Холст обагрит пламя

В шелест листвы рвано вплетался стук топора о дерево. В аккомпанемент эху ударов и треску костра ржавая секира крошила на куски иссушенные доски. Как кровь, в стороны летела щепа. Опушку около турнирного поля обычно обходили стороной. Играла в этом вина дремучего леса, изрытой дороги или символов разбойников на деревьях — сиромаха не знал наверняка. Он был уверен только в одном: любой опустошит свой желудок, когда увидит реющее синюшное тело на виселице. Судебным правом церковь упразднила казни, а потому как в насмешку перед послушниками предстала эта варварская картина. Когда Грей с помощью пары охотников срубил петлю и вытащил окоченевший труп, в его ушах ещё долго раздавалось мерзкое крысиное хихиканье. Зовом Леди трель свистка привела из часовни экзекутора и епископа. Звякнул фонарь на навершии, когда закутанный в мантию человек провёл посохом над убитым. Капюшон едва ли не до подбородка закрывал лицо, а потому все молитвы на упокоение доносились приглушённо, щебетом и со свистящим хрипом набожника: — Madre, salvare et conserva, — плавным движением епископ опустошил склянку из подсумка. Каждый ощутил порыв хаос энергии, но только Грей заметил, как в бирюзовой дымке тело опутали фиолетовые лозы. Блестящими аметистами расцвели бутоны кристальных цветов. — Vimen, Madre, Vimen. Во время ритуала он то перемешивал содержимое пузырьков на поясе, то листал книгу с выжженным хаос энергией символом. Сиромаха не знал значение золотого круга с яркой кляксой внутри, но все эти закорючки и ингредиенты очевидно намекали на древние таинства алхимии. Ноющими пальцами Грей сжал топорик и постарался не отвлекаться на громкие удары за спиной. Мрачный экзекутор сразу показал себя знатоком своего дела. Нисколь не сковывая себя доспехом, морф резво осмотрел тело и выудил из поддоспешника окровавленное древко с салатовым оперением. Зелёным огнём вспыхнул хаос в его груди, алая радужка во тьме забрала сжалась до крохотной точки, и перчатка с треском переломила разбойничью стрелу. Грозно хлопнула подолом рваная мантия, когда экзекутор обернулся и знаком приказал начисто снести эшафот. Уже давно сиромаха заметил, что между Шервудской бандой и охотниками словно Персиваль пробежала. Без сомнений, благо королевства для них оставалось первостепенно, но если послушники привыкли работать рука об руку с законом, то вот разбойники разили несправедливость чётко, резко и точно в цель, не гнушась пролить чужую кровь. Возможно, поэтому церковники прозвали лесных коллег беспринципными душегубами. Спустя время охотники опознали убитого. Из длинного списка импровизированного некролога сиромаха выудил образ жестокого помещика виноградных полей, с особой кровожадностью расправлявшегося над беглыми крестьянами. Стрела правосудия сразила грешника в самое сердце. После небольшого осмотра епископ подметил целостность шейных позвонков, заверив, что только Леди известно, где разбойники на самом деле прикончили этого человека. После тихих слов алхимика охотники только покривили душой и единогласно плюнули на это дело с поиском убийцы. Если с чем-то церковники и были не согласны, то вот спорить с очевидным никто не стал: от одной ноты тетивы королевству стало только лучше. После очередного удара несущая балка чуть скосилась. Опалёнными пальцами Грей перекинул топор и врезал обухом по столбу. С противным скрежетом он рухнул на землю, подняв облачко пыли. На устроенный привал и уселся сиромаха, чтобы перевести дух и осмотреться. По левую руку экзекутор секирой выкорчёвывал доски из хватки стёртых гвоздей. Бездумной порче лезвия вторил мелодичный звон стальных колец. Грей не имел понятия, зачем кованые петли крепились вокруг пояса к рукояти; больше его поражала неисчерпаемая выносливость морфа. Даже сквозь листву яркие лучи ощутимо жарили по прикрытой накидкой голове. И если экзекутору в раскалённом доспехе удавалось по воле Леди избегать солнечного удара, то вот Грей уже который раз сушил флягу с пояса. Хуже всех пришлось епископу с его балахоном; обмахиваясь раскрытым фолиантом, он с трудом проковылял до поваленной балки. Протяжно скрипнул фонарь, когда алхимик чуть склонил голову и прохрипел: — Если не утруждаю, — сиромаха незаметно вздрогнул от скрипящего голоса, походившего скорее на скрежет металла о металл, чем на человеческий, — позволите? Скупо Грей дёрнул головой и чуть отсел в сторону. — Конечно, мастер…эм… — Орбо, — благодарно кивнул епископ. Звякнули склянки, когда он устало рухнул на балку. Обожжённым посохом чуть приподняли капюшон, чтобы дыхание изнывающего от жары не походило на свист умирающего. Тихо зашелестели страницы фолианта, ремнём перекинутого через костлявое плечо. Низкий звон коснулся ушей сиромахи, когда он провёл пальцем по лезвию топора. В хрупкой тишине, нежно колеблющейся от треска костра и бряцанья меча о дерево, Грей мог наблюдать за чужим трудом бесконечно долго. Но от приятного созерцания его отвлёк вкрадчивый голос набожника. Бирюзовый огонь вспыхнул за стёклами, когда епископ напряжённо забормотал: — Вы, конечно, простите, что на ваши плечи взвалили столь тяжёлый труд, праведникам церкви негоже заниматься столь неугодным делом, однако… — с глухим хлопком книгу резко закрыли. Была ли этом вина солнечного удара, но сиромаха отчётливо услышал скрип шестерёнок из-под балахона, когда епископ спрятал в него истлевший фолиант, — ни я, ни экзекутор Метал не чаяли снова лицезреть виселицу в нашем королевстве. В подтверждение своих слов алхимик потёр рукой пока ещё целую шею. Вороватым движением Грей убрал флягу и чуть наклонил топор так, чтобы в отражении поймать чужое лицо. Свет терялся во тьме капюшона, но лезвие ухватило пару огней, горящих вместо глазных яблок. Похоже, епископ был