Наследие

Нечистая Юдоль, Техас

20 марта 2027 года

      Если бы Лань Мину позволили, то он жил бы прям здесь, в конюшне, под боком у своего огромного жеребца. Тут было тепло, чисто, и Битянь щекотно фыркал прямо Лань Мину в живот. Тут пахло сеном, уютом и спокойствием — местные лошади из пород тяжеловозов были раскормленными, ленивыми и добрыми. Они фыркали, встречая Лань Мина, и он фыркал им в ответ. Но каждый вечер ему приходилось прощаться — а он ненавидел прощаться! — и возвращаться на виллу, где его уже ждал ароматный ужин и букет свежих цветов.              В доме у Дяди Не была прислуга. Это было первое, на что Лань Мин обратил внимание после переезда. Раньше, будучи в Нечистой Юдоли гостем, он не замечал ни милейшую тётеньку Иванну, что готовила и хлопотала по дому, ни целый штат садовников, холящих и лелеющих местные сады. Нет, конечно, Лань Мин понимал, что в больших домах необходимы помощники, но сам жить с ними не умел. Он то и дело предлагал помощь или пытался сделать всё сам, лишь бы никого не беспокоить — и тем самым беспокоил Дядю Не.              — А-Мин, фокусируйся на другом, — заботливо говорил он каждый раз, но Лань Мин лишь грустно вздыхал.              Он совершенно не привык к тому, что все вокруг считали его каким-то… особенным? И дело не только в прислуге, а в общем отношении всех вокруг.              Лань Мин сюда приехал официально. С налобной лентой, с громким титулом Главного Наследника Гусу Лань, в сопровождении Главы Гусу Лань, Главы Цинхэ Не и Главы Ланьлин Цзинь. Исключительно для него Чифэн-цзунь собрал группу кадетов его возраста и заложил строительство собора, названного в честь того святого, под именем которого покрестили Лань Мина в Швейцарии.              Это был его первый выход в свет, пусть и закрытый для СМИ. Здесь он был не просто мальчиком с незаурядными способностями к разрушениям, а лицом величественной организации, хранящей мир во всей стране. Лань Мин впервые почувствовал, каково это — быть узнаваемым всеми вокруг. Одна мысль о том, что его отец жил с таким бременем всю жизнь, была пугающей.              Но дело было даже не в этом. Лань Мин чувствовал, что находится на каком-то странном жизненном этапе: он выбрал Нечистую Юдоль своим новым домом, впервые примерил на себя титул и столкнулся с совершенно непривычным для себя отношением.              Он стал особенным в глазах своей семьи. Но… как будто не так, как должен быть.              «Мы оба — Главные Наследники», — сказал как-то Цзинь Лин, но Лань Мин чувствовал, что у них это разное. Цзинь Лина холили и лелеяли, потому что он по натуре был нежным, капризным и драгоценным. Лань Мина холили и лелеяли, потому что ему довелось пережить то, с чем люди сталкиваться не должны.              Папа решил, что Лань Мин сломался. Каждый его взгляд был наполнен чем-то таким, чего Лань Мин ещё понять не мог, но ощущал страшной тяжестью в груди. Дядя Не решил, что Лань Мин сломался. Его жесты и слова всегда были полны огромной жалости, удушающей Лань Мина. Даже дедушка — и тот выглядел так, будто от страданий Лань Мина сломался ещё и он.              А Лань Мин не сломался. Лань Мин чувствовал такую сильную тягу ко всему вокруг: к воздуху, к небу, к друзьям и любви. Он жадно впитывал счастье, которым был пропитан мир — от малейшей крошки пыли до огромных секвой.              Лань Мин не нуждался в жалости. Он был сыт ею по горло. Он задыхался в сочувствии, несчастьях и трауре. Поэтому Нечистая Юдоль стала тем местом, где его лёгкие смогли развернуться.              Папы рядом не было — он остался в Вашингтоне, разрушая Гусу Лань изнутри. И как бы Лань Мин по нему ни скучал, ему становилось легче без постоянного ощущения его бесконечной тоски. Дядя Не скрывал чувства лучше — а точнее, вообще не скрывал. Лань Мин смотрел на него и учился злиться, радоваться и любить так, как делают это обычные люди, а не воспитанники Гусу Лань.              Нечистая Юдоль открыла ему совершенно новый мир. Кадетский корпус, в котором он теперь обучался, сильно отличался от его школы в Вашингтоне: тут не было звонков, учителя и ученики ходили в специальной форме, а во время перемен организовывали освежающие километровые спринты. Кормили тут, как на убой: два раза утром, в обед, три раза вечером, но Лань Мин, как и все вокруг, уплетал любую еду за обе щёки и просил добавки. Он никогда так много не ел, а в конце дня всё равно оставался голодным — сказывалась постоянная беготня.              Раньше у него никогда не было так много занятий спортом: только танцы, догонялки в коридорах и лёгкая атлетика по выходным. Сейчас же каждый день в расписании стояли разнообразные тренировки: у Лань Мина душа легла ко всевозможной лёгкой атлетике, а вот со стрельбой не задалось — сосредотачиваться получалась с огромным трудом, как и прицеливаться. Каждый день обязательно начинался с верховой езды. На Битяне, жеребце, когда-то подаренном Чифэн-цзунем, Лань Мин не катался, ведь он был из породы тяжеловозов и для учёбы совсем не годился (а ещё не стоит забывать, что ему вообще запретили его седлать). Вместо него Чифэн-цзунь предложил мерина арабской породы. Его звали Инь из-за чёрной масти, и его гриву часто заплетали в длинные косы. Лань Мин не упускал возможности похвалиться, что у него самый красивый конь во всей Нечистой Юдоли.              Собственно, выделяться больше было нечем. У всех была единая форма, единый распорядок дня, единая система оценивания. Никто не смотрел на статус друг друга, никто не знал, где у кого работают родители, никто не говорил о деньгах и не пытался чем-то выделиться. Цзинъи чувствовал себя комфортно: со своими однокурсниками он быстро сдружился, и те почти торжественно пообещали его защищать: «Мы ведь только для этого сюда пришли — защищать наше будущее!» Лань Мин посмеялся и дал уже другую клятву: никогда не подвергать их опасности.              