Парадигма

— Ну и что происходит? Хенджин смотрит прямо на Феликса. Феликс — куда угодно, только не на Хенджина: — Ничего. Ничего особенного. — Мы почти не общаемся, — Хенджин поднимает бровь, и Феликс, видит Бог, до этого момента понятия не имел, что Хенджин вообще так может. — И ты, — он театрально указывает на Феликса пальцем. — Меня избегаешь. — Ты не прав, — говорит Феликс первое, что приходит в голову. — Я вовсе тебя не избегаю. Хенджин наклоняет голову и обволакивает его своим самым осуждающим взглядом: — Я тебе не верю. Феликс открывает рот, чтобы заявить, что, вообще-то, Хенджин не обязан ему верить, но вовремя затыкается. Портить и так держащиеся на соплях дружеские отношения не хочется. Феликс вообще не знает, сколько еще эти «дружеские отношения» продлятся и кто сдастся первым. Пока что, идя в нападение, сдается только Хенджин. — Просто я боюсь, что не удержусь и упаду тебе на руки прямо во время интервью, — шутит Феликс, и в каждой шутке есть доля правды. — Не обижайся. — Я не обижаюсь, — теперь идиота из себя строит Хенджин. — Просто хочу знать, что делаю не так. Феликс вздыхает: он безнадежен. Оба они, в целом, совершенно точно безнадежны. — Ты ничего не делаешь не так, — он берет Хенджина за руку, и действие это отзывается приятным теплом где-то у солнечного сплетения. — Просто я дурак. — Я знаю, что надо сделать паузу на публике, бла-бла-бла, — Хенджин делает ладонью говорящую утку и закатывает глаза. — Но игнорировать меня за сценой — это слишком жестоко. Такое не прощают. Феликс переступает через собственноручно поставленные рамки приличия и по-кошачьи ластится к его руке. Застывший Хенджин наблюдает за ним огромными круглыми глазами, и Феликс сам удивляется своему на людей влиянию. Чтобы как-то скрасить беседу, он молит о прощении в тыльную сторону чужой ладони, и Хенджин спустя тридцать секунд определенно готов простить даже собственное убийство. Сцена эта со стороны, Феликс уверен, кажется немного извращенно-порнографической, но предпочитает этот факт проигнорировать. Никогда не обращай внимания на то, что может оторвать тебя от Хенджина — на самом деле офигенный девиз. — Ты вечно так, — Хенджин еще находит в себе силы на здравомыслие. — Вместо разговоров такое начинается. — Какое? — Феликс, как истинный джентльмен, касается губами тыльной стороны ладони, словно Хенджин — принцесса из старой сказки. Хенджин смотрит на него осуждающе, но руку не убирает, позволяя Феликсу языком исследовать собственные костяшки. Тот даже взгляда больше не поднимает, полностью увлеченный своим занятием, только ждет ответа на вопрос. Вместо ответа — тишина. — Так какое «такое»? — Феликс наконец отпускает чужую руку, и та безжизненно падает вниз — ударяется о бедро. Хенджин ее даже не замечает. — Обнимашки, — он надувается (даже, кажется, действительно обиженно). — И очень явные попытки уйти от беседы. Феликс про себя вздыхает. С Хенджином не то что сложно, с ним особенно сложно, потому что Хенджин — это Хенджин, который, и от себя это скрывать совершенно бесполезно, Феликсу нравится. И единственное, чего Феликсу совершенно точно следует избежать — дать Хенджину это понять. Потому что он Хенджину тоже нравится, это очевидно, но сделать с этим им все равно ничего нельзя, и куда менее неприятно жить с еще теплящейся надеждой, что кому-то просто на тебя насрать, чем с вечным «намнедаютбытьвместе» раздражением, и вообще все сложно и запутанно. — Ладно, во-первых, я тебя не избегаю, — врет он абсолютно безнаказанно и почти профессионально. — Просто так вышло. Высокая занятость, плотное расписание, гибкий… э… график? — Ты издеваешься? — Хенджин готов одновременно заржать и убить его на месте. Собственное состояние Феликс видит как будто со стороны: он висит на лиане, как обезьяна, и все, что удерживает лиану в висящем еще состоянии — тоненькая ниточка. И ниточка вот-вот порвется. — Я пытаюсь удержать нас обоих от того, о чем мы потом будем жалеть, — Феликс решает оперировать фактами. И подчеркивает, будто именно это и должно убедить Хенджина заткнуться. — Оба. Хенджин смотрит на него и опять поднимает долбанную бровь: — А без очевидного «отъебись» поведения нельзя было? Бах! Феликс падает на землю вместе с лианой (и, между прочим, это довольно больно). — В последнее время у меня ощущение, что ты вообще везде. Куда бы я ни пошел — везде ты. Ты, ты, ты. И это мешает мне нормально функционировать, мешает сосредоточиться, и ты прекрасно знаешь, почему. Но продолжаешь приставать ко мне с вопросами, на которые ответ один и вполне очевидный. — Ты что несешь? — Хенджин выглядит запутанным и очень обиженным. — Феликс, у тебя на фоне стресса крышак поехал? Крышак у Феликса едет, но не на фоне стресса, а на фоне ошарашено застывшего посреди коридора Хенджина, не успевшего понять даже, что произошло, не то что ответить на короткий колючий поцелуй. И Феликс исчезает прежде, чем в Хенджине проклюнется осознание. *** К стенке его припирают, естественно, примерно через полчаса, и получаса Феликсу хватает, чтобы целиком и полностью увериться в собственном идиотизме. Они стоят и пялятся друг на друга в кабинке, под журчание воды в бачке, и ситуация почти комичная. — Я… — Хренушки, — говорит Хенджин и незаметно оказывается очень близко. — Ты и так уже наговорил. — Я собирался извиниться, — врет Феликс. — Да ты что? — Хенджин, кажется, научился передвигаться со сверхзвуковой скоростью. — Честное слово. Хенджин, решивший, очевидно, что слушать Феликса — для здоровья вредно в целом, возвращает ему поцелуй, и это так внезапно, что у Феликса спирает то, что обычно называется дыханием (в его случае — некое абстрактное понятие). Он мигом вцепляется в Хенджина всеми доступными конечностями, как очень голодная пиявка, и решает, что в жизни его не отпустит. Никогда. Никуда. Пусть их хоть повесят на фанатском осуждении. Они целуются в кабинке, с открытой настежь дверью, и Феликс, кусающий Хенджина за нижнюю губу, пытается найти для себя прошлого хотя бы одну причину избегать происходящего. Причина одна — здравый смысл, и он немедленно запихивает ее в самую… в самое дальнее место. В задницу. — И зачем был спектакль? — Хенджин аккуратно целует его за ухом. — Чего ты от меня хотел? Морального унижения? — Я хотел, чтобы мы были только друзьями, — Феликс от удовольствия прикрывает глаза. — Во имя морали и правил агентства. — Как-то у нас не очень получилось, — хмыкает Хенджин ему в шею. — Хочешь — можем быть друзьями с привилегиями. — Поздняк метаться, — ладонь Феликса аккуратно ползает по чужой спине. — Теперь мы парочка. Мерзкая и слюнявая. Как Минхо с Джисоном. — Мы не настолько погрязли в разврате, — Хенджин закатывает глаза. — Этих двоих я вообще бояться начинаю. — Я был бы не против погрязнуть в разврате, — Феликс задумчиво хмурится. — И посеять страх. Хенджин очень многозначительно на него пялится.