далеко не проповедником. Между тем тот продолжил: — И меня тревожат здешние следы немёртвых. Иссушенным пальцем алхимик указал на помост, разменявший многие лета. Грей понял, к чему клонит епископ. Из-под эшафота стелилась невидимая обычному глазу дымка. Фиолетовое клеймо смерти стыло там, где не находили покоя души живых. Сиромаха краем уха слышал про еретические техники некромантии, поэтому с опаской поинтересовался: — Вы общались с духами? От слов послушника пламя в треснувшем фонаре побледнело. Епископ медленно покачал головой, не отводя взгляда от могильного тумана. — Души давно оставили это место, здесь веет лишь их тающий след, — епископ стал посохом чертить на дороге волны и кружки с моросью точек. — Размеренное течение хаоса особо чувствительно переживает любые колебания. Как по тонкой ряби на озере я замечаю место падения слезы, так и в потоках энергии по искажённому эху я разыскиваю остаточный образ души. Хаос не может ни спросить, ни ответить. В его волнах навечно застывают лишь последние мгновения, что я выуживаю и переживаю снова, — дрожащей рукой алхимик крест-накрест пресёк течение линий. — Кто-то погряз в страхе и отчаянии, кто-то в минуты последние свои костерил на чём свет стоит, и только один след раскаивался за предательство… — Короля, — закончил за епископа Грей. Набожник горько кивнул и гораздо тише продолжил: — После гражданской войны церковь пресекала казни, чтобы королевство не затопило кровью отступников. Рубили эшафоты, гильотины, кострища — мы делали всё, чтобы предотвратить возмездия и расправы пред ликом Леди. Артур поддерживал в начинаниях архиепископа Айво, но ныне… — епископ сжал болезненную руку в кулак и в бессилии ударил им по сгнившей балке, — …мне не дано понять, ради чего он поступал так… двулично. На долю секунды сиромахе показалось, что волнами хаос энергии его выбросило на берег прошлого. Те же слова, исходящие из уст необычного человека, те же ноты отчаяния в голосе преданного воина уже когда-то звучали раньше. Тогда Грей не смог дать достойного ответа, но сейчас его губы сами заговорили утешающим тоном: — Междоусобная бойня пошатнула незыблемую власть короля. В народе пошли волнения, ведь если он не смог удержать на цепи своих псов, то что произойдёт дальше? Авторитет держится прежде всего на страхе, — на тяжёлый вздох епископа Грей лишь развёл руками, — а потому за вашей спиной монарх продолжал пользоваться всем арсеналом устрашения. В мнимой надежде не развалиться на куски королевство долгие годы топило себя в упадке, — сиромаха ударил себя по коленке и поднялся с места. Блеснуло лезвие топора, когда его задорно закинули на плечо. — Не знаю, как вы, мастер Орбо, но я не печалюсь бесследной пропаже короля. Возможно, это и лучшему, ведь в какой-то момент нужно встать с колен и пожить самостоятельной жизнью. Последнюю фразу сиромаха выдал достаточно громко, чтобы пара охотников с экзекутором с подозрением обернулись к нему. Заметно смутившись, Грей натянул сильнее капюшон и отвернулся. Благо внимание церковников приковало другое. На дороге послышался грохот колёс. С яростным ржанием и стуком копыт во весь опор мчалась двойка чёрных, как смоль, лошадей. Мрачная крытая карета приближалась в густом облаке пыли. Ни гербов, ни знамён, стёкла глухо зашторены. Грей шагнул вперёд и попытался задержать подозрительный экипаж, но его крик пресёк звучный щелчок вожжей. Безликая тень на козлах вела лошадей, не замечая веток, камней и корней на своём пути. Скрипели колёса, подпрыгивал багаж, трещала рама — карета могла вот-вот развалиться на части, но возничий и не думал сбавлять обороты. Лицо сиромахи обдало холодом изнанки мира. Знакомый фантом, едва похожий на человека, добродушно махнул рукой. С тяжёлым кивком Грей шагнул прочь с дороги, оттащив застывшего в ужасе епископа. Лязг фонаря заглушил оркестр грохочущих звуков, когда пред их лицами промелькнула пугающая карета. Во взметнувшемся облаке пыли алхимик глухо закашлялся, а рука сиромахи сама ухватила небольшую гадальную карту. Грей не видел, не мог видеть, но он ощутил выжженную хаос энергией фразу: — Найди падшего среди ангелов. Вместе с пыльной завесой карта рассеялась на тысячу смоляных огоньков. Невольно Грей вздрогнул от мертвецкого покалывания на кончиках пальцев. Достаточно долго сиромаха ожидал того часа, когда Руж пошлёт весточку, и сейчас он оглушительно пробил. В вышине гаркнул ворон. Грей сжал руку в кулак, кинув взгляд вслед умчавшейся карете. Коль среди церковников есть предатель, он прикончит его без колебаний. В волнах хаос энергии отразился мимолётный порыв сиромахи. Руж невольно улыбнулась от магического воплощения человеческой решимости. По мановению острого пальчика столик с парой сидений оставило за изнанкой мира, а потому летучая мышь не ощущала той чудовищной тряски дрожащих колёс. С лёгкой руки колоду перемешали и положили на центр стола. Вспыхнула магия иллюзий, и перед огарком свечи застыла статуэтка девы в капюшоне. Загадочно блеснула жемчужина на посохе, когда Мерлину заслонила фигурка сиромахи. Тихо клинок оруженосца приподняли из ножен, и правое плечо Грея прикрыл мрачный жнец в балахоне. После очередного взгляда на свою бравую армию Руж иронично усмехнулась. Отступник из армии демонов и антикварный призрак прошлого — отвергнутая самой судьбой двойка героев преградит путь порождению хаоса. Очевидно, у них нет и шанса защитить Мерлину при обычном раскладе. Благо летучая мышка умеет мешать карты в первом коне. Договор запрещал демонессе самостоятельно гадать на будущее, но вот о настоящем в нём не было и слова. Ничто не мешало Руж так же расставить приспешников своего визави. Перед латунным демоном застыла статуэтка послушника. Завёрнутая в балахон низкая фигурка в глубоких