пока шиди плутал по склону горы, сие неприятное ощущение лишь усиливалось. Раньше Вэй Ин считал: ближе Цзян Чэна у него никого нет. Только с ним он болтал без умолку, забывая о всяких рамках приличия и границах дозволенного. Ведь каким бы бесстыдником Усянь ни прослыл — в обществе держался ещё более-менее сносно. А вот шиди терпел его с самого детства, выслушивая всё: от глупых подслушанных у рыбаков шуток до нытья о стёртых от стояния в Храме Предков коленях. Ныне от прежней искренности не осталось и следа. Тот, с кем Вэй Ин всегда был честен, обманут крайне жесточайшим образом. Колоссальная ложь. И её теперь Усянь вынужден будет придерживаться всю жизнь, храня молчание о своём поступке до самой смерти… Выслушивать навязанные Цзян Чэну выдумки также оказалось очень непросто, ведь это он заставил говорить недавно осиротевшего наследника Ордена Юньмэн Цзян о Вэй Чанцзэ и Цаньсэ Саньжэнь как о своих родителях. Облегчение пришло, когда в воздухе разнёсся запах жжёных трав. Стоило Цзян Чэну вдохнуть густой терпкий дым полной грудью, он мгновенно потерял сознание, упав в руки Вэй Ину. Тёплая тяжесть родного тела вытеснила из головы неподъёмные мысли: «Некогда раскисать! Особенно, если всё затеял сам. Времени не так много — нечего злоупотреблять чужой добротой и тянуть то почём зря». Вэй Усянь перехватил Цзян Чэна поудобнее и понёс в приготовленную для пересадки палатку. На ходу, как бы невзначай, прижимаясь носом то к его гладкому лбу, то к острой скуле, то к строгим резким бровям, а то и к мягкой нежной щеке… Опустив Цзян Чэна на бамбуковую циновку и кинув быстрый взгляд на место рядом с ним, Вэй Ин произнёс с чуждой себе неловкостью: — Прежде, чем мы начнём… Позволите мне побыть с ним наедине? Совсем немного… Следом зашедшая в палатку Вэнь Цин восприняла такую просьбу весьма остро: — Прощаться вздумал? Под моим ножом не помрёшь — так и знай! — Охотно верю, о великая Дева Вэнь «Золотые руки», — игриво успокоил целительницу Вэй Усянь, не имея при этом и толики веселья ни во взгляде, ни в уголках губ. Видимо, лик, больше похожий на посмертную маску, чем на красивое юношеское лицо, и впрямь способен тронуть любого. Ибо, завидев тот, целительница выдала целую тираду, за резкостью коей, крылось самое настоящие сочувствие: — Если палочка благовоний прогорит до конца, а ты всё ещё будешь одетым стоять на ногах вместо того, чтобы смирно лежать с голым торсом, то я мигом уложу тебя с одной иглы, пущенной в лоб! Вэй Ин благодарно склонил голову, поклонившись, Вэнь Цин же церемонии были без надобности: резко развернувшись, она вылетела из палатки. Да так стремительно, что полог за её спиной создал порыв воздуха, задувший сразу несколько свечей. Тонкие струйки дыма коснулись лица Усяня: едкий горелый запах защекотал ноздри, а от воспоминаний об охваченной огнём Пристани Лотоса защипало глаза. Развернувшись к Цзян Чэну, Вэй Ин начал говорить. Как никогда серьёзно и обстоятельно — на сей раз в ответ на его шутки и игру слов никто бы не огрызнулся, не обозвал дураком и не рассмеялся… — Да, я правда хочу попрощаться, как бы странно это ни звучало, ведь ни один из нас не умрёт… И бросать тебя я не собираюсь! Только и как прежде уже не будет. Если честно, я вообще слабо представляю свою дальнейшую жизнь, — слова о том, что из-за слишком очевидных для глаза последствий отсутствия золотого ядра, им придётся отдалиться, жгли язык, но Вэй Усянь не мог их произнести. Цзян Чэн не слышал ничего из сказанного, однако даже так у Вэй Ина не получалось быть полностью откровенным. Слишком больно. А в памяти дорогого человека всё же хотелось остаться героем, приведшим его к самой Баошань Саньжэнь. — Вот оно как бывает: ждешь подходящего момента, а оказывается, его не существует вовсе, и признаться можно было в любое время! — окунувшись в воспоминания, Усянь немного приободрился и принялся перечислять все те