Хотя первая встреча прошла напряжённо. Возможно, это было как-то связано с тем, что на ней присутствовал отец. В тот день он сказал пару напутственных слов и посмотрел на ровный строй десятилеток сомнительно доброжелательным взглядом, после чего Глава Не вызвал одного из кадетов.              — Шан Лянь, — представился он, низко поклонившись.              — Протеже Минъюэ Цинфэня, — пояснил Чифэн-цзунь, как будто Лань Мину это что-то могло дать. Но папа действительно переменился в лице: как будто заинтересовался, а потом, перекинувшись парой слов с мальчиком, удовлетворённо кивнул.              — Ты знаком с заданием, которое будет на тебя возложено с этого момента? — спросил папа у кадета, пока Цзинъи стоял и рассматривал его.              Первая мысль была довольно неуместной: Шан Лянь был чрезвычайно похож на лису. У него были аккуратные, приятные черты лица, а в уголках глаз виднелись морщинки, словно он часто прищуривался. Тёмные волосы его, имеющие однако рыже-медный перелив, длиной доходили до лопаток, легко вились и нисколько не закрывали глаз — скорее золотистых, чем карих. Он улыбался, но не навязчиво, даже вежливо и нет-нет, а поглядывал на Лань Мина.              Лань Мин смутился и не заметил, как отец повернулся к нему и что-то спросил.              — Что? — проморгался Лань Мин, неловко потоптавшись на месте. Как-то уж он сильно пропал в мыслях, засмотревшись.              — Это Шан Лянь, — указав на кадета, сказал папа. — Он воспитанник моего хорошего знакомого. С этого дня он будет тебя сопровождать. Чтобы тебе не быть одному.              Лань Мин моргнул. Посмотрел на парня перед собой. Убедился, что тот действительно выглядел, как лисёнок. Ещё раз моргнул.              И не смог сдержать улыбки.              — Я Лань Цзинъи, — сказал он, едва не задыхаясь от восторга. — Зови меня А-Мин.              Шан Лянь, или ещё можно А-Ляо, был похож на закат. Красивый, поздний, пахнущий тюльпанами и полынью. Он всего на пару месяцев был старше, ездил на английской верховой кобыле и обладал склонностью к излишнему артистизму. У него на щеках и носу были маленькие, едва-едва заметные веснушки, но каждое утро он их замазывал. Шан Лянь часто щурился, словно постоянно чего-то не мог разглядеть. Вскоре Лань Мин выяснил, что у Шан Ляня зрение идеальное, но это было огромным секретом для всех остальных, ведь Шан Лянь ненавидит здороваться с окружающими.              Со стороны это выглядело забавно и даже очаровательно. Шан Лянь в принципе был очаровательным. В первый же день он показал ему те корпуса, кабинеты и комнаты, в которые Лань Мин не заглядывал. Они вместе поужинали в столовой, заглянули в конюшни, и Цзинъи впервые посетил общежития для кадетов.              Сам он жил на личной территории Главы Цинхэ Не — а вход туда запрещался всем обитателям Нечистой Юдоли. Лань Мин пару раз пытался возмутиться: как же он станет частью коллектива, если у него не будет возможности разделить с ними быт? И если Дядя Не действительно внимал его словам и соглашался с ними, то отец оставался непреклонен — ещё и страшно мрачнел, когда Лань Мин пытался с ним спорить.              Так что Лань Мин только посмотрел на общежития, грустно повздыхал и вернулся обратно в виллу.              Но желание пожить вместе со всеми его однокурсниками не давало ему покоя ни днём, ни ночью. В перерывах между учёбой мальчики звали его с собой в комнаты — и Лань Мин никогда не отказывался. Он часто убегал на поздний ужин в общежитие, предпочитая компанию друзей, и потом извинялся перед Иванной за то, что так и не попробовал её запеканку.              Вскоре Дядя Не, заметив его упорство, смягчился: разрешал уходить раньше и приходить позже. Каждое утро у ворот виллы Лань Мина уже ждал Шан Лянь: он действительно стал его незаменимым спутником и компаньоном. Они уже облазили все сосны в округе (из-за этого Дядя Не приказал обрубить нижние ветки у всех деревьев Нечистой Юдоли), попадали с лошадей во все лужи (из-за этого Дядя Не приказал им двоим каждый вечер чистить стойла), застряли во всех полосах препятствий, на которые их даже не пускали (теперь они стирали свою одежду сами).              Лань Мин ни о чём не жалел, кроме одного: ему ну очень хотелось пожить в общежитии со своими друзьями.              — Позвольте.              — Нет.              — Ну позвольте! — надул губы Лань Мин, стоя перед хлебающим борщ Дядей Не.              — Ты и так периодически остаёшься там ночевать, — заметил мужчина, грозно откусывая хлеб. Лань Мин подумал, что на месте этого хлеба с лёгкостью могла оказаться его голова, но отступать не собирался. У ворот его ждал Шан Лянь — им ещё лошадей на постой отправлять.              — Я хочу там жить! — воскликнул Лань Мин. — Вы же сами говорили, что командир должен знать жизнь своих подчинённых!              — Эта их жизнь очень мало отличается от твоей, — заметил Дядя Не. — Будешь упрямствовать, я устрою тебе солдатский быт в землянке у бани.              — Ну пожалуйста! Я же буду в безопасности! Со мной Шан Лянь, и мы под присмотром куратора! Я буду в порядке! Ну пожалуйста!              Дядя Не оказался холоден к его мольбам — несчастный красный суп он выхлебал из тарелки так, словно это была кровь его врагов. Лань Мин немного подумал, прикинул и таки решился на авантюру.              — Тогда я спать, — сказал он и пошёл в свою комнату на втором этаже виллы.