рукавах сжимала молитвенные чётки. Именно против неё выступит Грей. Руж не могла сказать наверняка, сомневалась ли в шансах сиромахи, но гораздо больше волнения у неё вызывал образ второго и последнего прислужника хаоса. В танце пламени блеснули карбункулы-обсидианы. Огромный ворон расправил крылья и раскрыл окровавленный клюв в беззвучном грае. В веере чёрных перьев переливался лик самой смерти. Который час демонесса ломала голову над загадочной статуэткой. Она не знала даже, скрывается за этим образом морф или человек, но мышка была убеждена: эта чёрная лошадка точно спутает все карты на руках. С мрачной задумчивостью она чуть отвела шторку и выглянула наружу. Карета миновала лесную чащобу и выкатила на дорогу подле золотистых пашен. Возничий ослабил вожжи и повёл двойку в спокойном темпе. Рукой приподняли капюшон, чтобы подставить юношеское лицо приятному ветру. Его нежные касания призрак не мог ощутить, он лишь знал, что он такой же, как до войны. Летучая мышка не видела своего друга, но она была готова поставить все свои кольца на то, что тот улыбался. В море пшеницы блеснули медовые глаза. На мгновение Руж пересеклась взглядом с серебряным ежом, и карета спешно умчалась далеко вперёд. Растерянно рыкнула лошадь, когда Сильвер увёл поводья в сторону. С головы чуть не сорвало заштопанный берет. Уже третий промчавшийся экипаж заставил художника спуститься с дороги и рысью повести рядом с засеянными полями. Тихо загремела поклажа на кочках и оврагах. Стук копыт временами рассекал грохот колёс над головой, когда мимо проносились обозы курфюрстов или патрули церкви. Перекличка рожков и сигнальных свистков вплеталась в шелест свободного ветра, вселяя в душу лёгкое волнение перед турниром. На сухой тропе пара путешественников доброжелательно махнула видному художнику вслед. С неловкой улыбкой Сильвер чуть опустил берет и распустил манжеты камзола. Посыпалась крошка под ногами, когда лошадь поднялась по склону. Козырьком Сильвер прикрыл глаза ладонью, чтобы осмотреть небольшую площадку перед воротами турнирного поля. С порывами ветра хлопали знамёна знатных рыцарей. С выкриками и махами руками гвардейцы в парадных табардах распределяли всех приезжих по проходам. Судьи в алых сюртуках метались от одного экипажа к другому, приветствуя почётных гостей. В приятном гомоне толпы рыцари пожимали руки друзьям по оружию. Усталым ржанием лошадь напомнила о себе. Разумом Сильвер надеялся миновать формальную волокиту, но сердцем он просто не желал вклиниваться в море разноцветных карет и пёстрых одеяний, совесть верно подметила его скромное положение, а потому ёж неловко спешился и незаметно повёл поводьями в сторону. Недалеко от створок наспех соорудили крытые стойла, где Сильвер и оставил своего скакуна, взяв из поклажи самое необходимое. Блеснула монета в ладони застывшего мальчишки-конюха, когда тому передали поводья. На ошарашенный взгляд художник неловко улыбнулся и зашагал мимо ко входу. Проходы в деревянной стене мерили шагами гвардейцы Камелота. С облегчённым выдохом арбитр проводил рыцаря в рваном плаще и сменил внимание на следующего гостя. Художник поспешил достать приглашение. Пожилой бобёр сверил печать на бумаге, что-то чирканул в списке и подал знак гвардейцам. Скрещённые алебарды расступились, а судья хрипло заговорил: — Когда войдёте, проход на знатную трибуну окажется по правую руку, по левую — ристалище и шутовские шатры. Сильвер кивнул и поспешил в карман за платой, но бобёр его остановил: — Можете проходить свободно, но Камелот просит оставить пожертвование в часовне Леди. Она за стрельбищем, около шатров. Учтиво поклонившись, Сильвер быстро проскользнул через главный вход. Шум. Тонкая тишина мастерской отчётливо контрастировала со взыгравшим оркестром торжественных звуков. Первыми мазками легло пение рожков с ристалища, в аккомпанемент бард на пеньке спустил с лютни вереницу нот. На усиление пришёл низкий свист со стрельбища, что едва не потонул в растушёвке звона ярмарки. На мгновение пушистые ушки вздрогнули от арии колокольчиков Леди и тут же прижались к голове после оглушительного грохота фейерверков. Ноги сами понесли Сильвера как можно дальше от всей суетливой помпезности. Едва он шагнул к барьеру ристалища, перед ним во весь опор пронёсся закованный в латы всадник. Пёстрая накидка реяла на спине рыцаря, что проскакал перед трибунами, воздев к небу сжатый кулак. Через шлем выбивались зелёные иглы, малое седло держало в стременах крепкого всадника, под забралом ослепительно блестела дерзкая усмешка. Зачинщик турнира громогласно вызывал на дуэль каждого желающего. Рядом с судейским столом выстроилась небольшая очередь из людей и морфов, что говорило о полной свободе в будущем состязании. На знатных трибунах собиралось всё больше зрителей. Благородные дамы взглядом искали своего избранника для невесомой ленты платья, бывалые рыцари присматривались к способным оруженосцам, а на самом верхнем ряду рядом с мрачным морфом замерла дева в фиолетовом капюшоне. Тонкий посох невесомо мерцал магической энергией, а сама чародейка что-то выискивала среди толпящихся зрителей на другом конце поля. Рыцарь по её правую руку скупо сложил руки на груди, пока наблюдал за главным бойцом турнира, что уже завоевал всеобщую благосклонность толпы. Сильвер узнал курфюрста Камелота и его архивариуса. Сэр Ланселот лично созвал турнир благородных рыцарей, а Мерлина составила список приглашённых почётных гостей. Художник с недоумением ещё раз взглянул на письмо и поспешил пройти через толпу зевак. С тихим скрипом дерева ёж ступил на нижний ряд. Пока все гости тихо переговаривались на верхних этажах, первый оставался полностью пустым. Там Сильвер и опёрся на перилла. Карандаш умело вложили за ухо, на