Kürbis

      Мы тогда жестокие были. Не потому, что война, а потому, что дети. Дети всегда жестокие. А Тыква была еще и немка. Мы не то, что не хотели с ней разговаривать, мы за один стол не садились. Да и Тыквой ее прозвали сразу после спектакля. Она молчаливая была, видимо плохо понимала по-нашему, еще и крупная, вот, и досталась ей роль без слов — садовой тыквы. За ней и закрепилось. А так, ее, кажется, Хильда звали или Хельга.       После войны нас много было, тех, кто без родителей остался — потерянных, забытых, оторванных. Всех собрали в бывшем Доме Культуры в Гродно — поляки, русские, белорусы, украинцы, даже евреи. И вот она, Тыква наша, как-то попала. Кто говорил будто она дочь убитого немецкого офицера, кто — нагулянная в оккупированной деревне, другие смеялись, мол, брошенка своими же. Мы все ее не любили. Чужая она нам была.       Не часто случалось, что находились родственники — какие-нибудь дальние тетушки или дядюшки, и некоторые из нас возвращались в семью. Ну, мне-то ждать было некого — все погибли, да и Тыкву, кажется, никто не искал. А, вот, она ждала. Все время в окно смотрела, от каждого дверного скрипа вздрагивала. Только мы смеялись, дразнили ее, гадости говорили, за волосы светлые дергали. Дескать, кому ты нужна такая толстая! Все, нет твоей Германии больше. Не слышала, что-ль? Русские танки уже весь Берлин с землей сровняли. А она молчала — никогда нам не отвечала. Стояла тихо, и только большие синие глаза слезами наполнялись. А нам того и надо. Чем ей обиднее, тем нам веселее.       Я уже потом понял, что дурак был. Надо бы заступиться, а я как шакал в стае. Она-то не виновата, что отец ее, может быть, паскуда. Уж она одна нам чужая, а ей все здесь таковым было.       Стояли как-то на крыльце, дождь шел, я и говорю:       — Эй, Тыква, тебе ж теперь в этой стране жить. Ты б не стояла столбом, а дала бы обидчикам в лоб. Ты, вон, какая здоровая! Сильная, должно быть.       А она снова молчит, на меня синие глазища таращит.       — Дура ты, Тыква. Не понимаешь, что ли? — я даже руками всплеснул. — Так и будешь битая ходить, пока за себя стоять не научишься. Ясно тебе?       Я был уверен, что никто ее здесь искать не станет.       Но как-то ночью приехала машина. По коридору топот ног, суета, голоса чужие. Это оказывается за Тыквой какой-то важный мужик приехал. Дождалась-таки. Я высунулся и только увидел, как она с ним за руку к дверям идет. Вся такая счастливая, сияет и говорит что-то на своем немецком. Даже не попрощалась. Хотя, чего ей с нами прощаться-то. И голос у нее такой необычный оказался.       Я смотрел им вслед и думал: «Ну давай, проваливай, Тыква!» А самому обидно. Так значит и запомнит она, какие мы сволочи были. Ну и черт с ней! Махнул рукой и пошел спать.       А потом, ближе к осени нам привезли большую коробку с карандашами, красками и бумагу белоснежную. У нас ведь ничего не было, а тут такой подарок! Начали разбирать, радоваться, а старший и говорит: «Вот же, не забыла вас Хильда Рудель» Мне почему-то так стыдно стало. Захотелось письмо написать, извиниться что ли. Я ведь даже имени ее не знал. А вот она, какая Тыква оказалась.