Восточное крыло Башни Кои, Нью-Йорк

13 июня 2029 года

      Из скорлупы своего одиночества Цзинь Лин выколупываться не собирался. Конечно, все вокруг ему твердили, что это необходимо, что без этого невозможно развитие личности, что в будущем связи, построенные в детстве, будут очень полезны, и бла-бла-бла.              На деле же Цзинь Лин смотрел на этот цирк уродцев в своём классе гимназии и бил себя по лицу в приступах испанского стыда так часто, что та часть мозга, что должна была отвечать за его социализацию, атрофировалась и отмерла в результате частых сотрясений.              — Не хочу, — повторил Цзинь Лин в пятый раз.              Мо Сюаньюй настолько тяжело выдохнул, что его на секунду стало жаль. Два месяца назад он получил повышение и был освобождён от работы с Цзинь Лином — теперь его обязанности выполнял Мо Цзыюань. У этой временной замены не было талантов или каких-то выдающихся умений, но обязанности свои он старался выполнять достойно. Единственное, с чем он никак не мог справиться — это со своей всепоглощающей завистью к брату.              Цзинь Лину, впрочем, было как-то всё равно на их разногласия.              — Нет, — в шестой раз сказал он и закинул в рот черешню.              Мо Сюаньюй взглянул в свою планшетку с расписанием и, закусив губу, сел к Цзинь Лину за стол. Этот простой жест, доступный однако только ближайшей родне, вызвал в Цзыюане так много злости, что он закашлялся себе в кулак. Цзинь Лина это позабавило.              — А-Лин, ты же знаешь, что это не наша прихоть, — с сожалением произнёс Сюаньюй. И правильно. Было ведь, о чём сожалеть: он никаким образом не должен был здесь оказаться. Он должен был заниматься предсвадебной суетой, расписанием Ляньфан-цзуня и доходами Башни Кои, а не проблемами Цзинь Лина. — Ты обязан явиться на ужин к Госпоже Цзинь. Она ведь твоя тётя.              — Двоюродная, — фыркнул Цзинь Лин, перемешивая сливки с вареньем. — Не хочу.              Мо Сюаньюй снова вздохнул.              — Почему ты не хочешь?              — Потому что.              — «Потому что» — это не ответ, — стоял на своём Сюаньюй, ведомый годами опыта. — Ты и так ушёл сегодня с уроков. Я могу простить тебе только одну вольность на дню.              Цзинь Лин плюхнул ложку в вазочку с десертом и поднял взгляд на дядю. Он очень не хотел говорить об этом и решительно был настроен капать на мозги Цзыюаню до последнего, но появление Сюаньюя порушило все его планы.              Поэтому пришлось говорить правду.              — Там будет Цзинь Чань.              Цзинь Чань. Тот самый громила-одноклассник, у которого раньше всех сломался голос. Ещё год назад его высмеивали почти так же, как Цзинь Лина, но за одно лето он сумел преобразиться так, что никто уже не хотел говорить о нём плохо. Возможно, свою роль сыграло весеннее становление Госпожи Цзинь, матери Цзинь Чаня, ректорессой Института Искусств, но причины были не так важны. Цзинь Лин никогда не питал особых симпатий к этому троюродному брату. Да, ему подсовывали его компанию, когда они были младше — дядя надеялся, что они смогут подружиться, — но они сидели по разные углы детской и, если не дрались, то игнорировали присутствие друг друга.              В классе они делали вид, что даже не знакомы, но Цзинь Лин прекрасно знал, какого Цзинь Чань о нём мнения. В принципе, не то чтобы мнение всех вокруг о нём было чем-то тайным. В Ланьлин Цзинь всегда были важны связи с другими организациями, степень родства, уровень дохода и влияние на СМИ, а Цзинь Лин всего лишь победил в генетической лотерее и как будто даже не заслуживал того, что имел.              Поэтому его и не любили. Но в этой гимназии всех за что-то да не любили.              Внешние особенности, пробел в родословной, несочетаемые стили в одежде, упадок в бизнесе родителей, неудачный цвет волос — любая мелочь могла стать причиной для травли, потому гнетущее ощущение ненависти витало в воздухе, подобно густому табачному дыму.              Одноклассники не стеснялись говорить что думают: об организации, о городе, о Главе, о политике и о Цзинь Чане в том числе. Но он сумел закрыть рты всем. Может, из-за драк, может, из-за идеальных оценок, может, из-за проявившегося сильного характера, но он каким-то образом сделался лидером всего класса. Он был капитаном на соревнованиях среднего звена, и их класс выиграл даже у девятого. Ему удалось уговорить куратора свозить класс на пляж вместо уроков и организовать пейнтбол вместо физкультуры. Чёрт, он даже сумел примирить двух заклятых врагов — одноклассниц, которые где-то по весне повырывали друг другу волосы из-за какого-то старшеклассника. И всё это каким-то дерзновенным образом возымело эффект: все вокруг молниеносно забыли, что Цзинь Чань — внебрачный ребёнок и в глаза не видел своего отца.              А Цзинь Лину он не нравился. Причём «не нравился» — это ещё мягко сказано.              — Ненавижу его, — фыркнул Цзинь Лин, укусив серебряную ложку до боли в челюсти.              В последнее время Цзинь Лин стал чаще бывать в классе со всеми и обнаружил, что этот неотёсанный склад болванчиков наконец-то заимел собственные взгляды на жизнь. Неверные взгляды на жизнь. Совсем недавно, когда он входил в класс, он услышал чужие голоса:              — Ах, Цзинь Чань, вот бы ты был нашим Главой в будущем.              — Да, а то с этим мелким Павлинчиком мы явно не сработаемся.              Дядя Вэй как-то рассказывал, что короли, в случае выявления предательства, казнили заговорщиков без суда и следствия. Так что первой реакцией Цзинь Лина было заорать на весь класс:              — Вы что, совсем страх потеряли?!              Цзинь Чань поленился ответить, но всё же поднялся и поклонился — того требовал этикет. Цзинь Лин всё равно разглядел в этом жесте издёвку.              — Да как вы смеете говорить об этом?! Забыли своё место?! — крикнул он, закатав рукава, и без колебаний ринулся вперёд.              Они дрались не до первой крови, а до первого беспокойства Иньчжу — как только она решила, что Цзинь Лин уже достаточно получил по почкам и коленям, а его противники — по голове и животу, она разом прекратила стычку и посадила всех на колени перед собой.              Одно дело, когда над твоей душой стоит учитель и своим авторитетом давит на все уголки твоего создания, и совсем другое, когда над твоей головой сверкает крайне опасное оружие с эмблемой Мэйшань Юй. Но Цзинь Лина волновало это меньше всего — ему хотелось, чтобы последнее слово было за ним в любом случае.              — Слабаки, — выдохнул он, шмыгнув носом. Какая-то часть его понимала, что это низко. Одноклассники боятся Иньчжу и не могут ему ответить, а Цзинь Лин знал, что против него это оружие никогда не повернётся.              В тот день, когда одноклассников развели по домам их родители, Иньчжу довела его до детских комнат. С Цзинь Лином они с Цзиньчжу были вот уже несколько лет, потому он прикипел к ним достаточно сильно, чтобы жаловаться на все свои беды. Со старшим дядей это уже запрещалось: ведь нытьё — удел слабых, а у младшего дяди никогда не хватало времени, чтобы выслушать всё накопившееся.              — Какой же он мерзкий! — кричал Цзинь Лин на весь коридор. — Почему его все любят?! Он же отброс! У него почерк кривой! Он играет на гитаре! Это точно потому, что скрипка оказалась слишком сложной для него! Он идиот!              Иньчжу шла рядом, тихо постукивая каблуками кожаных сапог.              — Не удивлюсь, если его мать пойдёт жаловаться к дяде, — фыркнул Цзинь Лин, не ожидая ответа. Она никогда не отвечала, зато внимательно слушала. — Ещё и пригласит кучу родственников, — Цзинь Лин прокашлялся и сделал писклявый голос: — «Вот, полюбуйтесь, в чьи руки вы отдадите Ланьлин Цзинь! Хуже проклятья! Этого ли хотел мой дед?» Будь моя воля, Цзинь Чань со своим самодовольным лицом всегда бы ходил, вытирая кровь из носу. И плевать, что младший дядя просил завести друзей, они все бесполезные! Я всё могу сделать сам!              Но тут — внезапно — Иньчжу подала голос.              — Одиночество — это бремя, а не привилегия.              Цзинь Лин несколько опешил, побоявшись взглянуть на телохранительницу. Он хотел было с ней поспорить, но всё же призадумался.              Старший дядя всегда говорил, что полагаться можно только на себя. Нужно быть сильным и независимым: чтобы ни одно предательство, ни одна неудача не могла сбить с ног. Чтобы всегда была возможность помочь тем, кто в этом нуждается.              Младший дядя советовал ровно противоположное. Не надо лезть в омут с головой: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Успех человека зависит не только от его стараний, ведь мир — это совокупность множества случайностей ему неподвластных. Все люди связаны друг с другом слишком тесно, и даже самый маленький человек способен изменить привычный ход вещей. Потому жизненно важно знать каждого в лицо: уметь разговаривать, слушать и слышать, улыбаться и располагать.              Цзинь Лин знал, что младший дядя желал ему только лучшего, но смотрел на старшего дядю — и мечтал быть, как он. Цзян Ваньиню, прозванному Саньду Шэншоу в какой-то двадцать один год, было подвластно многое, если не всё. Его планам не мог помешать никто, ведь он доказал: встать на его пути означало подписать себе смертный приговор. Он не остановится ни перед чем и скорее умрёт, чем позволит маленькому человеку нарушить все его планы.              Старший дядя был крутым. Цзинь Лин думал об этом во время позднего ужина, перед сном и даже наутро. А придя сегодня в класс и взглянув на Цзинь Чаня, вдруг взбесился и вышел из класса.              И вообще не собирался идти к нему и его матери на ужин.       