небольшую деревянную дощечку подставили под помятый пергамент, и художник стал взглядом выискивать тот самый образ вдохновения. В эхе турнирного поля раздались первые судейские рожки. Главный арбитр перенял со столика список и под бравое пение труб выступил на средину поля. Рьяно хлопнул вышитый орнаментом плащ, когда судья поднял сжатый кулак. Умолк оркестр, и судья громко забасил, чтобы каждый услышал его слова: — Благородный рыцарь, Скордж Авалонский, желает испытать себя перед рыцарями круглого стола, сэра Ланселота и сэра Персиваля! — Овации со стороны общих трибун на мгновение осекли арбитра, и он заголосил снова: — каждый желающий имеет право бросить вызов зачинщику турнира! Тот, кто хочет принять участие в турнире, должен коснуться копьём щита благородного рыцаря, — раскрытой ладонью судья указал на ворота ристалища. К высеченной балке был прибит щит с гербом острова Авалон. Похожий серебряный щит переливался солнечными лучами в руках самого Скорджа. — Прикосновение тупым концом означает, что рыцарь желает состязаться тупым оружием, если рыцарь прикоснулся к щиту остриём копья, это значит, что он желает биться насмерть! Сэр Ланселот объявит победителя турнира! Все трибуны разразились овациями и одобрительными свистками. Слушая за спиной сдержанные хлопки, Сильвер с сожалением покачал головой на то, насколько сильно морфы и люди были алчны до зрелища. Арбитр прочистил горло и выпалил последние напутствия: — Честь, благородные рыцари, честь! С честью преломляйте копья в поединках, с честью принимайте поражение или победу! Пусть победит достойный! Торжественно воспели трубы, отзвенели колокольчики Леди, покачнулись флажки на алебардах гвардейцев. Пара часовых получила сигнал и синхронно отворила ворота. Через них, гремя доспехами, проскакал первый рыцарь в сверкающей бригантине. На гербе стального щита Сильвер узнал алые горы восточного герцогства. Судья раскатал свиток и громко провозгласил: — На ристалище вызывается благородный рыцарь Бруан де Богельбен, пожелавший принять участие в турнире, — рыцарь перенял турнирное копьё и ударил им парадный щит. В низком звоне раздался выкрик арбитра: — Рыцарь будет биться с зачинщиком тупым оружием! С благодарным кивком рыцарь взял у гвардейца затупленную пику, морф же на скаку вырвал копьё у подающего и нетерпеливо вывел лошадь напротив своего противника. Судья отошёл к трубачам и поднял кулак. В коротком такте мелодии рыцари примкнули наконечники и уняли ретивых коней. В абсолютной тишине трибуны Сильвер с силой вцепился в перила. Суть поединка между морфом и человеком всегда заключалась в состязании силы и ловкости. Точность и меткость выпада выступали против скользящей и грациозной контратаки. Любая ошибка со стороны визави, будь то промах копьём или слабый удар в щит, могла отправить незадачливого всадника в полёт. Из особенностей разношёрстных противников вытекало устойчивое равновесие — так должно было быть по задумке. На деле же Сильвер уже сейчас ощущал колебания энергии вокруг зачинщика турнира. Водоворотом он затягивал слабые потоки на едва заметное усиление. Судьи обычным глазом не видели, как Скордж хаосом напитал руку с копьём. Очевидно, даже при скользящем ударе он сорвётся и пушечной волной выбьет человека из седла. Небольшой хитростью Скордж переломил шаткое равновесие, получив в бою неоспоримое преимущество. Сильвер хмуро качнул головой, когда мелодия резко оборвалась. Невесомую тишину ристалища рассёк глухой стук копыт о землю. Разогнавшись во весь опор, рыцари бесстрашно налетели друг на друга. Человек вбросил копьё. С усмешкой Скордж нырнул под древком и вогнал пику между щитом и головой лошади. Звякнул набалдашник, и противники минули столкновение. Свернул на солнце алый щит. С лязгом доспехов рыцаря выбросило из седла и приложило шлемом о землю. Одна нога застряла в стремени, а потому бессознательное тело до самого барьера волокло по траве под свистки и улюлюканье толпы. Гвардейцы остановили испуганную лошадь и унесли поверженного противника. В звоне оваций Скордж подорвал на дыбы лошадь и вскинул копьё. Первая победа наградила его минутой славы. Как только всадник ускакал прочь, арбитр обогнул спешащего за щитом оруженосца и снова ступил на центр поля. — Честь и слава победителю, Скорджу Авалонскому! Победа остается за зачинщиком турнира! Под громогласный клич Сильвер с сомнением приложил карандаш к пергаменту. Он запомнил каждое мгновение поединка, но ни на одном еж не видел финального штриха для его портрета. В доблестном состязании ярко сверкала честь и бесстрашие рыцарей, но подходили ли эти тона картине благородного Персиваля? При всём мастерстве художника… — Я не отвлекаю? Приглушённый голос тихо раздался справа от Сильвера. Ёж вздрогнул и рывком обернулся к собеседнику. На медовой радужке стрелой отразились пурпурный мех, шпага у бедра и гранёный аквамарин на шлеме. Сэр Персиваль, рыцарь круглого стола сцепила руки за спиной, когда осторожно обратилась к юному художнику. Сильвер тут же вытянулся по струнке и приложил руку к меху на груди. — Не беспокой…тесь, я даже не успел начать, — выпалил он и, смущённо выдохнув, гораздо учтивее продолжил: — могу чем-то помочь? На вежливый вопрос рыцарь только покачала головой. Фиолетовый хвост с белой кисточкой чуть вильнул вбок, когда она сдержанно проговорила: — Я желала убедиться, что с вами всё в порядке. Вы выглядите напряжённым, — кивнула Персиваль на нервно сжатый карандаш. — Что-то вас беспокоит? Ненадолго Сильвер оторопел от вопроса собеседника, а после неловко потрепал иглы на затылке. В мимолётном порыве он отбросил в сторону все дела, чтобы своими глазами взглянуть на состязание рыцарей. В благородных поединках художник ожидал увидеть оживший дух рыцарства. И