Проклятья узы нерушимы

Его ненависть была густой, словно патока. Разливаясь веками по венам, она заполняла его изнутри, вытесняя все прочие чувства. Далеко в невосполнимом прошлом остались ярость и злость, отчаяние и мольбы, осознание и отказ примиряться с лживой, уготованной не ему судьбе. Его ненависть была горькой на вкус. Словно изливавшийся изнутри яд, она оседала на языке, напрочь перебивая все прочие ощущения, вытесняя их одно за одним, пока вся еда не стала казаться гнилой и прогорклой. И всё же он проталкивал пищу в горло, каждым кусочком напоминая себе: это всё ради мести. Его ненависть была липкой на ощупь, завлекающей в свои сети — и не отпускающей уже никогда. Заполнив всю его душу до самого дна, она, порождение его собственного разума, казалось, иногда брала над ним верх, управляя его движениями, направляя его руку, подгадывая нужный момент. Но его это не волновало до тех пор, пока они были заодно — до тех пор, пока его пальцы не сжали околевшую плоть, а чужие горячие слёзы не опали увядшими лепестками безвозвратно утерянных дней. Когда Мин И, Хэ Сюань, Черновод слились воедино и стали одним, наконец, человеком, а цель, так долго и упорно преследуемая годами трудов и лишений, предстала перед ним, достигнутая окончательно и бесповоротно… Какой стала его ненависть в тот момент? В какие цвета окрасились узы того проклятья, что связывали их столько веков? Осталась ли под этими проклятыми Небесами у него вообще хоть какая-то связь, кроме этой? Так долго пробыв демоном, привыкнув жить лишь одним чувством, он, казалось, был оглушён, когда занавес этого спектакля неожиданно опустился. Всё, что ему осталось — это огромный долг перед Собирателем Цветов и гулкая пустота сознания при попытках представить себе своё будущее. Но самым ужасным был неотступно следовавший за ним облик то ли мужчины, то ли женщины с оглушительно звонким смехом и глазами столь яркими, что ослепляли одной только попыткой в них заглянуть. Этого облика не должно было быть. Этот облик остался позади, растоптанный его сапогами, смешанный с грязью, преданный забвенью. Этот облик по-прежнему причинял ему боль. И потому он без раздумий сжал веер в ладони, стоило ему услышать: «Идём». Прикрываясь обязательствами и нуждой отдать долг, Хэ Сюань изо всех сил делал вид, что ему безразличен тот, из-за кого он за считанные мгновения пересёк сотни ли, без конца высматривая в грязной и немытой толпе отголоски одному лишь ему ведомого образа. Годами лелеемая ненависть никуда не делась. И мрачное желание раздавить, искалечить, причинить боль никуда не ушло. Но вкладывая веер в доверчиво протянутую руку… Что именно он желал увидеть, заглядывая в это до отвращения знакомое лицо? Страх? Отчаяние? Мольбу? Черновод и сам не знал, однако всё равно увидел не то, чего хотел — лишь спокойствие и уверенность в собственной необходимости не смотря ни на что. Свет, должностный угаснуть, лишь разгорался ярче, со всех сторон подпираемый лишениями и бедами. Но вместо злости мужчина испытывал странное зловещее удовлетворение от этого, словно бы его радовала непоколебимость отпечатавшегося в памяти облика. В его густую, застоявшуюся ненависть неожиданно примешалось новое чувство — и Черновод не спешил давать ему имя. Спешка вообще была ему несвойственна. Потому, почувствовав это странное изменение, словно раскалённая заноза вошедшее в сердце, он облачился в новый облик и по-охотничьи осторожно принялся наблюдать. Повелитель Ветров… Нет, теперь вернее было называть его просто Ши Цинсюань. Этот лишившийся покровительства Небес мальчишка, позабытый всеми его бывшими приятелями едва силы покинули его, теперь скорее напоминал выброшенного на улицу пса. Без конца вспоминая свой утерянный статус, словно бы это могло что-то изменить, он ползал в грязи, подобно червяку, и радовался каждой подачке проходящих мимо смертных. «Как отвратительно». Жестокая улыбка сама собой появлялась на устах от этого зрелища. Мерзко, гадко, тошнотворно — Хэ Сюаня буквально выворачивало от одного взгляда на то, как низко пал этот некогда сиятельный человек. Но… Было ли ему этого достаточно? Хотя он уже смешал Ши Цинсюаня с грязью, отчего-то одного наблюдения за его жалкими потугами выжить казалось недостаточно. Привычка постоянно наблюдать его рядом с собой обернулась для Черновода непреодолимым желанием продолжать и дальше вмешиваться в его и без того разрушенную жизнь. Впрочем, почему бы и нет? За столько лет не узнав в своём «друге» Непревзойдённого и даже не заметив подмены одного человека на другого, этот глупец не сумеет увидеть его сквозь иллюзию и теперь. Так отчего же он не может ещё немного отравить существование тому, кто, присвоив себе чужое счастье, так долго топтался у него по голове? Медная монетка, блеснув на солнце, со звоном упала в деревянную миску. Уловивший этот звук Ши Цинсюань тут же вскинул голову, но широкая улыбка, застыв на его лице, не дала сорваться в воздух ни слову. Необычайно серьёзный взгляд — такой, каким мужчина глядел на него считанные разы — пригвоздил Черновода к месту. Куда подевались все подобострастные слова благодарности, которыми этот бродяжка так щедро осыпал каждого, подбросившего монетку в расколотую тару? Откуда взялось это искажённое ощущение неправильности происходящего, будто сделанный им только что шаг был совершён наперекор течению давно уж сбившейся с пути судьбы? Не желая уступать странному чувству, мужчина разомкнул уста и выплюнул три слова: — Проклятья узы нерушимы. — Но узы, что единожды связали, однажды могут обернуться новой связью. Ресницы Хэ Сюаня удивлённо дрогнули. Он… его узнал? — Ахах, вы выглядите так мрачно, словно у вас только вчера скончалась невеста. Если господин желает излить душу, то этот ничтожный с радостью составит ему… Эй! Господин, вы куда?! Но раздававшиеся в спину крики утонули в безмолвии чёрной фигуры, уже исчезнувшей в толпе.

***

Этот бесстыдный, невежественный, вечно сующий свой нос куда не надо глупец! Подперев щёку рукой, Черновод раздражённо толкал пальцем по столу сломанный веер, на белой бумаге которого ещё можно было угадать иероглиф «Ветер». Как он посмел ввести его в заблуждение своими словами? На мгновение — всего на одно! — ему и впрямь показалось, будто лишившийся всех своих сил Ши Цинсюань сумел увидеть сквозь его иллюзию. Но это, конечно же, было невозможно, и тот пронзительный взгляд являлся не более, чем отголоском его собственных воспоминаний о Повелителе Ветров. Таким же далёким и пугающе близким, как и отпечатавшийся в памяти облик, до сих пор терзающий эту тёмную, лишённую светлых чувств душу. Устав от своего бессмысленного занятия, мужчина улёгся на стол и вздохнул, исподлобья разглядывая рукоять веера. «Проклятья узы нерушимы». «Но узы, что единожды связали, однажды могут обернуться новой связью». Тогда… какие узы ныне связывали их?