Нечистая Юдоль, Техас

20 марта 2027 года

             Концепция паркура Лань Мину нравилась настолько сильно, что он искренне хотел стать в этом звездой. Однако не всё коту масленица, и не все идеи Лань Мина — планы Вселенной на него.              И всё же он сдаваться не собирался.              Вылезти из окна будет легко — прямо под ним небольшой козырёк, с которого при ловком прыжке можно будет повиснуть на широкой ветке дуба. Дуб — самое удачное дерево для того, чтобы по нему лазить — Лань Мин успел в этом убедиться, наблюдая за белками. После того, как он попадёт на ветку, ему только и останется, что затаиться (чтобы не привлечь внимание садовников) и спуститься по стволу вниз.              Лань Мин облизнулся, чётко представляя в голове свой побег. В успехе он не сомневался и уже собрался прыгать, как вдруг его немного смутили его различия с белками: у него же совсем не было коготков, с помощью которых он мог бы цепляться за кору. Может, стоило попытаться найти более человеческий способ спуститься?              Лань Мин вылез на свежий вечерний воздух и уставился на деревянный козырёк под своими ногами. Сразу под ним находилась веранда, на которой любил отдыхать Дядя Не. Надо было убедиться, что сегодня он был занят более важными делами и сейчас не сидел, словно хищник в засаде, на плетёном кресле-качалке.              Лань Мин по-умному распластался на козырьке и аккуратно подполз к его краю, чтобы высмотреть возможную опасность. Но сегодня удача улыбнулась ему — веранда была пуста, и Лань Мин, повертев головой, нашёл, за что можно зацепиться.              Он уже очень хорошо подтягивался, потому повиснуть на козырьке, чтобы обхватить ногами деревянную колонну, оказалось проще простого. Лань Мин скользил по глянцевой колонне целую вечность и ещё столько же его руки издавали противный скрип кожи о лак на древесине. Когда он почувствовал стопами перила, то решил, что устоит со своим чувством равновесия — однако переоценил себя и с визгом приземлился на куст азалий. Ему здорово повезло, что это был не куст роз с их длинными шипами, и Лань Мин решил чуточку так полежать, чтобы насладиться ощущением своей удачи. Он даже ничего себе не сломал, пока слазил, — победа!              Когда через пару секунд его отпустил восторг, он встал на ноги и пробрался через кусты к выходу с территории виллы. По пути он запнулся о корни дуба, услышал щелчки и стрекот белок, отругал их за насмешки над ним и умудрился одну из них погладить — они так долго бегали к его окну за угощениями, что почти что стали ручными.              Шан Лянь ждал недалеко от виллы — между сосен, привязав свою кобылу и мерина Лань Мина к ближайшему дереву.              — Тебя отпустили? — спросил друг, едва его заметив.              — Нет, так что у нас план «Б»! — засмеялся Лань Мин и забрался на Иня. Конь смешно пофыркал, как обычно он это делал, встречая Лань Мина, и тут же тронулся с места.              — Ох и влетит же нам, — сморщился Шан Лянь, но по его улыбке было понятно, что он ни капли не жалеет.              — А что остаётся делать-то?! — воскликнул Лань Мин.              — Хотел бы и я знать, — улыбнулся Шан Лянь и сощурился, когда его кобыла прибавила ходу. — Но, если что, мы спрячем тебя под кроватью. Куратор не заходит в комнаты по вечерам.              — Нас не накажут, не волнуйся, — вздохнул Лань Мин, поудобнее усевшись в седле. — Дядя Не добрый.              — Это для тебя он «Дядя Не», — фыркнул друг, держась чуть позади. Его кобыла была довольно взрослой и лучше ориентировалась между деревьями, в то время как Инь продолжал нервничать из-за мягкой подложки леса, заставляя Лань Мина крепко вцепиться в узду. — Для всех остальных он — Чифэн-цзунь.              Они доехали до конюшни в обход, чтобы не попасться на глаза ещё тренирующимся солдатам. Им повезло, что лошади кадетов содержались отдельно и за ними следили не так тщательно. Лань Мин снял узду и кое-как седло с Иня, пожелал ему спокойной ночи и пообещал, что они обязательно встретятся утром. Шан Лянь его дождался, подкидывая не меньше сотни трагикомичных комментариев — он к своей кобыле таких нежных чувств не испытывал, потому, в отличие от Лань Мина, управлялся быстро.              Когда Лань Мин оставался на ночёвки в общежитии, начиналась вакханалия. Конечно, все кураторы были предупреждены, но во всеоружии были и кадеты — как только кураторы проходили с проверкой, все тут же поднимались из-под одеял, сбегались в одну-единственную комнату и доставали настолки. Сначала они все пытались научиться играть в уно, потом в дурака, затем в монополию, и каждый раз ругались в пух и прах — а как иначе доказать свою правоту?! Тогда-то их, в разгар спора, ловили на горячем прямо посреди ночи. На следующее утро все уже были лучшими друзьями, разделяющими один недосып и одно наказание.              Лань Мин смутно догадывался, что его присутствие в общежитии несколько подрывало дисциплину, и именно поэтому Дядя Не не разрешал там часто оставаться, но ему так нравилось проводить время рядом со своими друзьями, что на какую-то там дисциплину было наплевать. Они всего лишь играют! Они же дети! Когда, если не сейчас?              В последнее время Шан Лянь увлёкся настольными ролевыми играми, и Лань Мин тут же подхватил его страсть — с его воображением игры переставали быть просто карточками. Они действительно попадали в другой мир, героически сражались в битвах, варили зелья, учили заклинания и весело проводили время.              Так что в этот вечер Шан Лянь раскрыл для них мир «Подземелий и драконов». В их команде — комнате, в которой Лань Мин собирался прятаться — было четыре человека, но из соседних комнат тоже сбежались ребята: кто-то посмотреть, кто-то поиграть. Лань Мин с каждым был знаком, ведь они учились на одном курсе и всё время проводили вместе.              И всё же, несмотря на множество друзей, Лань Мин почему-то всегда находил себя рядом с Шан Лянем. Он сам не понимал, что же такого притягательного в нём было: то ли его склонность к бессмысленным соревнованиям, то ли нескончаемое озорство. Шан Лянь поддерживал любую идею Лань Мина, безошибочно понимал каждую его эмоцию и будто бы читал мысли.              — А может, мы родственные души? — как-то предположил Шан Лянь.              — Не, — отозвался тогда Лань Мин. — Моя родственная душа — это мой старший брат.              Но вовсе не обязательно иметь одну душу на двоих, чтобы идти одним путём. Лань Мин действительно чувствовал себя счастливым, когда под боком сидел Шан Лянь. Он красочно описывал ход игры, подшучивал над друзьями, взрывался смехом, и каждая его эмоция находила сильный отклик в душе Лань Мина.              Была пара ночей, которые Лань Мин провёл за размышлениями: а не влюбился ли он случаем? Эта мысль так сильно его захватила, что он несколько дней бегал от Шан Ляня, потому что одно его появление заставляло сердце взволнованно трепетать. Но Шан Лянь совсем скоро подстроил ему ловушку — тогда убежать не получилось и пришлось выложить все свои мысли прямо как на духу.              Лань Мин почему-то волновался, объясняясь, а Шан Лянь смеялся, а потом внезапно предложил поцеловаться, чтобы проверить. Чуда не произошло — у Лань Мина не выросли крылья и он не улетел на небеса от счастья, однако понял, что точно не влюблён. Ему просто нравился Шан Лянь, как может нравиться одна душа другой, до восторга и большой-большой преданности, но ни в коем случае не до любви.              Между ними всё осталось, как прежде, только сам Шан Лянь признался, что ему самому нравится мальчик со старшего курса. Тогда они вместе с Лань Мином стали за ним следить, придумывать романтично-катастрофичные сюжеты с его участием, и бесконечно хохотать.              Собственно, и в эту ночь, когда все разбрелись по комнатам, Лань Мин нырнул под одеяло к Шан Ляню, и разговор уплыл в сторону красивых людей. Они обсудили кадетов со старших курсов, своих однокурсников и уже после перекинулись знакомых, когда Лань Мин вдруг прозрел:              — А-Лин у меня очень красивый.              — Это ты так про наследника Ланьлина? — рассмеялся Шан Лянь. — Никак не привыкну, что ты важная шишка, и знаком со знаменитостями.              — Не говори глупости, — запыхтел Лань Мин, поудобнее устроившись у друга под боком. — Я и тебя с ним познакомлю. Он правда очень красивый.              — А как насчёт твоего отца? — вдруг спросил Шан Лянь, смеясь, и это был далеко не первый раз, когда он восхищался Главой Лань.              — Я тебе запрещаю думать о моём папе в таком ключе! — воскликнул Цзинъи и принялся душить друга подушкой.