разы так и несостоявшегося откровения: — Например, в детстве, когда я говорил «никогда не женюсь, чтобы никто не мешал мне играть с шиди», или в юношестве сболтнуть лишнего, будучи пьяным, а не нести всякую чушь про девушек… Да даже сказать после падения Пристани «с нами всё будет хорошо, пока мы есть друг у друга» или сразу же после освобождения из плена «я от страха чуть к праотцам не отправился, думая, что ты погиб». Теперь, оглядываясь назад, всё это не кажется мне такой плохой идеей! Тогда Вэй Усянь попросту боялся. Всего. Детского непонимания, юношеского презрения и отвращения. Неловких разговоров с дядей Цзян, жесткой выволочки Госпожи Юй, а после и ненависти осиротевшего Цзян Чэна. Страх остался в прошлом. Ныне бояться нечего. Что там впереди? Агония от вынимания ядра? Гибель в неравном бою с Вэнями? Ерунда… Упущенная счастливая жизнь — вот что действительно страшно. Никакая смерть с подобным не сравнится. А будущее… Не страшит. Его нет. Вэй Усянь солгал шиди, но не Вэнь Цин. Без Цзян Чэна у него не будет ни дома, ни семьи. Но с ним их пути рано или поздно разойдутся. Такова плата за ложь и слишком дорогой подарок, который не измерить ни жизнью, ни смертью, ни прошлым, ни будущим. Вэй Ин обвёл взглядом палатку: пара лоханей с водой, лоскуты чистой ткани, иглы, миски с крепкими травяными отварами, мази, склянки, сухоцветы, ножи разной формы, бамбуковая циновка на двоих. Последнее пристанище, где Вэй Усянь и Цзян Чэн свершат что-то по-настоящему вместе. Как равные. После завершения пересадки, они постепенно будут становиться всё дальше и дальше друг от друга. Ещё разок посмотреть на лицо Цзян Чэна и… Вэй Усянь набрал побольше воздуха в грудь и обречённо произнёс: — Да уж, хуже момента для откровения и не придумаешь… Я люблю тебя. Ну, как тебе такое заявление, хах? Самые бесполезные и пустые слова в моей жизни, неуместные до ужаса. Я ведь больше не могу быть одним из «двух героев Юньмэн Цзян». Цзян Чэн, я не сдержал обещание. Прости меня, и спасибо, что позволял себя любить. Для меня ты всегда был и останешься героем, но дальше, видимо, уже без меня… Вэй Ин произнёс всё это на одном дыхании, внутренне подобравшись и замерев от напряжения. Даже позабыл воздуха лишний раз глотнуть. Буквально. Силы заклинателя пока позволяли ему подобные выкрутасы. Сии мысли повеселили Усяня, и он мягко улыбнулся. Как улыбаются только просветлённые мудрецы, полностью смирившиеся со своей судьбой и принявшие жизнь таковой, какова она есть. Со всей несправедливостью, необоснованной жестокостью, неотвратимостью смерти. Но при всём этом, искренне влюблённые в неё и во все те щедрые дары, что она преподнесла. Улыбка благодарности, глаза полные слёз и надежды. Первого в них, правда, куда больше, чем веры в светлое будущее. Но даже если так, всё затмевает гулко стучащее сердце. В котором ни капли сожалений, лишь нежность напополам с болью осознания: все упущенные возможности — результат собственной трусости. Но Вэй Усянь ничего больше не страшится: ни предстоящих мучений, ни вынужденного отчуждения между ним и Цзян Чэном. Прощанье с прошлым и будущем состоялось. Вэй Усянь справился даже раньше, и теперь нужно позвать Вэнь Цин. Но сброшенный с души груз кружил голову доселе небывалой лёгкостью. Взгляд Вэй Ина снова упал на лицо Цзян Чэна. Прикрытые веки, расслабившиеся черты, мягкие губы. «Не стоит… О чём я только думаю? Бесчестный, гнусный поступок, и то, что никто о нём не узнает, делает всё только хуже!» Но первый, так и несостоявшийся поцелуй, манил Усяня словно блестящий крючок глупую рыбку. «Если не сейчас, то и никогда. А потом жалеть весь остаток жизни», — жалкое оправдание. Вэй Ин и сам так думал, но все же склонился над спокойным, будто озёрная гладь, лицом Цзян Чэна. А после коснулся его губ своими, едва-едва, чтобы точно даже на поцелуй не походило — хотелось в этот миг быть хоть в