mental health.

Джисон считает себя эгоистом. Не так давно, всего пару-тройку месяцев, но для того, кого всегда воспринимали как отзывчивого и слегка по-доброму наивного паренька — это действительно тяжело. Джисон корит себя за все качества, что его мама так старалась воспитать в нем с самого раннего детства. Корит за одолженную плачущему в песочнице мальчику машинку, корит заступничество за ребенка из неблагополучной семьи перед школьными учителями, корит за то тихое молчание напополам с пьяной незнакомкой на балконе. Он корит себя за то, что все знакомые считают его очень эмпатичным парнем, который пусть и не поможет советом, но всегда готов разделить с тобой и горе, и радость. Джисон, скрипя зубами, помогает всем в основном потому, что отчаяние окружающих отдается в нем самом дикой грустью и печалью, от которой невозможно избавиться порой неделями, даже если для самого человека, пославшего ему эту эмоцию, все проходит спустя несколько секунд. С чужой радостью все так же сложно, но минутная дрожь и пробирающая до костей эйфория от выброса эндорфина явно привлекает Джисона сильнее. Самой сложной эмоцией на данный момент является возбуждение. Радость отдается дрожью, грусть — желанием тут же разрыдаться, гнев — покалывающим жжением на кончиках пальцев и силой в ногах, а вот возбуждение — мгновенной и естественной реакцией организма. Которая подпитывается его дико выросшим в подростковом возрасте либидо. Джисон перестает ходить на вечеринки в кампусе и за его пределами. Он избегает вечно закрытых пустующих кабинетов на самом высоком этаже универа, точно зная, что там творят порой студенты с доступом к ключам. Джисон дёргается в панике от двери учительской, когда подходит к ней на обеденном перерыве и его внутренности скручивает от резкой волны возбуждения. Даже неумело замаскированная дрочка его соседа по комнате на тускло горящий экран телефона, заставляла парня скручиваться в такие узлы на своей кровати, что все о чем он мог думать — это поскорее выброситься из окна, лишь бы не чувствовать этого болезненного ощущения. Когда группе Джисона сообщают о том, что преподавателя — строгую и брюзжащую тетку, которая отвела у них только две пары и уже успела всех задолбать, — будет заменять аспирант, Хан понимает, что эту лекцию он переживет с трудом. Все аспиранты на их факультете горячи до чертиков, даже когда выбираются из своих лабораторий впервые за два дня к автомату с кофе. Джисон знаком с одним из них — Чаном, через общего знакомого. Он уверен, что если их новый учитель хоть в половину так же крут, то от пошлых флюидов женской половины аудитории Хан будет отбиваться ещё минимум полгода. В роковой день знакомства с новым преподавателем едва успевший к началу занятия Хан с неудовольствием понимает, что задние парты уже заняты и переместиться туда он не успеет. Волнение однокурсников отдается в нем жаром и дрожащими коленями, которые то и дело норовят больно удариться друг о друга. Джисон спешит занять место впереди аудитории, пристраиваясь рядом с отличницами, а не отличниками, просто потому что от них банально лучше пахнет. Девушка рядом лишь бросает на него и его подрагивающие колени взгляд и Хан чувствует отголосок чужого раздражения, который вызывает в нем прилив пассивной агрессии. Он уже как пять месяцев получил свой Навык, но с блоками все ещё очень трудно справиться, как и всем тем, кому фортуна подбросила ментальные способности. Джисон старается, правда старается, сохранить приемлемый внешний вид, когда в аудиторию заходит их новый учитель. Но его практически накрывает эмоциями окружающих. Интерес и ожидание быстро сменяются чем-то грязным, что отдается в Джисоне сухостью во рту и затуманенным взглядом, который он даже не может толком сфокусировать. Даже девушка рядом вместо волнения испытывает настолько явный интерес, что всю первую лекцию парень пытается скрыть стояк за полами оверсайз толстовки. Тяжело, так тяжело совладать с эмоциями окружающих его людей. Еще тяжелее не дать слабину, не согнуться над партой в приступе болезненного возбуждения, чтобы не дай бог учитель не заметил и не отправил его в медпункт. Что он скажет медсестре, как будет оправдываться? Дойдёт ли вообще до него или свернёт в ближайший туалет, чтобы на скорую руку подрочить и потом весь день чувствовать себя грязным и мерзким. Было бы не так обидно, если бы это было хотя бы его возбуждением, а ведь он даже учителя толком не увидел и не успел разглядеть. Хан срывается с места как только звенит звонок, не записав домашнее задание. К черту, он даже не знает о чем говорили на лекции. Переживет, нагонит потом самостоятельно.       *&* Но спустя ещё одну лекцию проблема встает настолько остро, что Джисону даже шутить над игрой слов не хочется. Он отказывается от любого взаимодействия с миром на всю последующую неделю, чтобы потренироваться выставлять блоки. И подумать только, учитель отвел у них всего пару лекций, а у всех студентов продолжается групповое помешательство настолько сильное, что Джисону приходится пропускать еще и занятия, следующие за парой с этим аспирантом. Пышущие гормонами студенты явно в восторге от замены, а вот Хан молится, чтобы старая карга вернулась как можно скорее. К дальнейшим парам Джисон готовится самостоятельно по списанным у друзей конспектам. К концу бессонной ночи полной зубрежки заумных терминов, что никак не хотят складываться в его голове в осмысленные предложения, ему даже кажется, что он сможет отвечать на вопросы учителя. Но выходит иначе. Всю первую половину лекции Хан сконцентрирован только на создании стены между собой и эмоциями окружающих людей. Удаётся и правда неплохо. Нелепые, на первый взгляд, тренинги с ютюба действительно помогают. Джисон даже пытается открыть тетрадь и начать вести нормальный конспект хоть с середины, но его пихают сзади, чтобы он наклонился и дал посмотреть на доску. И все летит по пизде. Возбуждение в воздухе почти ощутимо колет его кожу, кровь отливает от головы с такой скоростью, что Джисон рискует потерять сознание. Он старается сконцентрироваться, но лишь сильнее закапывает себя. Чертовски трудно усидеть на месте и успокоиться. Крутит. Все его внутренности скручивает в узел, он тихо ахает и падает головой на парту, прикрывая глаза. Слышится негромкий шум, возбуждение, набатом пульсирующее в его голове, на секунду сменяется раздражением. И затем все по новой. Напряжение внутри уменьшается ровно настолько, чтобы из болезненного стать настолько сладким и тянущим, что хочется застонать, лишь бы дать этим переполняющим чувствам выход наружу. Во рту скапливается слюна, которую кажется нужно глотать, но так тяжело сфокусироваться даже на таких простых вещах. Хочется, хочется, хочется. До зуда хочется прикоснуться к себе. Чтобы кто-то прикоснулся к нему. Джисон с силой поднимает взгляд на доску, видит размытую фигуру аспиранта и старается сосредоточиться на нем, а не на окружающих, но как же тяжело просто сидеть. Хочется засунуть руку прямо под резинку спортивных штанов и с силой сжать свой член, чтобы хоть через боль отрезвить себя. Но нельзя. Он сидит слишком близко к доске, чтобы студенты сверху не заметили его движений, как и сам учитель. Какое же блядство. Он вновь приходит в себя лишь к концу пары, но и это кажется ему большим успехом по сравнению с тем как он мучился раньше. Джисон задерживается на своем месте ровно настолько, чтобы прийти в себя окончательно, но при этом не привлечь слишком много внимания учителя. Ох, наверное, ему хоть стоит узнать как зовут причину его еженедельных пыток. Хан наводит справки и в кратчайшие сроки узнает о их преподавателе практически все. Ли Минхо, последний курс, любимец всех учителей и краш всех первокурсниц и нескольких первокурсников. И если судить по фото на страничке студсовета их универа, то вовсе не без причины. Личная страничка в инсте находится так же быстро, но не даёт никакой новой информации. Пару фото котов, о которых Джисон узнал еще от однокурсников, несколько общих фото с другими аспирантами (о, черт, Чан, почему ты никогда не говорил, что у тебя есть настолько горячий друг?) и целая дюжина селфи в нелепых