Вашингтон

19 января 2027 года

      Цинь Миньтьен сосредоточенно крутила локоны у зеркала по туториалу из тиктока, не отвлекаясь от своей болтовни.              — В общем, тогда мы и поссорились. Ну ты понял, — хихикнула она в конце не очень весёлой истории дружбы.              На редкость, Лань Юань чувствовал себя достаточно комфортно в чужом доме, чтобы безразлично ко всем приличиям сидеть на мраморной столешнице и листать ленту новостей. За его спиной располагалось огромное зеркало, а справа — шкаф, к которому подруга часто тянулась от своего высокого кресла, и из-за этого часто мелькала у Лань Юаня перед носом.              — Но я не говорю, что она плохая, просто отбиваться от класса тоже нехорошо! Если она считает себя лучше всех нас, пусть поступает в другую школу. Мы должны держаться вместе, а отказываться от нашей дружбы, знаешь, глупо. Мы ведь можем облегчить ей жизнь и всё такое!              Она щёлкнула зубами так, словно кто-то собирался ей возразить, и этим звуком она могла закрыть рот оппоненту.              — Зато вот к мальчикам в последнее время она стала часто заглядывать… Кстати! — Миньтьен отвлеклась от плойки и повернулась к Лань Юаню, протягивая ему золотую заколку в виде тоненьких переплетённых веток. — Смотри, это мне подарил Ляньфан-цзунь! Представляешь! Я даже обняла его! Он сказал, что я очень красивая и меня ждёт большое будущее! Как думаешь, он уже присматривает невесту для своего племянника?              Лань Юань посмотрел на заколку, а затем на Миньтьен.              — Вряд ли, — ответил он, вздохнув. Вряд ли Ляньфан-цзунь вообще запомнил, кому он раздарил около сотни заколок за один вечер. — И вы — родственники, так что ни о каком браке речи быть не может, — кивнул он, чувствуя полное удовлетворение этим фактом.              — Вообще-то моя тётка уже давно развелась с Ляньфан-цзунем, и у них даже детей нет, так что не считается, — пробубнила Миньтьен, но по её интонации Лань Юань распознал её воинственный настрой. — А ещё Ланьлину всегда нужны связи с Лаолином, а брачные договоры уже шестое поколение как аннулируются.              — И всё же вы оба Главные Наследники, — Лань Юань решительно настроился выиграть этот спор. — Такой брак запрещён.              — Родители Цзинь Лина тоже были Главными Наследниками, — парировала Миньтьен.              «И именно поэтому А-Лин теперь разрывается меж двух домов» — подумал Лань Юань, а сам вслух сказал:              — Гусу Лань больше не допустит такого брака.              Но Миньтьен уже, видимо, наскучили беседы. Теперь в ход пошла ванильная туалетная вода и всё её обаяние, направленное скорее на зеркало, чем на Лань Юаня перед ним. На её веках блестели едва видимые тени, а лицо с лёгкой полуулыбкой и ямочками на щеках обрамляли романтичные крупные кудри.              — Ты красивая, — улыбнулся Лань Юань, позабыв о споре.              — Ты тоже, — хихикнула она, мазнув своим глиттером по скулам Лань Юаня. — Ну что, в Академию? Я звоню водителю.              В начале нового учебного года так получилось, что Лань Юань даже не попытался влиться в компанию своих одноклассников и возобновить приятельские отношения. Он отвык от постоянного присутствия чужих людей вокруг, да и в целом носил за собой крайне мрачные настроения. Частенько посреди учебного дня он уходил в пустующий кабинет дедушки и нервно листал первые попавшиеся книги. Его безмерно возмущало, что брата так и не перевели к нему в Академию — более того, выслали из Вашингтона! Лань Юань и не думал, что будет чувствовать себя так одиноко без него: больше не было навязчивых звонков, внезапных визитов в гости, странных игр и весёлых прогулок.              Тогда его раздражённость заметили, наверное, все, да он и не особо её скрывал. Но смелости подойти и поинтересоваться, что же произошло, хватило лишь одному человеку во всем этом душном городе.              С Цинь Миньтьен Лань Юань уже был знаком. Она, как Главная Наследница Лаолинь Цинь, часто бывала на светских вечерах Гусу Лань. Однако в их первую встречу они не поладили: Миньтьен очень громко заявила, что такой жених, как Лань Юань, её совершенно не интересует, и она не станет знакомиться ни с кем, пока её не представят Главному Наследнику Лань. То, что Лань Юань совсем не метил ей в женихи, её не волновало, собственно, как и то, что им тогда было всего по восемь лет.              Но всё же она подошла и очень искренне спросила, что же стало причиной грусти Сычжуя.              И они подружились. А вместе с Цинь Миньтьен, как оказалось, в комплекте шли её потрясающе-любимые-и-самые-самые-лучшие подружки, коих оказалось без малого двадцать штук.              Так Лань Юань оказался в эпицентре девичьего внимания и не сказать, что уж очень от этого страдал. И нет, ни в коем случае, он даже не пытался заигрывать ни с одной из них (во-первых, он не умел, во-вторых, не хотел повторять ошибки прошлого), просто они оказались хорошими собеседницами, и дружба завязалась сама собой. Ему было одиноко и грустно в отсутствие брата, но теперь ему хотя бы не давали скучать.              С девочками он мог говорить часами: их интересы, на удивление, совпадали. Они самостоятельно организовали книжный клуб, на встречах которого без конца обсуждали «Властелина Колец» (и им не надоедало!), вместе смотрели мелодрамы — и иногда, когда встречи проходили у Лань Юаня дома, к их компании присоединялся па и смешил всех своими слезливыми комментариями. Они ходили гулять по осени и засушивали красивые листья, обсуждали знаменитые дома ювелиров и моду — хоть Лань Юань и не интересовался ей, он знал достаточно, ведь Цзинь Лин звонил ему каждые три дня и болтал если не о своей гимназии, то о модных показах, на которые его ещё не приглашали.              Удивительно, как он не додумался до этой простой мысли сам: если тебе кажется, что весь мир противен, значит ты просто не нашёл тех, кто сделает для тебя этот мир произведением искусства.              Лань Юань действительно стал радоваться урокам в Академии: занятия занятиями, а на переменах они все собирались в холле и говорили кто о чём, разбавляя серые будни.              Однако его новая компания вообще не пришлась по вкусу его одноклассникам.       

