В конце концов никто не счастлив

Мысли крутились в голове, словно море воронов, взмывающих в беспорядке в небо. Они летели, извивались в странных криках и давили, сжимали здравый смысл в острых костях, желая сломать, разрушить, сварить в кипятке неугомонный мозг. Боль. Она держала в живых, однако, казалось, только для того, чтобы сильнее поизмываться над бедным телом. Мучения не прекращались, отдавали жаром, колко распределялись по всему телу и пульсировали. Отбитый тощий живот млел от тяжести, лёгкие скрипели, отчего каждый вздох давался с трудом, заставляя морщиться от сломанных с вероятностью девяносто девять и девять десятых процентов рёбер. — Ты в порядке? От интонации, с которой задали вопрос, становилось хуже. Это не была жалость, а ничем не прикрытая насмешка и яркое довольство результатом работы, пропитанные невиданным ядом. Грудную клетку сковывало от обиды, гнева, печали и собственного бессилия. Почему? За что она делает это с ним? Смех звучал и отражался от ободранных стен, заставляя его вздрогнуть и поморщиться от боли, которую это движение принесло. Он судорожно выдохнул, пытаясь не отключиться. Ничего не помогало избавиться от неприятных ощущений и поглощающих взоров. Они рассматривали его, словно игрушку, над которой тешились, когда им, когда ей только было удобно. Взгляды пронизывали насквозь, заставляя покрываться холодом от фантомных касаний, смеялись в искривлённых зрачках, внушали страх. По их мнению это была шалость. Или то, что с ним в любом случае должно было бы произойти. Горячие слёзы крупными каплями катились по щекам, носу, скатываясь на грязный пол. Физические страдания никак не могли сравниться с душевными. Что он сделал не так? Где именно он провинился и как может это исправить? В глубинах потухающего разума он знал, что, возможно, дело вовсе не в его проступках, а в том, что этим людям нужен был способ выпустить пар, а он оказался своего рода козлом отпущения. Однако мысль эта была столь жестока и так ранила хрупкое сердце, что старательно игнорировалась и закидывалась в непролазные дебри. Нет-нет, они бы так не поступили. Они... Он точно что-то сделал, как-то обидел своим действием, ведь иначе нельзя так поступать. Нельзя. Он рыдал, но думал так, чтобы не разочаровываться в этом мире ещё больше. Она была хорошей, и, он уверен, где-то далеко, куда невозможно пробраться простым людям, в потаённых, закрытых от всего частях души она имела причину, чтобы относиться к нему подобным образом. Она всегда была такая: необычная, находчивая, наделённая харизмой. Словом, всегда притягивала внимание и вызывала интерес. Именно из-за этого он, наверное, зачарованный, и подошёл к ней в первый или второй день в новой школе, чтобы познакомиться и, в лучшем случае, дружить. В тот день она сверкала ярче солнца, но в отличие от последнего была близка к миру человеческому. И он осмелился совершить задуманное. И всё получилось! Они даже обменялись номерами! Он был вне себя от радости. У него появился друг! Он смог начать разговор! Счастья полные штаны. Это длилось только пару месяцев. Он сам не заметил, как при разговоре начал тщательно подбирать слова и выражения, при встрече смотреть в определённые точки, следить за своими движениями, направлениями рук и по интонации определять её настроение. Как его добротой начали всячески пользоваться, словно он превратился из милого приятеля в послушную слугу. Он пытался внушить себе, что таким образом всего лишь помогал друзьям. Что ничего страшного, всё в порядке, ему не сложно. Возможно, он смирился с тем, что его использовали, но всё равно старался, правда старался радоваться каждой проведённой вместе минуте, начал получать удовольствие от того, что хоть так был полезен. Он выполнял все просьбы и указы, принимал не очень хорошие шутки — терпел всё, что только можно. Он не понял, в какой момент этого оказалось недостаточно. Через какой-то период длинной в пару месяцев после начала их знакомства она изменила своё отношение, стала недовольной. Агрессивной. Злой. Возможно, тогда произошёл сдвиг. Возможно, если бы он был более внимателен и чу́ток, то этого не произошло, напряжённо думал он. Всё плавно перетекло к тому, что