Друзьям нельзя любить?

Лу совершила ошибку. Рид отталкивается ногами от сопливой земли, которая еще не успела высохнуть после недавних дождей. Детские качели со скрипом легонько поднимают ее. Вторые — занятые Йонасом — угнетающе молчат. — Ну и чего? Помолчать меня звала? Бэр сжимает по обе стороны от себя в руках ледяные металлические цепи, которые держат качели. Где-то лет десять назад они сидели так на заднем дворе интерната, а теперь… Рид даже не находит в себе сил повернуть голову на его голос. Наверняка, просто не сможет собраться, если заметит на его спокойном лице тень разочарования. — Нет, — ее глухой голос показался хилеру чересчур тихим для простой молчанки. Йонас с легким налетом волнения поднимает взгляд к затянутому небу. — Лу, говори прямо. А она и так изо дня в день, все, что не говорит, так прямо. Мартен достал — пожалуйста, Кей облажался — ради Бога, трахнуть лучшего друга — милости просим. Сказать, что это было зря — нет, это уже перебор. Рид в очередной раз вытягивает ноги, упираясь ими в землю. Вероятно, это действие приносит погибель остаткам терпения Йонаса, которое, к слову, и без того никогда не было его добродетелью. Он совершенно неожиданно для Лу — и вполне логично для себя — встает напротив нее, хватаясь уже за крепление ее качелей, не позволяя псионичке совершить новый толчок и не оставляя ей пути отхода. Лицом к лицу. И Рид понимает, почему она так боялась смотреть ему в глаза. И без того шаткая, ожившая лишь благодаря сомнениям и предубеждению уверенность в будущих словах рушится под жестоким синим взглядом. Но она уже зашла слишком далеко, чтобы теперь оправдываться простыми уловками. Псионичка знает, что не может любить его той любовью, что еще вчера ожила на губах. Это против принципов и надежды. Она не может потерять его так пошло. Он стоит чересчур близко; девушке приходится свести колени, дабы они умещались в пространство, оставленное между расставленными ногами Бэра. Лу пробивает дрожь, конечно, легче списать ее на слякоть, но, когда Рид, не справившись с наступающей на выдержку истерикой, упирается лбом в грудь хилера, сложно поверить уже во что бы то ни было. — Йонас, давай забудем вчерашний день. Его не было. Просто… сон, — она выдыхает последнее слово, опуская глаза, когда замечает леденеющий призрак нежности во взоре друга — хотя, какой, блять, друг будет так талантливо прогибаться под другим еще тот вопрос. Йонас шумно вдыхает через нос. Отстраняется от Рид, аккуратно надавив на плечи, и подходит к рюкзаку, оставленному на мотоцикле Лу. Он закуривает, достав пачку со дна. — Окей. Сердце псионички медлит ровно два удара, а на третий остро бьется о стенки души. С таким ответом, как казалось, смириться легче, но Лу чувствует, как горло начинает обжигать горечью. Она приоткрывает губы, чтобы непременно сказать что-то правильное, но затем смыкает их в узкую полоску, сводя брови. Ей хочется, чтобы он продолжал говорить. — Все? Он выдыхает слово вместе с дымом. А смотрит все так же. Прямо. Его глаза блестят, и Рид не может понять, почему на его ровных губах отпечатался тлеющий след улыбки. — Да. — Она растирает лицо поледеневшими ладонями, не в силах выдерживать происходящее. Теперь в горле стоят слезы, — Не совсем. Почему? Почему он не спрашивает? Почему он принимает? Почему, если вчера, он был так нежен? Был ли? А она? Ему все равно? Да? Да. А ей? Просто показалось. Показалось? Бэр всматривается в светлую макушку опущенной головы подруги, которую сегодняшним утром ласково целовал. Лу почему-то всю жизнь была уверена, что по-настоящему влюбляются только в тех, с кем быть никак не получится. Любовь не терпит скуки так же, как умиротворенность страсти. А вот человек слишком любит себя, дабы не скорбеть по любимому. Так интереснее, да и самопожертвование еще в доштормовых книгах описывается, как один из важнейших столпов любви. Именно поэтому осознание чувства к Йонасу пришло сложно. Ибо, как Рид казалось, оно не могло возникнуть на ровном месте. Так не бывает. Просто наваждение, только отблеск настоящего — это идеально