29 ноября 2027 года

             — И чего это ты с девочками таскаешься? — возмутился один из одноклассников, когда учитель вышел из кабинета. — Выпендриваешься, да?              — Почему ты так решил? — искренне спросил Лань Юань, не понимая связи.              В ответ ему неоднозначно цыкнули.              — Мы собирались всем классом в боулинге вчера. Ты один не явился.              — Вчера был приём Ляньфан-цзуня в Гусу Лань, — нахмурился Лань Юань. Он не ожидал, что у одноклассников могут быть к нему претензии.              Подтверждая его опасения, кто-то с последней парты снова воскликнул:              — А в прошлый вторник что было? Бал в честь ретроградного меркурия?              — На репетицию позавчера ты тоже не пришёл!              — А олимпиада на той неделе? Ты и её досрочно написал?              — Не забывайте, как он кинул нас на викторине!              — Во-первых, — Лань Юаня едва не передёрнуло от такой дерзости. — Не надо говорить со мной в таком тоне. Во-вторых, я не обязан отчитываться перед вами, и у вас нет права требовать что-то от меня.              Вот в чём Лань Юань всегда был хорош — так это в осознании своих и чужих границ. Он никогда не стал бы делать что-то, что нарушало бы границы другого человека, но и свои защищал так, будто от этого зависела его жизнь.              Однако в тот день Лань Юань совершил ошибку, которая привела к серьёзным волнениям в параллели на добрую четверть вперёд. Но свой промах он признал мало того, что поздно, так ещё и крайне болезненно.

19 января 2027 года

             — Ох, ну вот опять, — протянула Миньтьен, глядя в телефон.              Лань Юань сел в красную машину семьи Цинь и уже оттуда вопросительно взглянул на подругу.              — У нас снова собрание класса на большой перемене, — выдохнула она, плюхаясь на место с другой стороны салона. — А-Лу в последнее время невозможно душная. Помнишь, на прошлой неделе она заставила нас дежурить в столовой вместо перемен? Поди опять придумала, как тиранить нас. Ну ничего, я долго это терпеть не буду!              Лань Юань тактично промолчал. С Лань Сялу они не общались прямиком с прошлой весны, и в академии старательно делали вид, что не знакомы друг с другом. Лань Юань не понимал, что чувствовал конкретно: стыд за то, что бросил её по телефонному звонку, или вину за равнодушие к её оскорблённым чувствам, но он не желал ни обсуждать, ни осуждать её поступки.              — То, что она староста, не даёт ей право помыкать нами! — продолжала ворчать Миньтьен. — И вообще, её назначила классуха. Нет, чтобы выборы провести! С её-то отстранённостью её бы никто не выбрал!              «Меня бы тоже никто не выбрал», — вдруг подумал Лань Юань, глядя в окно, и оказался прав на все сто процентов.              Уже на утреннем построении одноклассники если и смотрели в его сторону, то с крайне мрачными лицами. Лань Юань совсем не понял, что к чему: ещё вчера ему казалось, что он явно дал понять, как мало значит их мнение, но сегодня всё было совершенно иначе. Не для них — для него. Когда он приближался к одноклассникам, те переставали разговаривать между собой — повисала гробовая тишина. Стоило Лань Юаню выйти из класса, как воцарялась вакханалия: все разом начинали смеяться, бегать, кричать, и в этом гоготе сложно было выявить причину их странного поведения.              За весь день с ним никто не заговорил и на его вопросы не ответил. Лань Юань вывесил двухнедельный план дежурств, но к нему никто не подошёл — дежурить они явно не собирались. Когда же Лань Юань отвечал у доски, из разных углов класса то и дело доносились хмыканье и смешки.              Его третья парта на втором ряду стала центром воронки тяжёлых взглядов, злых насмешек и презрительных вздохов. И почему-то находиться в этом центре Лань Юаню нисколько не понравилось.              То же повторилось на следующий день.              И на следующий. Только если раньше класс молчал в его присутствии, то сейчас Лань Юань улавливал обрывки тихих разговоров. Ребята с энтузиазмом обсуждали то прогулки, то галереи, то фильмы — и ни в коем случае не поворачивались к Лань Юаню лицом.              И Лань Юань неожиданно понял, как много пространства занимали одноклассники.              Он отсидел урок, а потом собрал вещи и вышел из кабинета.              — В чём дело, А-Юань? — звонко спросила Миньтьен, упав рядом с ним на диванчик в холле. С ней подошло ещё две девочки, но у Сычжуя не было сил даже взглянуть на них. — Не грусти. У нас сейчас такое на уроке было! Мы сказали лаоши, что не хотим, чтобы нашей старостой была Лань Сялу. Мы даже подписи собрали, как на настоящих выборах! А она как разревётся, как убежит — вот, лаоши её до сих пор пытается вытащить из туалета. Наверняка прорвало её, бедняжку…              — Да как тебе не стыдно! — неожиданно даже для себя воскликнул Лань Юань, вскочив с дивана. Он почувствовал, как быстро в нём вскипела злость, и пошёл прочь — даже не разбирая дороги, лишь бы уйти.