есть. Поводом для подшучиваний могли стать как случайная неуклюжесть, так и не тот тон его голоса в разговоре, потрёпанная одежда, неряшливая причёска и даже излишнее желание помочь другим — пятое часто приводило к тому, что он замещал одну грушу для битья на себя. Он не знал, как так вышло, и почему всё вылилось в это. Если говорить о ней, то она имела другой мотив. То ли то, что он жалкий, мешало ей жить — может быть, он вправду таков, — то ли его частое мелькание перед глазами раздражало её. К тому же она была очень вспыльчива и импульсивна в последнее время. Не это ли причина? Он не понимал её хода мыслей, как бы ни старался, как бы сильно не желал. Это было важно — найти объяснение, оправдание, способ, чтобы успокоить свои дурацкие мысли и утешить бессмысленные обиды, чтобы она оказалась не такой жестокой, какой иногда являл затуманенный разум — тот лгал, нагло врал, лукавил, дабы он ощутил себя ещё ужаснее, — чтобы всем жестоким действиям был дан повод или хотя бы намёк на то, где была его ошибка. Он думал, отчаянно размышлял, в чём его вина, погрешность, за что с ним всё это происходило, зачем нужно было опускаться в насилие. Думал, страстно ломал голову, но не мог понять! Не мог. А от этого было ещё больнее. Сердце щемило, разрывало на тысячи, миллионы осколков. В груди так сковывало, словно его поместили на несколько сотен метров под воду, где та давила на кожу с невероятной силой. Он не мог переносить такое без дрожи и слёз, он осознавал, что начинал бояться, страшиться, пугаться надвигающейся перспективы возможности ещё одного болезненного школьного дня. Он был в ужасе. Он не мог спать по ночам, просыпаясь с разрывающими душу криками и хододным, как лёд на севере, потом, переживая ужасный кошмар, в котором то и дело маячили насмехающиеся лица, ухмылки, её лицо. Они не давали ему закрыть глаза, возникали фантомами в следующих сновидениях, дабы превратить их в очередной фильм ужасов. А потом случилось другое. Он не ожидал. Он не был готов. Она раньше не доходила до такой крайности. Он не думал. Он не принимал. Его ранимое существо не представляло ничто, когда она сказала ему, что... Он тяжело осознал после, что это всё. Вот, какова его судьба. Бессмысленная, бесполезная, жалкая судьба. То единственное, что его могло ждать в будущем. Казалось, что теперь ничего не имело смысла. Страх, сожаления, радость, грусть — всё отметнулось прочь. Он стал двигаться, как заводная кукла. Вот в чём дело. Было пусто. В голове, в мыслях, в душе — везде его ожидало всепоглощающее ничего. Глухое и пустынное. Безэмоциональная бездна, в которой он беспрепятственно тонул. Его настойчиво тянуло глубоко ко дну, коего даже не существовало. А он непрерывно задыхался в нём. В могущественном, главном и предстоящем. В ничего. Он подумал впоследствии, что она была права. Её слова и действия прямо говорили, что она подразумевала. Особенно последняя фраза. Колющие, разрывающие пять слов. Он жалок, ничтожен и бесполезен, так почему бы не прекратить это? Избавить мир от упрямой и ненужной помехи. Хоть раз принести пользу, пусть то и значило бы, что он врал себе о прекрасных чувствах, радости, счастье, надежде, лгал другим в честности, сострадании, поддержке и помощи, потому само бытие его было пропитано обманом. Он предпринял попытку сбежать от лжи, слабую, глупую. Он думал, что тогда будет спасён. Его пропитанный наивностью мозг предполагал, что случится чудо. Это было тем, что должно было произойти. Должно. Но не вышло. Его остановил какой-то учитель — ужасно, он высказался человеку, который буквально недавно устроился на работу, вывалил все мысли, переживания и тяготы прямо на него, густо плача и хныкая, как маленький слабый ребёнок. Доставил ещё больше проблем. Сам был большой ходячей проблемой. Но учитель выслушал. И этот взрослый... Тот был другим. Учитель отличался от других преподавателей, которые всегда закрывали на всё глаза, ведь после небольшого инцидента с обилием слёз принял небольшие меры. Учитель был странным. Хорошим. Конечно, не всё вышло так, как тот планировал, помогая ему: доказательств не было, а одноклассники не были близки с ним, потому скорее сбежали от возможной