ᴛᴏᴛ ᴄᴀʍый, чᴛᴏ in love

[слышишь? да, это я. снова я. твой чертовски alone.] —…постель, близость, интим… На кровати лежит обнажённый лишь телом, спермой своей и чужой испачканный. Губы горят. От укусов болят. На столе шуршит презервативов пачка, (твоя?). И не плачет. Продолжает шептать в полутьме, слыша чужие стоны за стенкой и даже крики. Продолжает шептать, шептать, шептать… —…половой акт, совокупление, коитус… Только бы не чувствовать. На прикроватной тумбочке несколько купюр лежит. Такие же обнажённые, но душой всё-таки. Такие же жалкие. И такие же одинокие, (как и ты?). —…прелюбодеяние, слияние тел, спаривание… Под струями прохладной воды продолжает шептать, задыхаясь в пузыре боли, боли, боли. Ей даже кожа пропахла. Этой болью, что потом ночью уснуть не позволит. —…сношение, соитие…секс… И глаза наконец закрывает, ощущая, как сперма чужая вытекает «оттуда». Грязно. Мерзко. Отвратительный (ты). Когда вода становится ледяной, мозг наконец просыпается. Просыпается и заставляет дрожащие пальцы непослушных рук залатать каждую трещину. Их слишком много, а шептать уже не получается. Денег хватает только на пачку дешёвых сигарет и такси, что должно было приехать минут десять назад. Ярко-красное (цвета крови) пальто ни капли не греет. И курить впервые не хочется, чтоб дымом хоть немножечко да задохнуться. [как же иногда не хватает…] Ему нравится дышать свежим воздухом. Иногда просто дышать. Это ощущение, когда осознаешь зависимость от чего-то совсем прозрачного. О важности собственных лёгких. О ценностях. О людях. О себе. Вдохнуть заставляет глубже такой бесценный воздух. И выдохнуть струёй горького дыма. Его жизнь сплошная пародия. Красивая обложка и только. Сладкая ложь и вечный вкус фальши на языке, которой лишь давится. Поэтому остаётся только дышать. И пьяно улыбаться звёздам на небесном холсте. [тебя не хватает, слышишь?] Ему нравится целоваться. Со вкусом громко утопать в боли. Чувствовать внутри толчки резкие и быстрые, горький вкус чужих губ на своих и обжигаться, обжигаться, (обжигать?). И кричать. Совсем тихо. Мысленно. Но громче пьяных воплей где-то там за дверьми. Где-то, где вечеринка чья-то (не твоя). —…постель, близость, интим… Сидя на унитазе, сползать каплей горячей спермы (чужой) на кафель прохладный комнаты ванной. И курить, курить, курить. Задыхаться хоть немножечко. Дымом (горьким). Болью (внутренней). Жизнью (одинокой). [я без тебя чертовски broken, да, тот самый я,] А когда дверь открывается (в твоё сердце?), только и может, что впервые и правда задохнуться. Глаз своих красных от слёз (наслаждения ли?) не контролирует, а они смотрят, смотрят и смотрят. Впитывают искру за искрой яркий румянец на сладких щеках, которые почему-то захотелось укусить нежно и с трепетом в груди, где живёт призрак, (а не феникс). — П-простите, — смущённо и так по-детски с искренним сожалением в глазах цвета морского, что воскрешают одним лишь взглядом. В нем вселенная живёт. — я не думал, что тут кто-то… есть. [тот самый, что зависим от pain,] Такой светлый и драгоценный. Неловко взгляд свой солнечный прячет за чёлкой, краснея теперь и ушами. Прелестный. — Мне стоит выйти, п-простите, я… — о, боги, как же сердце сладко тянет от этого тихого голоса, в котором спрятано столько красок и нот. Их вечность слушать теперь хочется. — Винсент, — на выдохе струёй сигаретного дыма, а в ответ на беззвучное «простите?» тянет с наслаждением: — Меня зовут Винсент. — с нежностью в потухшем взгляде. — Просто подумал, что тебе стоит знать… Всё же ты увидел меня голышом, да? Обнажённым и телом, и душой. От которых дымом дешёвых сигарет, сексом (грязным) и потом несёт. Но где-то намного глубже — одиночеством всё же. — Простите! — с нотками паники. — Мне стоит тоже раздеться, да? Это же совсем нечестно, что Вы… П-почему Вы смеётесь?! [потому что только pain makes you feel alive…] Хохот Винсента этого, наверное, слышно во всех уголках мира. А он просто не может не. Искренне от смеха плачет и даже сигаретой обжигается. — Мне хватит и просто твоего имени, малыш. — как-то слишком мягко и с осознанием, что нельзя. Нельзя испортить это чудо своими прикосновениями грязными и мыслями тёмными. — Ч-что? — неуверенно шаг вперёд делает, рассматривая лишь Винсента лицо. Оно, наверное, у него красивое. Многим же нравится. — Я…Чонгук… — Чоооонгук? — всё