все его надежды надменно рассёк всадник в сверкающих доспехах. Победное салютование над проигравшим походило не на честь, а на дерзкую насмешку, от которой тускнели и твердели краски. Водоворотом цвета смешивались в тягучую смесь цвета игл рыцаря Авалона. Если они и могли стать штрихом, то точно не картины в голове Сильвера. Сердце опутало сожаление, устами которого заговорил Сильвер: — Неделю назад мне поручили написать портрет рыцаря круглого стола. Который день я работаю над картиной, но каждый эскиз у меня выходит… — Сильвер неопределённо взмахнул рукой, подбирая подходящее слово, — …бездушным, лишённым всякого человеческого. Сколько бы я не менял его, в своей сути он остаётся неизменным, похожим на сотни других. На турнире я надеялся найти вдохновение, но, похоже, мне придётся просить об отсрочке… С каждым следующим словом голос художника становился всё тише. На последнюю фразу он лишь удручённо качнул головой, не заметив, как Персиваль задумчиво дёрнула ушками на шлеме. Сочленения доспехов озадаченно прищёлкнули, и рыцарь опёрлась на перила. В её голос закралось едва заметное напряжение, когда она вежливо уточнила: — Вы слышали о главной клятве ордена круглого стола? — На хмуром лице Сильвера отразилось искреннее недоумение от вопроса, слабо относящегося к теме, отчего Персиваль сдержанно продолжила: — все вступившие рыцари обязываются взять имена первых героев, основавших это королевство вместе с далёким предком короля Артура. Уныние художника как рукой сняло. — То есть ваше имя не Персиваль!? От резкого вопроса Сильвер стыдливо осёкся. Рыцарь понимающе кивнула и без запинки ответила: — И да, и нет. Художник в растерянности застыл. Персиваль задумчиво провела латной перчаткой по эфесу шпаги, когда попробовала объясниться: — Присягой королю рыцари отсекают своё прошлое и своё имя. В служении с чужим именем на устах мы находим единственный смысл жить, и по своей воле мы берём на себя это бремя. От печальных слов образ воспетого рыцаря рассыпался в пыль перед глазами Сильвера. Оцепенелые пальцы невольно смяли пустой лист. В опустошении художник опустил руки и тихо пробормотал: — Но для чего? — Серебряные иглы растрепались, когда Сильвер сокрушённо потряс головой. — Это служение бессмысленно. Оно не стоит того, чтобы ради него начинать жизнь с чистого листа! Тонкие ушки на шлеме незаметно дёрнулись. Бессмысленно… Будь у Персиваль воля, она могла с этим согласиться. Служение королю, который ныне покинул подданных, служение королевству, которое ныне не требует его, служение ордену, от которого ныне ничего не осталось – сейчас это всё бессмысленные вещи. А ведь когда-то они имели достойную цену. — Быть может, это и так, — выдохнула рыцарь и сдержанно отступила от перил, — но тогда у каждого были свои причины отказаться от всего. Кто-то решился на это, потому что он потерял слишком многое, кого-то склонила надежда сбежать от судьбы, а кому-то простодушно пригляделась посуда Камелота. Мы принесли клятвы, а потому те из нас, кто чудом остался в живых после Камланна, готовы и дальше защищать королевство с забралом на лице. Слова, что должны фениксом гордо лететь ввысь и селить огонь в душе, тихо опадали пеплом оправданий бессмысленной службы. Смирение пронизывало каждую фразу рыцаря, а потому Сильвер позволил себе лишь горький риторический вопрос: — Даже если для всех вы так и останетесь безликими рыцарями? — Пожалуй, это и к лучшему, — безразлично кивнула Персиваль. — Будущим героем окажется гораздо проще черпать вдохновение на великие подвиги. На мгновение последняя фраза вспыхнула холодом печали и тут же рассеялась в эхе рожков и выкриках арбитра. Сильвер не мог сказать точно, была эта игра его воображения, или из-под глухого забрала раздалась горькая усмешка. Суть безжизненной картины лежала на первом плане, в натуре холста. Внешняя пустота за стальными пластинами скрывала пустоту внутреннюю. Вязкая темнота с бездушным взглядом шлема начисто стирала границу между выдуманным образом и личностью под ним. Со слепым упорством Сильвер искал человечность в блеске доблести и звоне побед. Только сейчас Персиваль открыла ему глаза. Бессмысленные клятвы, прислуживания, следование долгу до последнего вздоха – смиренным клеймом они запечатали сердце рыцарей. Старания и метания художника теряли всякий смысл. Кисти не под силу вдохнуть душу в то, что признало себя бездушным. Или же… — Сэр Персиваль, — ушки на забрале незаметно дёрнулись от вольного обращения, — этот вопрос может показаться слишком личным, вы в праве не отвечать на него, но если бы вы попросили написать свой портрет, что вы бы ожидали увидеть на нём? Сегментированные перчатки рьяно лязгнули. Настороженно прищёлкнули доспехи, когда рыцарь вполоборота обернулась к художнику. В кристальном отражении шпаги медовые глаза блеснули непоколебимой решимостью. Даже холодный тон ровного голоса не заставил их дрогнуть: — Вы требуете описать сам рисунок? — Вовсе нет, — нетерпеливо взмахнул Сильвер рукой, а после сжал её в кулак, — скажите, что надеется увидеть ваше сердце, а не глаза. — В таком случае…хм…— Персиваль задумчиво коснулась перчаткой подбородка. Звякнули поножи на равнении, когда рыцарь распрямила идеальную осанку и гордо подняла голову, — …я бы ожидала узнать на нём морфа, а не рыцаря. На стали отполированного забрала отразилась облегчённая улыбка. Желание благородного рыцаря отогнало леденящее сожаление, оставив после себя внушительную ношу ответственности. Художник искреннее забеспокоился, что в случае провала совесть лично придушит его за оплошность перед героем королевства. На скорую руку Сильвер попрощался с рыцарем, когда сэр Ланселот окликнул её. Пронаблюдав, как Персиваль скрылась в толпе верхних трибун, ёж перевёл взгляд на