ответственности, чем попытались помочь, хотя сами помощь всегда принимали, — но сам факт поступка учителя всколыхнул в нём надежду на то, что он не просто жалкая игрушка. На некоторое время в коридорах и туалетах насела давящая тишина. Взгляды всё ещё преследовали его. Она стала смирнее и угрюмее обычного, избегала его, когда тот желал спокойно поговорить, и лишь изредка бросала презренный взор своих очей на него, словно до сих пор ненавидела всей душой, даже если перестала мучить физически и словесно. Безмолвие сковывало горло, но не мешало двигаться. Он мог идти дальше. Он стремился к этому, потухший огонёк в глазах вновь загорелся, причём, сильнее, чем раньше. Жизнь практически вернулась в прежнее русло — за исключением полного игнорирования его со стороны сверстников — и он подумал, что всё наладится. Он привык, что она перестала мелькать в окнах, её усмешка не расплывалась на довольном лице и руки её не были заняты чьим-то лицом. А может быть, она долго сдерживала себя, чтобы всё потраченное терпение, гнев предстали внезапно и в своём чистом, истинном облике в будущем времени. И сполна. Они явились к нему, когда он их вовсе не ждал — но все ведь знали, что затишье стоит только перед бурей, — сначала в виде удара в скулу, следом пинка в голень, а потом столкновения подошв острых туфель с животом. Рот её изводился в самых откровенных, злобных и ужасно ранящих выражениях. Это было пугающе, кроваво, долго, но... Странно. Она не выражала ни грамма удовольствия. Да, исказилась в гримасе притворной ярости, но он, приглядевшись, увидел то чего на её лице никогда не было. Боль. Её глаза горели ею, пронзая и заставляя чувствовать сострадательное сердце то же самое. Ещё более невозможной вещью, что отражали её очи, был страх. То, чего она никогда не выражала и не показывала, что было полной противоположностью всего её вида. То, что казалось невозможным по отношению к ней. Что-то было не так. Всё с ней было не так. Едва он успел закончить мысль, как потерял сознание. Вот только когда очнулся, её уже не было. Ни следа, ни лика, ничего, что давало знать о её существовании, кроме как нанесённых травм. Теперь учитель, который однажды уже поддержал его, имел весомые причины предъявить нарушения директору, так как на руках у него были доказательства. Доказательства её издевательств. С того дня изменилось всё, причём, кардинально. Он не мог быть уверен, к хорошему или плохому. Однако то, чего он не ожидал, произошло неожиданно, как удар в спину. События не только разнеслись по всей школе, их осветила пресса, другие люди, родители. О том, что происходило, теперь знали все. Ему стало плохо. Это был перебор для него. Он знал, что она виновата, но такое было слишком. Он почувствовал стыд, что рассказал о себе учителю, что испортил будущее ей, что раскрыл ложь её родителям, что не смог скрывать и дальше. Умом он понимал, что то было неправильным, но в сердце было горько, а в горле першило от одной только мысли, что она сильно пострадает. Одно дело он, человек, который был сентиментален и раним, и об этом знали все, но другое дело — она, всегда сдерживающая свои положительные эмоции, в то время как чувствительно относящаяся к мнению постороннего о себе внутри. Теперь это был не один человек и его компания — это было телевидение, что означало об огромной аудитории. Он пытался донести свою мысль до учителя. Тот подумал, что это дело его излишнего милосердия. Почему? Это не так! Он не думал о прощении её поступков или поведения, а просто по-человечески хотел узнать, в порядке ли она после такой шумихи и исключения — ему было страшно, вдруг с ней что-то случилось или она изменилась (это хорошо ведь, да? Раскаяние. Но почему он чувствовал что-то нудящее и тянущее при этом, почему это казалось неправильным?) — думал о человеке с точки зрения... Да, возможно, он был эмоционально привязан, но почему и это не может быть поводом? На уговоры проверить её потребовалось немалое время, огромное количество эмоциональных споров, заверений о том, что он чувствовал себя нормально, выдержки и небывалого напора, чтобы взрослый наконец принял его точку зрения и решил убедиться в состоянии бывшей ученицы. Но убеждаться