внутри ликует. — Чон… Чонгук, первый курс, журфак. — скороговоркой. — Приятно познакомиться… Винсент? Ах, Чонгуки, даже не представляешь, насколько приятно. [или всё же made?] — Прошу прощения, но могу ли я… руки помыть? — одними губами и совсем робко, будто что-то запретное просит. Винсент же лишь бровь удивлённо поднимает: — Ты это у меня спрашиваешь или у духа ванной? Если второго боишься, тогда не беспокойся — я защищу. — С-спасибо? — очаровательно румянцем ещё сильнее покрываясь, спиной к Винсенту поворачивается и сразу же над раковиной нагибается, чтоб лицо ополоснуть. Хрупкий, но одновременно сильный в движении каждом. Осторожно мыло нюхает и тыкает пальцами, будто играет. Но почему-то неловко взглядами с Винсентом в зеркале встречается и едва слышно: — П-простите меня, пожалуйста, но… я просто смотреть больше не могу… — и толстовку свою персиковую мгновением позже снимает, протягивая с искренней просьбой во взгляде. А внутри трещины ноют, а на губах сигарета горчит и сперма чужая неприятным напоминанием въелась под кожу прямо в кости. [да, это снова я, тот самый, что сладкое ненавидит] — Я тебе кажусь отвратительным, да? — с печальной ухмылкой. — Грязный, мерзкий и больной извращенец, думаешь, да? — О чём Вы?! — с какой-то странной болью в глазах цвета морского. — Вы же простудитесь! Сколько уже так сидите и даже не подумали о… А Винсента на части, нет, частички рвёт. Под лёгкие бьёт заботой этого солнца, чьи щеки румяные всё сильнее ощущать под губами своими хочется. — Вы совсем не отвратительный, — тихо шепчет, влажными ладонями прикасаясь к Винсента лицу и ручьи слёз жалких стирая. — не грязный, а если всё же да, то я помогу Вам помыться, согласны? И не мерзкий Вы совсем, о чём Вы только думаете, Винсент? И тем более не больной извр… Винсент? А Винсент, человек сломанный и одинокий, что объятья всю свою жизнь презирал, цветок этот солнечный в руках опороченных с трепетом нежно-нежно сжимает. И шепчет едва слышно: —…половой акт, совокупление, коитус… Шепчет, шепчет и плачет. —…прелюбодеяние, слияние тел, спаривание… И дышит, дышит, дышит порошком стиральным, соком апельсиновым и приятным одеколоном мужским. Блаженство. —…сношение, соитие…секс… Дышать почему-то теперь хочется только в тёплых объятьях Чон Чонгука. Ощущать осторожные касания его пальцев в своих волосах и чувствовать, чувствовать, чувствовать. —…любовь… На полу тлеет сигарета. В ушах стучит дождём собственное сердце, а Винсента больше нет. Только Чон солнечный лучик Чонгук, чьё тепло душу почти что мёртвую согрело. [тот самый чертовски alone, слышишь?] — Винсент? — мягким шёпотом. Неуверенно, но с каплей волшебства. — Пожалуйста, оденьтесь… Холодно же… — Ты теплее любой одежды, — искренне, но хрипло — последствия истерики крохотной. — жаль, что не могу тебя обнимать постоянно. — Если… — с какой-то странной интонацией, что Винсент даже голову отрывает от Чонгука живота. — Вы помоетесь… Оденетесь наконец в теплую одежду… И покушаете, тогда… — Тогда? — спрашивает, хоть ответ почему-то уже знает. Но не верит. — Тогда я позволю Вам обнимать себя, но… — Чонгук улыбается, а улыбка его ещё ярче, чем глаза цвета морского. Винсент только и может, что залипнуть. — только после того, как назовёте свое настоящее имя, хорошо? [тот самый, что broken and lost] — Ким Тэхён, — даже не задумываясь, что Чонгука удивляет — глаза округляет. Но удивляет приятно. — Приятно познакомиться, Ким Тэхён, — ярким лучом прямо в сердце. Невероятный. Не представляет даже и близко, насколько приятно. А Винсент за запястье Чон Чонгука хватает и чмокает в щеку, чмокает громко и с наслаждением, ощущая сладость нежной кожи и оставляя след от помады красной прямо рядом с милым шрамиком. Он, вероятно, чертовски drunk. Чувствами, теплом солнечной души и пробуждением собственного сердца. Чонгук же очаровательно краснеет, что даже его прелестная шея начинает покрываться лепестками роз. Прелесть. [а ты…слышишь?] — Сначала душ, да? — а в глазах искры. — Значиииит…помоешь меня? Его солнце же только и может, что со смущением спрятать щёки пунцовые в ладонях и прошептать: — И Вы наконец оденетесь. Пожалуйста. О, боги, как же Ким Тэхён пьян и трезветь совсем желания нет. Ещё бы глотков несколько сделать этого сладкого «Чон Чонгука» желает и только. [а ты — тот самый, что чертовски in love.]