позах. Образ, сложившийся в голове Джисона, никак не вяжется с тем почему этот Ли Минхо вызывает такую бурную реакцию у его однокурсников во время лекций. Джисон рассматривает фотографии в профиле с еще большим интересом, пытаясь докопаться до сути. Он очаровывается внешней оболочкой, сам себя обвиняя в том, что ничем не отличается от нерадивых сверстников, что так же попались на крючок привлекательности учителя. Хан, в очередной раз за время подготовки домашнего задания, отвлекается на страничку Минхо, листая её чуть ли не до самого конца. Он цепляется взглядом за одно из фото и закусывает губу, пытаясь сдержать себя, когда видит подпись из трех сердечек цвета би-флага под публикацией двухлетней давности. Джисон приходит в иррациональный восторг и откидывает телефон на кровать, смущаясь своей реакции слишком уж сильно.       *&* На следующем занятии, к которому Джисон вновь готовился самостоятельно, он уже в силах сосредоточиться на том, что говорит учитель. И это чертовски плохо. Голос у Минхо мягкий, словно мурчащий и слегка насмешливый. Он вкладывает в голос достаточно силы, чтобы его смогли услышать на самых дальних партах и удержать внимание всех в аудитории, но при этом спокойные интонации помогают расслабиться и не находиться в постоянном напряжении и ожидании крика. Джисон сыпется самостоятельно, без возбуждения других. Его мысли путаются и отказываются принимать участие в какой-либо реакции на мир, если это не слюноотделение. Как такая красивая обёртка может скрывать за собой еще и настолько приятное послевкусие? Как смеет на этой планете существовать кто-то настолько идеальный, с такими идеальными чертами лица, таким идеальным голосом и поставленной манерой речи? Джисон ловит взгляд аспиранта, думает о том, что на самом деле, даже не знает его настоящего, а следом о том, как бы этот шикарный голос стонал. Его клинит. Он не может отделаться от этих мыслей всю пару. Если просто представить как красиво будет звучать этот голос, с придыханием постанывающий имя Джисона, то можно умереть прямо сейчас и умереть счастливым. Джисон закапывает себя в могилу самостоятельно. Его гиперчувствительность разносится по телу стайками мурашек, а мозг подкидывает все новые и новые картинки и звуки. Если бы существовала машина, что может воспроизводить мысли в виде картинок, то на листе с результатами Джисона была бы заготовка к третьесортной хентайной манхве, полностью заполненной пошлыми «хлюп», «толк» и «а-ах». Когда звенит звонок, Джисон убегает так же быстро, как и в прошлые разы.       *&* Все следующие лекции просто становятся подпиткой для беснующегося либидо Джисона. Он готов записывать все свои грязные фантазии в тетрадь, чтобы затем продать её в качестве восемнадцать плюс романа. Бестселлер Нью-Йорк Таймс, новые пятьдесят оттенков серого, многотысячные тиражи и один автор, который погиб от спермотоксикоза в свои лучшие годы. Джисон готов задушить себя своими же руками, чтобы больше не страдать. Но лучше бы это были руки Минхо, не так ли? Хан стонет от своих мыслей и на всякий случай прикрывает рот рукой, пока вторая сползает вниз. Дрочить на своего преподавателя — верх аморальности, но Джисон за эти несколько месяцев уже смирился с тем, что его тщательно вылизанный образ пай-мальчика просто не может существовать в одной реальности с Ли Минхо. Он закрывает глаза, подставляя лицо под струи теплого душа и вспоминает каждую свою грешную фантазию, погружаясь в этот пиздец все сильнее. Минхо закатывает рукава рубашки, чтобы не умереть от жары в душной аудитории. Джисон в это время умирает от мыслей о том как бы хорошо эти руки смотрелись на его бедрах. Джисон бы оседлал его и с каждым движением стонал бы так громко, что Минхо пришлось одной из рук закрыть его рот, пока вторая помогала бы Хану двигаться. Может быть, на бедре Джисона остались бы следы. Может быть, Минхо потом специально возвращал бы свои идеальные пальцы на то же место, чтобы никогда не дать им сойти. Минхо пальцами подзывает добровольца, чтобы тот решил задачу на доске. Джисон представляет с какими