ристалище. В громе фанфар Скордж сокрушил очередного соперника, не дав тому и шанса на победу. Если художник желает воскресить вдохновение, то копать ему стоит точно не здесь. Благо, у него остались ещё незаконченные дела на турнире. С лёгким волнением Сильвер перемахнул через перила и направился ко входу на ристалище. Тонкая полоска прохода с часовыми оказалась за спиной, и его лицо резко обдало энергией хаоса. Малое огороженное поле собрало целую толпу зевак, поскольку за барьером выступали огненные маги. По торс оголённые люди в чёрных шароварах творили финты с горящими шестами. Пиро хаос кристаллы на набалдашниках оставляли в воздухе отчётливый шлейф, которым маги в танце вырисовывали мерцающие дуги или замкнутые кольца. Тут и там расцветали медовые восьмиконечные цветки. Вспышками в воздухе разгорались гербы герцогств, за ними взлетали и грохотали фейерверки с россыпью огней. Небо заполонили тысячи мерцающих точек, мозаикой выстраивающихся в орнаменты Леди. Когда золотой свод запылал очертаниями чаши, на центр сцены вышло трое. Двойка пиромантов обошли замершую волчицу и синхронно зашагали перед тилтом. Испивая из фляг, они подносили факела к губам и струёй обдавали зрителей огненным дыханием. В ответ они в страхе отшатывались от барьера, подальше от беснующегося огня. С усмешкой маги посылали им пылающие кольца и всполохи вслед. Пламя хлыстом полоснуло по рукам Сильвера и безвредно рассеялось. На золотой радужке восторженно блеснуло понимание, когда почерневшие подушечки ощутили тепло тухнущей хаос энергии. Пара магов вприпрыжку прошла перед забором и через сальто ступила перед волчицей. Звякнули тлеющие пои на цепях, когда морф скрыла прищуренные глаза за стальной маской. Пироманты веером выпустили пламя сначала в землю, следом в воздух, а после они встали по бокам от напарницы. Блеснули на солнце опалённые фляги и тут же орошили её с рыжих ушек до белой кисточки хвоста. Едва Сильвер уловил носом какой-то резкий запах, как двойка набрала в рот последние горсти и к ужасу выплеснула всё пламя на волчицу. В извивающемся пожаре морфа с головой поглотил золотистый огонь. Каждый размыто увидел, как мех и кожаный жилет жадно заласкали лиловые язычки пламени. Под приглушённые крики зрителей пироманты с тройку секунд раздували пламя, а после резко отшатнулись. Искрящееся полотно на лоскуты разорвали две алые кометы, когда невредимая волчица шагнула из догорающего пламени. В радостном громе фейерверков пылающие ирисы в паре прокрутились малиновой восьмёркой, за спиной исполнили бабочку и плавно перешли в выжидающее базсо. Напарники переняли подожжённые шесты и через колесо встали за морфом. Фонтаном за их спинами взорвались бенгальские огни, бахнули хлопушки, и в море пылающих шлейфов пироманты пошли первой четвёркой танца. Под восторженные овации отчётливо Сильвер ощутил поток хаос энергии, его скупое наполнение и зажатость, словно что-то мешало его бурному течению. Художник понимал, если бы церковь оставила выступление без внимания, оно могло бы выйти из-под контроля, отчего рядом с барьером лежало с десяток кристаллов драконьих копей. Именно они водоворотом захватывали хаос энергию и ограничивали магов. На всякий случай у столбов мялась с ноги на ногу пара послушников, нервно сжимающих вёдра с водой. Над головой Сильвера прокрутилась отскочившая стрела незадачливого лучника. В секунду один маг взмахом шеста отбил её обратно на стрельбище. Круглую мишень насквозь прожгло точно в красной сердцевине. Морф с крысиными ушами звучно присвистнул, пока судьи выставляли счёт новому стрелку. Внимание Сильвера привлекли эмблемы на спинах лучников. Головы многих прикрывали зелёные капюшоны или знакомые угольчатые шапки. В довершение гербы плащей блестели изображением острого листа – символа Шервудского леса. Сильвер в недоумении уставился на разбойников, что на глазах стражи участвовали в турнире. Один из часовых даже предложил арбитру: — Готов отдать своё жалование на спор, что сейчас стреляет сам Робин Гуд. Тисовый лук вспыхнул хаос энергией. Квартет стрел, выпущенных за раз, поразил сразу четыре мишени прямо в центр. Едва заметный морф довольно вильнул крысиным хвостом. Грузный судья задумчиво блеснул очками и прибавил ещё сорок очков фавориту стрельбища. Обмакнув перо в мутную чернильницу, он важно забормотал: — Королевство разыскивает некоего вора в капюшоне, а не Робин Гуда. К тому же зрители одарили судий такими пожертвованиями, — арбитр чуть скосил взгляд на пузатый бутыль на его столе, — что Камелот чуть прикроет глаза на участников турнира. Часовой чуть хлебнул из бутыля и тут же закашлялся. — Это же вино почившего винокура де Круа! — Поэтому и прикроем глаза… Сильвер удручённо покачал головой и приблизился ко входу часовни. На мраморной лестнице замерло двое. Рыцарь в стёртых доспехах молча дослушал завёрнутого в алую мантию епископа: — Паладин не внушает доверия, но коль иного выбора нет… — скупо звякну фонарь, когда епископ развёл рукой и скрылся во тьме святилища. В порыве ветра задумчиво хлопнул рваный плащ. На истлевшей ткани Сильвер с ужасом узнал чёрный орнамент экзекутора церкви. Из-под шлема морфа топорщились кобальтовые иглы, а на посеревшем лице застыло скупое безразличие. Верный клинок Леди без страха и жалости — вот кто сейчас скрестил руки и бросил пронзительный взгляд на Сильвера. Тот с силой унял дрожь в руках и поспешил как можно быстрее пройти мимо. Звякнула золотая монетка, когда её опустили в ящик для пожертвований. Беловолосая послушница, забавно выглядывающая из-под стола, передала в листочек с пером и тихим голосом предложила: — Молодой господин, напишите прошение за здравие, и мастер Орбо упомянет его на молитве. Слабый порыв ветра покачнул бежевый талисман