𝐢𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐝𝐞𝐩𝐭𝐡𝐬 𝐨𝐟 𝐲𝐨𝐮𝐫 𝐬𝐨𝐮𝐥

— О, нет… — устало прикрывает ладонью глаза, чувствуя, что сил осталось слишком мало. Но как будто когда-нибудь был выбор? Едва прикоснувшись к двери спрятанного в лесных угодьях домика, чтоб постучать, уже слышит радостное «Господин Ким» и громкое «заходите». [лесной дух, а какова на вкус любовь?] Пахнет чем-то уютным и тёплым. Родным. В комнатах светло и под ногами так много детских игрушек, что приходится передвигаться не хуже ниндзя, но непривычно пусто. Пение тётушки Джи слышно где-то в глубинах домика. Наверное, ужин готовит. [сладка ли она, как фей драгоценный нектар?] — Ох, — и правда вся в готовке, то присматривает за огромной кастрюлей, в которой что-то вкусное варится, то лепкой пирожков с лесными ягодами занимается, проверяя каждую минуту пирог клубничный в печке. — Ты меня прости, что потревожила… — Ну, что Вы, тётушка Джи, — почти получается улыбнуться, а глаза уже ищут лестницу на второй этаж. — не имеет значения когда, кто и где, я должен выполнять свои обязанности, как и любой другой. — Ты… — и слово какое-то пытается подобрать, с жалостью рассматривая «Господина Кима», что едва на ногах стоит от усталости. — слишком добрый ребёнок… — Вы ошибаетесь, тётушка, — и уже стучит ботинками по ступенькам вверх, убегая от очередной нотации-рекомендации. Сил нет даже слушать. — это лишь моя работа. [иль горькая настолько, что только гоблин и выпьет?] В коридоре наконец уши наполняет сладкая тишина, а тело, будто магнит, на автомате тянется в сторону одной из дверей, которых здесь больше двадцати уж точно. Со стуком сразу же заходит в небольшую комнатку и… замирает прямо на пороге, когда взгляд встречается с удивлёнными глазками бурого медвежонка. Он на кроватке расположился, будто на троне, и весь в клубнике испачкался. Ребёнок. — Здравствуй, — и столько тепла и нежности в одном слове, но кроха все равно всем своим видом намекает, насторожив свои прелестные ушки и подняв повыше голову, что не стоит к нему лезть. — позволишь ли ты мне помочь? И плащ свой с перчатками чернее ночи аккуратно снимает, оставаясь в рубашке, чтоб показать кое-что для кое-кого. Точнее, чтоб один трусливый медвежонок почувствовал себя в безопасности рядом с одним «Господином Кимом». Руки у этого «Господина Кима» все в уродливых шрамах. Ни одного живого места. А в глазах одно лишь драгоценное тепло, когда за крохой тайно наблюдает. Тот же с настоящим восхищением осторожно подползает к краю кровати, пытаясь рассмотреть каждый шрам. Такой милый со щечками полными клубники и искрами любопытства в глазках. Впервые зажигателя видит. — Тётушка Джи сказала, что у тебя не получается обратиться обратно, — тихо шепчет, чтоб не напугать, и садится медленно на пол рядом с кроватью. Медвежонок же сразу заинтересованно принюхивается. — позволишь мне помочь? [бессмертный ли дар вампиров эта Ваша любовь?] А кроха удивлённо глазки округляет и заваливается на спину, теряя равновесие. У «Господина Кима» же испачканное в клубнике чудо заставляет внутри все трепетать. Очаровательный малыш. — Я прикоснусь к твоему сердцу и… — одним плавным движением накрывает своей уродливой ладонью пушистую грудь медвежонка. — позову твою вторую сущность, хорошо? И только после неуверенного кивка бурой прелести «Господин Ким» с мягкой улыбкой второй ладонью левой руки к своей груди прикасается, начиная что-то шептать не из мира сего, создавая мост между двумя половинками одной души, чтобы соединить то, что неделимо по сути первозданной. Даже внимания не обращает на боль привычную, когда рана новая появляется, а собственное сердце останавливается — плата духу природы и лунным богам за то, что всю боль души чужой себе забрал. Сердце же не молчит, а вопит. Острая боль в каждой частичке всего тела, что даже лёгкие будто горят. А душа чужая во тьме древних заклятий сверкает внутренним пламенем зажигателя поцелованная. Под пальцами теперь вместо шерсти гладкая кожа током бьёт, а в груди сердце снова стучит, возвращая ощущение материальности собственной плоти. — Ты такой молодец, а теперь медленно поднима… — с нежностью водит кончиками пальцев по животу, успокаивая, и только сейчас замечает, что под ним лежит не мальчишка, а юноша обнажённый, чьи щеки краснее любой клубники. Ох. У «Господина Кима» внутри что-то зажигается, когда взгляд этого очаровательного оборотня со смущённого резко меняется на гневный и злой. В этот момент зажигатель и получает точным ударом между ног, теряя в ту же секунду сознание после месяца без сна и отдыха полноценного. [иль ведьмака проклятье на веки веков?] —… исцеляет души всех живых существ, что в помощи его нуждаются, — сквозь мрак внутренний каплями летнего дождика стучит голос тётушки Джи. — ночами не спит, почти ничего не ест и отдаёт всего себя, не получая иногда даже благодарности в ответ, а ты! — Ну, Джи! — возмущённо пыхтит, надувая пунцовые от стыда и смущения щёчки, кое-кто. — А что ещё я мог подумать, если не извращенец?!!? — Твоя человеческая сущность могла не вернуться, — и аромат слез чужих горькой солью на языке. — я так боялась… ты пять дней в облике медведя пробыл… совсем как животное себя вёл… если бы не Господин Ким… И снова тьмы поцелуй сладкий утягивает на дно подсознания. [лесной дух, а какова на вкус моя любовь?] А просыпается «слишком добрый ребёнок» наконец от всхлипов, что раскаяния полны, и тяжести непривычной на груди. — Ну, не умирай, сраный зажигатель, — шепчет почти что с нежностью самый очаровательный оборотень на всем белом свете, шмыгая носом и утыкаясь им в чужую грудь. — я даже согласен о тебе заботиться, слышишь? Могу даже замуж за тебя вы… Нет, на такое ещё не готов, но… А «Господин Ким» с тёплой улыбкой уточняет: — О сраном зажигателе наконец кто-то позаботится? — и израненными ладонями с трепетом к румяным щечкам прикасается, нежно щупая и заботливо чмокая каждую. — Кажется, Вы не умерли, — борясь со смущением, бормочет прелесть в попытках слезть с одного нахала и беззвучно материт его же. — а жаль. — Чон Чонгук! — где-то в глубинах домика недовольным голосом тётушки Джи.

[мне кажется, у моей любви вкус утренних поцелуев с одним медвежонком]