Башня Золотого Карпа (Башня Кои), Нью-Йорк

15 июня 2029 года, 02:12 PM

      Итак, Цзинь Лину не удалось улизнуть — Мо Цзыюань находил его повсюду. Не сумев затаиться в шкафу, под кроватью и за зеркалом, Цзинь Лин пробовал удачу на кухне, в совещательных кабинетах и даже в парке Цилинь Тай. Но рыться в кустах Цзыюань был мастак, потому Цзинь Лину не помог даже большой искусственный водопад.              — Давай, тебе нужно выбрать наряд на вечер! — говорил он, вытаскивая Цзинь Лина из холодильника.              — Ещё надо выучить список гостей! — говорил он, снимая Цзинь Лина с фикуса в Солнечной зале.              — Нужно выбрать всем подарки! — бурлил он, пытаясь догнать Цзинь Лина в бассейне.              Цзинь Лин бегал от своего якобы родственника по Башне Кои целый день, пока не проголодался. Тут-то, всасывая спагетти, пришлось выслушивать от мокрого и злого Цзыюаня весь список приготовлений к торжественному вечернему банкету у Госпожи Цзинь.              Чуть позже Цзинь Лин пыхтел с неистовой силой, сидя в жарком и одновременно холодном джакузи, и вспоминал Цзинь Чаня. Особенно его самодовольную рожу. Особенно его вопиющий успех у сверстников.              — Ты ему завидуешь? — вдруг раздался чей-то голос, и Цзинь Лин едва не подпрыгнул на месте.              Резко повернувшись, он увидел Вэй Усяня. Вэй Усяня без единого намёка на одежду.              — Эй! — воскликнул Цзинь Лин, будучи сильно смущённым. — Ты чего тут голый ходишь?!              — Это твоя банная, — фыркнул дядя без капли стыда, — мне что, купаться в джинсах?              Дядя бессовестным образом залез к Цзинь Лину в джакузи и довольно вздохнул.              — Мог бы и прикрыться, — скривился Цзинь Лин. Он даже наедине с собой стыдился ходить без одежды и терпеть не мог, когда кто-то в его присутствии обнажался.              Ситуация странная, как ни взгляни. Дядя Вэй не любил Нью-Йорк и если и бывал в нём, то никогда не задерживался. Башню Золотого Карпа он вообще не выносил и появлялся в ней только для того, чтобы забрать Цзинь Лина в Ранний Юньмэн. Поэтому его появление — само по себе событие удивительное, а то, что он ещё и без одежды, просто вишенка на торте постоянного хаоса, следующего за дядей, как смерть за жизнью.              — Зачем ты приехал?              — Поесть задарма, — хихикнул Вэй Усянь. — Ну и джакузи, конечно же! Ты видел цены на сауны Вашингтона?! Я умру быстрее, чем заработаю хоть на одну из них!              Цзинь Лин закатил глаза. Этот его дядя имел нездоровое пристрастие ломать комедию в неподходящих для этого случаях, и это нисколько настроение не поднимало. Наоборот, хотелось занырнуть на дно бассейна и не вылезать, пока это наигранное веселье не закончится. Не до дурачеств ему.              — Но, к счастью, у меня есть ты и твоя замечательная Башня Кои, — продолжал заливаться соловьём дядя. — Не думал превратить её в спа-салон? Я был бы постоянным клиентом.              — Будь Башня спа-салоном, тебя бы голым сюда не пустили, — скривился Цзинь Лин, пытаясь скрыть улыбку. Представленная им сцена, как дядя стоит голым у подножья Башни Кои, была более забавной, чем настоящее положение дел.              — А-Лин, не каждый человек, что не вписывается в твою картину мира, плохой, — заметил Вэй Усянь как-то слишком серьёзно.              Цзинь Лин, устало выдохнув (нравоучения ему уже порядком надоели), захотел опуститься под воду, но вспомнил, что дядя всё ещё без трусов, и передумал.              — Что ты думаешь о Госпоже Цзинь? — спросил Цзинь Лин, желая отвлечь дядю. Пусть и дальше ломает свои комедии, но с советами не лезет.              — Эта та, которая Цзышэнь?              — Как будто тут есть другие госпожи моей фамилии.              — Ну, в девичестве есть точно, — усмехнулся Вэй Усянь. — С каждой из них я в своё время…              Этого ещё не хватало.              — Мне не интересно! — закричал Цзинь Лин, вскочив на ноги. — Перестань нести гадости!              Дядя залился звонким смехом.              — О чём ты только думаешь, маленький извращенец! — воскликнул Вэй Усянь, вытирая слёзы из уголков глаз. — Не рановато ли тебе так испорченно смотреть на мир? Мы всего лишь общались — общие проекты, учёба и всякое такое. Ты думаешь, я хоть на кого-нибудь, кроме моего Ханьгуан-цзюня, засматривался? Ни в коем случае! Я верен ему и душой, и телом, и ни одна твоя тётка не смогла бы меня совратить!              Цзинь Лин пошлёпал на выход из банной, проклиная всё на свете.              — А ну стоять! — крикнул дядя, и Цзинь Лин скорее рефлекторно, чем осознанно остановился. — Будешь и дальше себя так вести — никогда с роднёй не уживёшься.              — О чём ты? — не понял Цзинь Лин, повернувшись и посмотрев на Вэй Усяня.              Только сейчас его пробило осознанием: дядя здесь для него. Единственный из всех, кто действительно сорвался по первой наводке осведомителя (Цзинь Лин очень не хотел думать, что Иньчжу его сдала), чтобы по-своему, пусть и раздражающе, поддержать.              — Я и не хочу с ними уживаться, — признался Цзинь Лин, опустив руки.              — Но ты должен это сделать, — заметил Вэй Усянь, поболтав в воде ногами.              — Они заносчивые, злые и надменные! — выразительно высказал Цзинь Лин, всё же вернувшись к дяде и плюхнувшись к нему в джакузи. Плевать, что он там голый. — Им лишь бы унизить меня! Они даже не пытаются разговаривать со мной по-человечески.              Вэй Усянь от души рассмеялся.              — А-Лин, но ты ведь абсолютно такой же! — проговорил он сквозь смех. — Вы же родственники! От осинки не родятся апельсинки!              Цзинь Лин нахмурился — ему показалось, что его сейчас очень грубо оскорбили.              — Послушай меня!.. Только не психуй, пока я не договорю, — сказал дядя, положив свою руку на плечо Цзинь Лина (мальчик чуть было не подумал, что его собираются обнять), но по итогу Вэй Усянь просто закрыл ему рот ладонью. Цзинь Лин для приличия подёргался и даже попытался кусаться, но у дяди были такие мозоли на руках, что никакие зубы их не брали. — Ты избалованный, дерзкий и нетерпеливый. Ты принижаешь достоинства одноклассников, чтобы выглядеть лучше в собственных глазах. Ты считаешь себя выше других, потому не пытаешься завести с ними нормальный разговор. В общем, ты, к моему огромному сожалению, абсолютно точно принадлежишь к этой зазнавшейся семье. Но не надо ставить на себе крест! На самом деле люди сходятся только тогда, когда они похожи: а ты и твой потенциальный дружок Цзинь Чань, поверь мне, две стороны одной, истинно золотой, медали. Ему приходится быть сильным и уверенным, чтобы его здесь не сожрали, а у тебя нехилая такая фора в плане статуса и происхождения, потому-то ты, от нечего делать, начинаешь надумывать себе всякие глупости. А-Лин, ты должен запомнить, что никто и никогда в Башне Кои не будет и вполовину так же хорош, как ты. Поэтому зависть тут неуместна. Просто попробуй хоть раз поговорить по-человечески, и ты удивишься, с какой готовностью к тебе потянутся люди.              Цзинь Лин таки сумел прокусить одну из мозолей, и Вэй Усянь с воплем прижал руку к себе.       