бы восхитительно влажными звуками они выходили из его задницы. В комнате бы пахло химозным ароматом клубничной смазки, немного потом и очень сильно пахло бы возбуждением. Джисон рыдал бы в подушку, умоляя перестать его дразнить, а Минхо надавливал бы на его спину, заставляя еще сильнее вжаться в бельё. Джисон бы кусал свои губы или наволочку пропитанной солью подушки, судорожно дергаясь каждый раз, когда ловкие пальцы касались нужного места. А потом он бы обессиленно соскользнул с них прямо в собственную сперму, кончив без прикосновения к своему члену. Минхо хлопает по столу, чтобы привлечь внимание расслабившейся аудитории. Джисон вздрагивает не от страха, а от прошибающего его насквозь желания почувствовать этот же хлопок своей задницей. Он не сможет нормально сесть за эту злосчастную парту, постоянно ерзая и сдерживая себя от поскуливаний. А Минхо будет прятать усмешку, и смотреть так пристально, смущая Джисона еще сильнее. Когда это неприятное жжение пройдёт, то Джисон продержится лишь пару недель, прежде чем будет умолять Минхо взять его еще грубее, чтобы снова почувствовать это. Минхо отпивает в спешке купленный кофе, когда заходит в аудиторию, оставляя на бумажном стаканчике след прозрачного и блестящего бальзама для губ. Джисон хочет узнать как этот блеск будет смотреться на его члене. Может быть, однажды он уговорит Минхо купить самую дешёвую красную помаду и заставит его пометить всего себя следами. Неровные алые полукольца будут обрамлять каждый сантиметр его возбужденного члена, пока Джисон будет стонать и просить не останавливаться ни на секунду, прежде чем поверх размазанной помады на идеальные губы Минхо попадет его белесая сперма. Минхо опирается бедрами о крепкий учительский стол, рассказывая новый материал. Джисон видит перед своими глазами как его в этот стол втрахивают так, что безвольное тело скользит по глянцевой поверхности. На груди останутся следы от трения, а ноги потом не будут держать его, подрагивая над полом всего в паре сантиметров. Он бы сначала, конечно, старался стоять на носочках, но Минхо явно будет знать как сделать так, чтобы Джисон забылся достаточно и потерял контроль над своим телом. Джисон бы хныкал от чрезмерной стимуляции, пока Минхо фотографировал бы его покрасневшую и растраханную дырку с тонкой струйкой спермы, на фоне стен ненавистного всем студентам кабинета. Джисон прикусывает свое запястье, когда кончает оглушительно сильно в собственный кулак. Перед глазами все еще стенка душевой кабины, а сверху льется горячая вода, которая просто не в силах смыть весь тот стыд, который испытывает Хан.       *&* Минхо дает им контрольную в конце одной из лекций и, весело посмеиваясь, сообщает о том, что списать ни у кого не выйдет. Джисон не волнуется. Из-за своих фантазий приходится догонять материал дома, а там в отдельной комнате, за толстыми стенами все усваивается в тысячи раз легче. — Я знаю, что многие из вас все равно попытаются списать, поэтому сразу скажу, что мой Навык — телепатия, так что вам лучше не рисковать. Джисон вскидывает голову так резко, что слышит как хрустит его шея. Он видит, что Минхо продолжает говорить и при этом пристально смотрит ему в глаза. Именно ему. Джисон хочет упасть так далеко под землю как только может, когда понимает, что Минхо знает как минимум о половине его грязных фантазий. Если только предположить, что он слышал их все, то можно прямо сейчас скатиться по длинному шесту прямо на колени Сатане в самую глубокую точку Ада и только надеяться на то, что Минхо не придет мстить ему. Хан понимает, что облажался так сильно как никогда в жизни, когда Ли проходится языком по своим губам и насмешливо вздергивает бровь. А на это что придумаешь? И хоть Джисон дёргается, когда слышит такой знакомый голос в своей голове, против его воли на свет рождается очередная зарисовка к его великому порно-роману. Но Минхо лишь хищно усмехается и кивает, словно обещая, что постарается её воплотить. Он этому студенту в двукратном размере вернет все его фантазии, что отвлекали его от работы весь этот месяц.