чём-то честным. И так это оказалось сложно! Не смять порывисто губ, не раздвинуть их, не прикусить нижнюю, не провести языком по обеим. Остановиться, едва начав, только попробовав — предельная ласковость к Цзян Чэну и невозможная жестокость по отношению к себе. И так странно после щемящей сердце нежности ощутить горечь на языке. Душа всё-таки не выдержала подобных измывательств и по щекам покатились слёзы. Переливаясь через край нижних век, они добрались до самых губ. Вэй Ина и Цзян Чэна. — Ох, какой я дурак. Наследил всё-таки, — вырвалось вслух при взгляде на губы Цзян Чэна, напоминающие розовые лепестки лотоса, украшенные каплями дождя. Но больше прикасаться к ним Вэй Усянь не посмел, договорившись со своей совестью только на один раз. Первый надрез был болезненным, как и всё, что происходило дальше. Меридианов в теле так много… Словно звёзд на небе. И каждый отдавался болью. Сие слово вообще очень быстро утратило для Вэй Ина смысл. «Больно». Оно не вмещает в себя и тысячной доли того, что приходилось терпеть. Вэй Усянь раньше и помыслить не мог, будто люди способны испытывать столь сильные страдания, оставаясь при этом в сознании. Да и просто не верилось в такие необычайные возможности человеческого тела. Разве это нормально? Иметь подобную чувствительность? Чтобы все органы вдруг обернулись против хозяина, изнывая от мучений, тем самым их лишь усиливая? Глаза жгло от подступающих слёз, зубы скрежетали о деревянную плашку, просунутую между инстинктивно сжатых челюстей. Тело напряглось до предела, натянувшись будто струна: губы размыкались с превеликим трудом, и из целой чаши воды в рот попадала лишь десятая её часть. В итоге те пересохли и потрескались до крови, покрывшись алыми каплями. Голова раскалывалась, уши закладывало от собственных непрерывных стонов и сдавленного мычания, горло саднило от них же. Сердце срывалось на галоп, а мозг мучил вопросами о необходимости этой ужасной добровольной пытки, подбрасывая идеи о её прекращении. Разум гадко нашёптывал: какие же слова сказать, что предпринять, дабы избавиться от мук… Всё самое тёмное и нехорошее всплывало в сознании и в нём же умирало, не находя выхода, сгорая в агонии вместе с оборванными меридианами. И ничего не менялось, сколько бы времени ни прошло. Боль не притуплялась, мысли не прояснялись. Но даже с кровавым туманом в голове Вэй Ин упорно возвращался на грешную землю, напоминая себе, ради кого он здесь. Вся пересадка проходила столь долго, что уже настала ночь. Лунный свет пробрался через щель, прочертив белую дорожку между Вэй Ином и Цзян Чэном. «Чем-то похоже на светлый путь», — Усянь удивился тому, что ещё способен думать. Воспользовавшись моментом неожиданного прозрения и взяв под контроль исстрадавшееся тело, он дотянулся рукой до ладони Цзян Чэна. Собственная была украшена четырьмя кровавыми полумесяцами — ногти оставили. С рукой Цзян Чэна Вэй Ин бы так не поступил. Осторожно переплетя пальцы, Усянь сжал тёплую ладонь в своей. Шершавая. С огрубевшей кожей и мозолями от рукояти меча. Такая сильная рука, но сейчас совершенно безвольная и беззащитная. «Нужно держать нежно, с предельной мягкостью», — мысленно заключил Вэй Ин, а после его губы поджались от боли — соль попала на свежие раны. Он опять пустил слезу. Не хотелось думать о том поцелуе с солёным послевкусием, давать ему какое-либо количественное и качественное определение. Однако размышления сами закрались в истерзанное сознание, потребовав ответа. И он имелся. Вэй Ин просто знал: случившееся прикосновение губ и есть то первое и последнее, что у них могло бы быть.

И пусть финал неизбежен, Потерян и ранен, так как надежда, Что всё будет как прежде, Страх и нежность, но Скажи мне — почему так много мы с тобой упустили В тех мирах, где мы с тобой раньше были? Допивай последний глоток жизни, не на мне вина, Эта ночь может стать последней, душа моя. ©