было не в чем. Её не было дома. Все комнаты были пусты, и даже родителей там не находилось — то, что они уехали по работе, выяснилось позже. Спустя какое-то время после того, как заядлых работяг, оставивших собственную дочь, признанную опасной, одну в городе, смогли отыскать и позвонить, выяснилось, что она не могла быть нигде, кроме дома. Полиция. Дело о похищении. Расследование. У него сердце в пятки ушло. Как так вышло? Она бы ни за что не сбежала сама, ибо ей не позволила гордыня, а значит, её кто-то заставил... Нет. Этого не могло произойти. Не могло, не могло, нет, нет, нет! Всё из-за него! О, он знал, что это было ужасной идеей! Почему он не смог вытерпеть? Если бы не он, то тогда бы она не стала издеваться над людьми — только над ним, но это неважно, уже не имеет значения! — учитель бы не узнал о её поведении — девиантное, так строго назвал тот, объясняя, что не так в её поступках, — её бы не поставили на учёт, не выдвинули бы ей обвинения, не исключили бы из школы, не унизили бы средства массовой информации, не заперли бы четырёх стенах, не дали бы повод почувствовать брошенной родителями, не украли бы из дома в конце-то концов! Он всегда приносил одни проблемы! А ещё было так страшно, так невыносимо представлять, что только мог сотворить с ней этот ужасный злодей, преступник, похититель детей! Он готов был и всё отдать, и не против даже вернуться к прежней жизни, лишь бы с ней всё было в порядке. Он знал, что такое боль, мучения, страдания, душевные терзания только из-за неё, однако он не хотел, чтобы такая участь и её настигла. Это не было бы справедливостью, ведь он не желал мести. Это было ничем иным, как глупым круговоротом насилия. Это было тем, чего не должно было случиться. Её нашли только через три недели. Три невозможно долгих недели мучительного ожидания. Они едва ли успели вовремя. Преступник оказался психопатом, к тому же серийником, цель которого — суд, а точнее жестокое издевательство, пытки над теми, кто по его мнению заслуживал наказания. И тем оно было больше, чем суше выбиралась из заварушки будущая жертва. Тот просто насмехался над ней столько, сколько мог, оставляя в живых, дабы увеличить страдания, а не наказывал за грехи — это были лишь извращённые и мерзкие фантазии оного. Преступника засудили, но намного более милостиво, чем тот сам делал. Следы его действий, однако, остались. Сильные и болезненные следы. Она оказалась в его списке из-за телевидения — он был уверен. Он также понял, что во всём этом была его вина. Он заварил кашу. Из-за него, всхлипывая думал он, она попала в такую ситуацию. Он ревел, рыдал в три ручья, плакал так, как никогда прежде, когда увидел перевязанную её в больнице. Это была не она. Это была лишь крохотная часть того, какой она была. В её глазах была темнота. В них проглядывались мелкие капли сожаления, задумчивости и вины, но одновременно с этим они всё равно были до ужаса бездонны, пусты. Её состояние напомнило его собственное, но в десятки раз хуже, после того, как когда-то она сказала ему... Сказала это. Ему вновь стало плохо. Таблетки — наверное, валерьянка, — данные медсёстрами, успокоиться не помогли. Ему было очень и очень больно, не за себя, а за неё. Какая это ещё справедливость? Это совсем не то! Это неправильно. Так не должно быть. Он хотел бы вернуться назад... Он навещал её. Ему отказывали, говоря, что это отрицательно скажется на её нестабильном психическом состоянии, поэтому он просто смотрел через окно на то, как с каждым разом цвет лица светлеет, а глаза пустеют. А потом... Уходя в грустном состоянии из больницы, он случайно увидел, как кто-то стоял на крыше. Это был не просто кто-то. Это была она. В сухом горле засело плохое предчувствие. Он быстро побежал обратно, возможно, толкая прохожих, жутко паникуя и трясясь, как невротик, несмотря на сильную слабость в теле, вызванную шоком, рвущиеся нервные клетки, или их жалкие остатки, сердце, бьющееся в нездоровом темпе, звук которого грохотал в ушах и застилал всё остальное, поток нескончаемых горьких слёз, что лились водопадом из глаз, делая зрение слишком мутным и бегающим, гложущее чувство вины, страх, отчаяние и ужас. В конце концов он не успел.