прокажённого, прикрывающий один из детских рубиновых глаз. Пронаблюдав, как послушница смущённо опустила голову, Сильвер не смог отказаться от маленькой просьбы. Гусиное перо обмакнули в чернильницу и кривым почерком вывели своё имя. Кончик снова коснулся пергамента, но так и не двинулся дальше. От промелькнувшей догадки медовые глаза тускло блеснули. В сомнении Сильвер с горькой улыбкой спросил: — Нужно ведь настоящее имя, да? Послушница чуть наклонила голову вбок и приложила пальчик к подбородку. Тихо звякнули колокольчики на тёмном платье, когда она проговорила: — Не всегда, молодой господин, — в игре солнца рубиновые глаза чудно сверкнули, — истинно, что из памяти стираются дорогие нам имена. Как говорил мастер Орбо, в таком случае на прошении пишут прозвище, внешность или даже те чувства, что ещё не стёрла рука времени. Леди важно, чтобы прошение исходило от чистого сердца, и тогда ваши слова будут услышаны, ходит этот человек по земле или спит в ней. На последних словах послушница приложила руку к груди. С благодарным кивком Сильвер вывел ещё одно имя и передал пергамент. Едва девочка коснулась прошения пальчиками, как вольный ветер волной налетел на дубовый стол. В перезвоне колокольчиков стопка листков слетела со стола, а талисман прокажённого сорвало и отнесло в крону стоящего рядом дерева. Пока послушница рассеянно поправляла съехавший калфак, Сильвер быстро собрал все кусочки пергамента обратно и подложил их уголком под ящик пожертвований. На золотой радужке отразился дрожащий взгляд. Белая прядка не смогла скрыть фиолетовых нитей проклятия, извивающихся вокруг поражённого века. На белой коже завились тонкие аметистовые лепестки. Послушница вздрогнула и капюшоном накидки скрыла печать смерти. С самого зарождения королевство терзали ветра хаос энергии, вызывающие у людей необратимые изменения. Они могли стать как даром, так и самым настоящим проклятием. Обратной монетой магии пришли мутации, отсекающие прокажённых от мирной жизни. Даруемый церковью талисман тонкой нитью связывал их с милостью Леди. Потерять такой сравни лишиться частички Владычицы озера. Лишь один вид терзаемой ветром бумажки заставил послушницу из последних сил сдерживать слёзы. Её губы сами зашептали в молитве: — Madre, ignosce mihi, — мертвецки бледные пальцы дрогнули, когда в покаянии сцепились в замок, — Sodes tribuere, Vimen. С сожалением Сильвер сжал руки в кулаки. В голове вереницей пронеслись попытки забраться на дерево. Будь он даже человеком, достать до нижних веток было ему не под силу. Слишком высоко. Магия влёгкую вернёт талисман, но экзекутор… Все судорожные мысли оборвало лязганье доспеха. Сильвер судорожно отшатнулся, когда рыцарь прошёл мимо стола с пожертвованиями. Звякнули кольца вокруг пояса экзекутора, когда тот отвёл рукоять в сторону. Тихий шелест листвы рассёк свист лезвия. Брошенная секира наполовину вошла в кору дерева, намертво застряв в нём. С размеренным звоном ржавая цепь канатом протянулась до земли. Хлопнул дырявый плащ, и рыцарь в прыжке подтянул себя наверх. Тихо проскрипели ветки, когда экзекутор оттолкнулся стальными башмаками и на выходе с силой достал до талисмана. Глухо морф спустился и рывком за цепь вернул секиру обратно. Прищёлкнула латная перчатка, когда послушнице протянули талисман. Сжав его руками, она пробормотала: — Спасибо, благородный рыцарь. Рыцарь отвёл взгляд, но не стал вырывать руку из набожной хватки послушницы. Только Сильвер увидел, как на мраморном лице алая радужка дрогнула, а губы приподнялись в скромной улыбке. Пальцы сами выхватили из подсумка пергамент с углём и штрихами зарисовали застывшую перед художником картину. Да линии ложились криво в спешке, где-то прыгали и накладывались друг на друга, но, когда уголёк кончился, Сильвер неверяще рассмотрел получившийся эскиз. Взгляд за забралом оживил бездушного с первого взгляда рыцаря. Искренняя и чистосердечная добродетель подарила в сердце зрителя ту самую человечность бездушного воина. Сильвер наконец увидел, чего не хватало его портрету. С приподнятыми уголками губ он взглянул на свои грязные пальцы. Рисовать портрет ими нельзя. Из невысокой скалы звучно плескался ручей. Промывая путь через слоистую породу, поток шлифовался песком и камнем, отчего выходил на поверхность кристально чистой струёй. На пологом склоне замер послушник в белой накидке, подставив стекающей воде потёртую флягу. Вокруг едва заметно сверкали белым светлячки, особенно чувствительные к хаосу. Плавными движениями пальцы избавили от чёрной сажи, и художник попробовал спуститься обратно. Звучно загрохотали ботинки по скользким уступам, первый прыжок, второй, на третьем один камешек предательски вылетел из-под опорной ноги, и со звучным всплеском Сильвер отшатнулся по колено в ручей, чудом не окунувшись в него с головой. За спиной раздалась тихая усмешка. Резко дёрнув пушистыми ушками, художник поднялся, отряхнул руки и спокойно проговорил: — Не вижу ничего… — ёж обернулся к послушнику и проглотил последние слова, — …смешного. Блеснул на солнце золотистый орнамент, когда сиромаха в беззвучном смехе приложил руку к повязке на глазах. Принятая издалека бледная кожа оказалась несколькими слоями подгоревших бинтов, намертво обмотанных вокруг тонких запястий и предплечий. Отработанными движениями флягу спрятали на поясе, и Сильверу вежливо протянули опалённую руку. Ухватившись за чужую ладонь, художник ступил на камни, но все его извинения оборвал тихий голос: — Брось, уверен, это меньшее, что должно волновать тебя сейчас. Золотая радужка растерянно дрогнула от утешающей усмешки сиромахи. Грей не видел, не мог видеть, но свет эхом замерцал вокруг Сильвера дрожащими волнами. Потоки хаос энергии искажались, вились и рассеивались в воздухе, а