вставало в строку, знаменующую горячий трепет, который побуждал Лу желать и вожделеть. И все это правда. Все так, но эта ебаная правда никому не сдалась, поэтому и вдребезги разбилась о взаимность. Вчерашний день венчал бесконечную глупость Лу. Девушка так наивно пыталась уверовать в то, что изначально было соткано стеклянными нитями лжи. Жгучие поцелуи стерли любые сожаления. Но, как оказалось, лишь на время. — Лу, ты взрослая девочка, я не буду говорить тебе, как будет лучше, — стряхивая последний пепел с сигареты, хилер откидывает ее. Рид вздрагивает от его голоса. Она не знает, за что зацепиться, чтобы остановиться на мгновение, сделать вдох и понять, что правда на ее стороне. Девушка не чувствует землю под ногами, хотя упирается в нее. Йонас, подойдя вновь ближе и прихватив рюкзак, несвойственным ему жестом, проводит по щеке Лу большим пальцем, держа всю остальную ладонь тыльной стороной к ее лицу. Рид кажется, что он будто бы растер слезу, хотя глаза колет от сухости. Она не разбирает действий, так что ни что в ней не отзывается на касание друга. Тоска рвется из убитого разбитой привязанностью сердца. — Я не знаю. — Чего ты не знаешь? — он говорит как с ребенком, мягко улыбаясь. Она, не сумев найти ответ, медленно мотает головой. Йонас слишком циничен, чтобы теперь жалеть. Он знает ее, а еще он знает, что переубедить не выйдет. А ей почему-то отчаянно хочется, чтобы он попробовал. — Я думала, это будет легче, — она молит свою выдержку взглянуть на него, и у нее выходит поднять глаза к его лицу, — но сейчас… Голос ломается, и чтобы не дать глухому рыданию вырваться из трепещущей груди, Рид замолкает, больно закусив губу, и, словно обжегшись, вновь отворачивается. — А сейчас что? Меня увидела? Йонас читает ее, будто у Кея понабрался. Он все еще говорит с ней чересчур мягко, как не позволял никогда до этого, а Лу все еще не достает сил произнести хотя бы звук, так что она просто угукает. Губы искажает улыбка, предваряющая истерику. — Забей. Оно не стоит того. Наверное, он прав. Или она хочет слышать это. — Сука. Рид дает себе мгновение, чтобы прийти в себя, ведь ее боль вызвана лишь тем, что позволила сердцу поверить в то, что оно правда любит. Это нормально, такое бывает, им будет, правда будет лучше друг без друга. Иногда важно принимать решения ради будущего себя, причиняя боль настоящему. Лу кажется, что она успокоилась, когда Бэр закуривает вторую сигарету, и где-то на самом дне сознания девушки верещит воспоминание о том, что месяц назад он бросил курить. Новая ложь ломается быстрее старой. Псионичка не успевает собрать воедино оставшиеся крупицы сознания, когда Йонас надевает лямку рюкзака. Он скомкано обнимает девушку, и все, что она успевает сделать, так это обхватить его двумя руками как можно крепче. Уткнувшись носом в его плечо, все еще ощущая его рядом, она позволяет себе судорожно выдохнуть. — Я сам дойду, Лу. Он расцепляет объятие, пока не принимая осознание, что именно такое — в последний раз, и, кивнув, уходит. Его походка дышит спокойствием. Лу остается одна, как и хотела. Дышать легче не стало — напротив, легкие сковывает. Она берет в руки телефон и набирает Кея. Что-то не сходится. Не может быть, чтобы решение, принятое на благо дружбы приносит такие болезненные последствия. Она боялась предпринять даже попытку узнать верный ответ, но теперь, скорбь по разбитому чувству топит страх. Стоун подходит почти сразу. Чувствует. — Лу? — обеспокоен. — Не перебивай меня сейчас, пожалуйста, — она делает паузу, которая сочетает в себе бесконечное число вопросов и сомнений — Кей, эмпаты ведь чувствуют, когда человек влюблен? Она слышит странный выход в трубке. — Это не так просто, ты же понимаешь, что это не одно чувство? Я не могу просто… У нее совсем нет времени — Рид перебивает напарника, словно на исходе последние минуты ее спокойной жизни. — Кей, да или нет? Мне похуй на... — Да. Она затихает всего на мгновение. — И что?.. Ты случайно не почувствовал что-то у меня? — Да, Лу. Почувствовал. Псионичка бросает трубку. Лу совершила ошибку.