потому сиромаха остро подметил настроение художника: — Хоть с первого взгляда и не видно, но на смятение глаз у меня намётан, — ярко блеснул медовый орнамент, когда Грей развёл руками. — Согласись, что за переживаниями внешними твоё сердце подтачивают сомнения внутренние. Где-то в вышине гаркнул ворон. Сильвер отвёл взгляд. Он недооценил проницательность послушника напротив. Ничто не скроется от лика света, а потому сиромаха видел серебряного ежа как стеклянного. Его хаос был неспокоен, но он не ревел ураганом и не грохотал беснующимся пламенем. Бирюзовый поток походил на незаметную удавку, леденящим холодом сжимающей горло. Художник до последнего не обращал на неё внимания, но Грей заставил его взглянуть правде в глаза. Сильвер боялся тысячи «Что, если…» в своей голове. Что, если он не сможет найти вдохновение? Что, если он не сможет вдохнуть душу в бездушную картину? Что, если он не оправдает ожидания благородного рыцаря? Как бы Сильвер не отводил сомнения в сторону, набираясь решимости или находя новую надежду, они всегда возвращались, с новой силой набрасываясь на его трещащую непоколебимость. Твёрдую вдержку творца вдребезги разбил страх перед неудачей. К своему стыду художник подметил, что боится ступать дальше. Сильвер вздрогнул, когда сиромаха снова заговорил: — Я не священник, да и ты не на исповеди, но как послушник я могу дать совет. Посети часовню, — кивнул на створки. — Молитва перед ликом Леди успокоит душу и утешит разум. Это немногое, чем может помочь церковь, но с холодной головой действовать гораздо сподручнее, — сиромаха скрестил руки на груди, тяжёлым тоном добавив: — особенно художнику. Намёк на ранимую натуру Сильвер пропустил мимо пушистых ушек, что невольно прижались к голове. Ни церковь, ни сам художник сейчас не сможет найти ответы, которые маячат за стеной будущего: — Я лишь сомневаюсь, удастся мне написать портрет или нет, — ироничная усмешка сама расцвела на губах Сильвера от простой догадки: — Глупо надеяться, что кто-то мне скажет это наверняка. — Не стоит говорить так категорично, — покачал головой Грей, невольно приложив руку к лицу. — Знаю я тут одну гадалку, что видит будущее. Острые ушки подпрыгнули. Как утопающий Сильвер схватился за последнюю соломинку: — Не уж что предсказание мне поможет? — Нет, — сказал Грей, как отрезал. — На деле ничто не поменяется, знаешь ты будущее или нет. Потому что предсказание — где-то там. Сиромаха воздел палец к небу. — А ты — именно здесь. Сильвера слабо ткнули в мех на груди. — Кто бы его ни произнёс, гадалка, Леди или сам Хаос – предсказание остаётся лишь словами, которым можно верить, а можно нет. Как будущее не может сейчас стать для тебя настоящим, так и эти слова сейчас не станут для тебя истиной. Перед художником раскрыли две ладони. — Тебе не под силу обличить предсказание правдой… Сначала приподняли правую руку. — …или ложью. Следом левую. — Но. Ладони сжали в кулаки. Замер орнамент на накидке, когда сиромаха ровно припечатал: — Заместо всех переживаний встаёт однозначный выбор: ступать ради предсказанного будущего или вопреки ему. Вспыхнула магия сиромахи, и свет эхом отразился по меху серебряного ежа, что сжал руки в кулаки. Грей прислушался к потокам хаоса. Спокойный штиль рассекал воздух, волны вились безмятежным чередом, словно ранее их никак не увлекало водоворотом в морфа напротив. Сиромаха склонил голову, когда Сильвер выпалил: — Где? — Золотая радужка заиндевела. Ледяной тон заставил растерянно замерцать орнамент Леди. — Где я могу встретить её? Черты сиромахи не дрогнули, когда свет злорадно рассмеялся ему в уши. Покачав головой, чтобы отогнать все упрёки, Грей выставил руку в сторону турнирного поля. — Видишь разноцветные шатры? Найти в этом море тканей чёрный воронок. С благодарным кивком Сильвер развернулся, но его остановила рука послушника, что с облачком пыли хлопнула по плечу камзола. — Обожди, — на золотой радужке отразилась искренняя усмешка сиромахи. — Я не забыл твои слова. После такого ты не имеешь права отказаться, — лёгким взмахом послушник что-то схватил за своей спиной на поясе, — махнём не глядя? Сильвер едва вспомнил суть старой игры рыцарей, а потому скорее кивнул из растерянности, нежели в знаке согласия. Он даже моргнуть не успел, как послушник вороватым движением выхватил с его подсумка драконий кристалл и вложил какую-то безделушку. Ниточка гари коснулась кончика носа ежа, когда ему махнули рукой на прощание. Оцепенение спало с Сильвера, когда фигурка сиромахи скрылась за углом часовни. Белый огонёк хаос энергии осел на берет. Лишь остаточный образ света доказывал, что встреча не была лишь сном, не считая особой тяжести за спиной. Уже сухие руки невольно достали подарок сиромахи, вырученный за редкий драконий кристалл. Подушечки пальцев отчётливо ощутили каждую шероховатость грубой кожи. Журчащий источник парой капель задел угольные ножны для малого кинжала. Взгляд цепляла его рукоять, золотой нитью витиевато выведенное слово: Эрозий Кинжал с серебряной гравировкой завораживал, поглощал не только взгляд, но и потоки энергии, искажая размеренное течение линий. Драконий кристалл тоже впитывал хаос, но если тогда Сильвер держал за пазухой безвредную батарейку, то сейчас он понятия не имел, ради чего кинжал водоворотом поглощал всё больше энергии. Это не случайность — услужливо нашептывал хаос в его груди. Сильвер не мог с ним не согласиться. Пальцы неумело убрали ножны в подсумок. Обмен с самого начала продумал сиромаха, но художник всё ещё не мог найти тот самый исход, когда старинный нож станет соразмерным с драконьим кристаллом явно не лучшего качества. Ветер донёс до острых ушек яркий звон ярмарки. Звучно прогрохотали ботинки, когда Сильвер спустился к протоптанной тропе.