Вашингтон

25 января 2027 года

             Лань Юань почти дошёл до стадии слёз, упрашивая лао-па оставить его дома, но единственное, что осталось дома в этот день, это любовь Лань Юаня к жизни.              За выходные ему удалось немного отпустить ситуацию. Головой он понимал, что всё не так безнадёжно. Подумаешь — буллинг, это дело нередкое. Но из беседы класса его удалили, а страницу кинули в чёрный список. Казалось бы, это всего лишь социальные сети. Это всего лишь его одноклассники. Он никогда не стремился с ними общаться и уж тем более дружить.              Но почему-то по нервам это дало слишком сильно. Могло ли это быть из-за отсутствия брата рядом? Или это Лань Юань всё же не такой безразличный, как ему казалось раньше?              Он постоянно прокручивал в голове пятничный учебный день и вспоминал Лань Сялу, которую её же класс довёл до слёз. В одинаковые ли ситуации они попали? Лань Юань размышлял над этим очень долго.              Цинь Миньтьен рассказывала, что когда-то дружила с Лань Сялу и они даже были лучшими подругами. Это уже потом Миньтьен с ней разругалась и обзавелась множеством других знакомых. Когда Лань Юань встречался с Сялу, она была старостой и лучшей ученицей класса. Но со временем, — если верить словам Миньтьен, — после их расставания она стала уж слишком опекающей. Она выставляла много требований классу, свешивала всю «грязную» работу на одноклассниц, считая себя выше дежурства, доносила учителям обо всех проступках в поведении и иногда высасывала проблему из пальца, из-за чего девочек часто наказывали несправедливо.              Именно поэтому в пятницу в их классе произошёл бунт против старосты. Девочки высказали свои недовольства учителям и тем самым довели до слёз Лань Сялу. Лань Юань понимал Миньтьен и её одноклассниц. Вряд ли ему самому понравилось бы такое отношение.              Но находились ли они в одинаковых ситуациях? Лань Юань не мог сказать, что считал себя лучше своих одноклассников. Он умалчивал о многих их проделках, никогда не жаловался учителю, наравне со всеми выполнял дежурства (пусть иногда и вне графика). Все его пропуски были уважительными и согласованными с директором и учителями. Лао-па никогда не разрешал прогуливать «просто так» — всегда приходилось отрабатывать материал и писать контрольные работы. Лань Юань буквально ничем не выделялся, когда дело касалось учёбы: оценки он получал честно, не списывал и без недовольств участвовал в коллективных заданиях. По итогам четвертей он считался лучшим учеником, однако был далеко не единственным: как минимум семь человек учились наравне с ним, и это при том, что Лань Юань был старше всех в классе.              Может, всему виной его общение с параллельным классом девочек? Но кто же мешает одноклассникам с ними подружиться? Лань Юань не понимал. Из-за чего класс мог обозлиться на него?              Социальная жизнь всегда была сложной для него из-за интровертной натуры, но сейчас она обернулась для него каким-то кошмаром.              Поэтому, когда отец высадил его у ворот академии, Лань Юань едва поборол в себе желание прогулять уроки. Не идти в академию, а затаиться в каком-нибудь из парков, её окружающих. В это время обычные люди только-только просыпались, варили кофе и выводили своих собак на прогулки. Лань Юань мог бы спуститься в метро и уехать куда-нибудь подальше: в зоопарк, в кино, домой в конце концов.              Но он прекрасно понимал, что это было бы бесполезно: классный руководитель сразу же сообщит лао-па, когда Лань Юаня недосчитаются, и его сразу же найдут, где бы он ни был — даже на другом конце города. Так что выхода не было — его ждал целый день учёбы в окружении ненавидящих его одноклассников. Собравшись с мыслями, Лань Юань решил, что будет сильным и не позволит одноклассникам тешить своё эго, унижая его.              Но уже на утреннем построении произошло нечто ужасное.              Едва он подошёл к своему классу, на него тут же посыпались оскорбления.              — Как такому, как ты, хватает смелости носить ленту Гусу Лань?!              — Думаешь, раз ты Второй Наследник, можно вести себя, как мудак?!              — Наш умница Лань Сычжуй вообще забыл, как нужно общаться с девушками?              — Его просто не научили быть немудилой! Вы вообще слышали, что говорят о его отце?              Лань Юань потерял дар речи. Он в панике поискал глазами классного руководителя — но того нигде не было, либо он просто не мог ничего разглядеть из-за того, как плотно затянуло пеленой его глаза.              — Что вы имеете в виду?! — воскликнул он, пятясь от наступающей на него толпы. Он уже собрался бежать, но голова резко закружилась, а грудную клетку туго сжало, и он не смог даже нормально вздохнуть.              — Ой, посмотрите, ему хватает совести делать непонимающий вид! — прокричал кто-то сзади, и в этот момент мир буквально стал переворачиваться.              Последнее, что на чём удалось сфокусировать взгляд — это Лань Сялу, красивая, холодная, стоящая за плечом его одноклассника.       

***

             — О, очнулся! — колокольчиком прозвенел девичий голос, и Лань Юань быстрее почувствовал, чем увидел, что рядом с ним сидела Миньтьен. — Ты как, А-Юань?              Лань Юань поморгал, привыкая к белому свету ламп. Он быстро понял, что находился в кабинете медсестры — тут так сильно пахло валерьянкой, что было бы впору снова потерять сознание.              — Лань-лаоши заходил, хотел поговорить с тобой, — продолжала чирикать Миньтьен. Она всегда напоминала Лань Юаню лазоревку. — Я так испугалась, когда увидела вашу потасовку. Мы с девчонками сразу побежали к тебе.              Лань Юань этого уже не видел. Он потерял сознание — то ли от страха, то ли ещё от чего.              Он сел, и голова снова закружилась.              Почему? Что опять пошло не так? В чём он провинился, что его так сильно возненавидели?              Неужели одноклассникам и правда было так важно, чтобы Лань Юань ходил на все репетиции, соревнования и викторины? Если так, то, должно быть, Лань Юань и правда виноват. Ведь даже Миньтьен говорила, что отбиваться от коллектива — некрасиво. Он должен был перебороть себя, вырвать из себя эту ненужную усталость и быть с одноклассниками. Ведь им этого, видимо, очень хотелось.              Кто знает, может, если бы Лань Юань был менее строг к ним, у него бы получилось подружиться, поладить — ходить с ними по галереям, в кино, в театр, вместе заниматься музыкой и играть по вечерам в игры. Может, Лань Юань первый от них отвернулся, и теперь пожинает плоды своего безразличия к окружающим?              — А-Юань! Ты только не плачь! — воскликнула Миньтьен и упала на него с тяжеленными объятьями.              И с девочками ему, кстати, дружить не положено. Ведь если он мальчик, то противоположный пол — все до единого враги. Он должен интересоваться тем, что свойственно мальчикам, и научиться, наконец, разделять занятия на мужские и женские. Его не должны волновать книги — он должен любить футбол, онлайн-игры, соревнования, но ни в коем случае не цветы, декорации и стразы. И от блёсток, которые всегда наносила ему Миньтьен, тоже нужно отказаться.              Он сможет влиться в коллектив, только если изменится. Ему хотелось верить, что у него ещё есть время всё исправить.              — Ну мы покажем твоему классу! — воинственно сказала Миньтьен, ослабив объятия. — У них совсем мозгов нет!              В Лань Юане разгорелась злость.              — Не надо! — крикнул он, оттолкнув подругу и спрыгнув с кушетки. — Вы только всё испортите!              — А-Юань, успокойся! — крикнула ещё громче Миньтьен, подскочив. — Если ты считаешь, что всё просто, то ты такой же глупый, как и все мальчики вокруг!              Подруга набрала больше воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но тут дверь открылась, и в кабинет молнией влетел лао-па, а за ним безмолвной тенью проследовал классный руководитель.              Лань Юань даже не подумал, что за ним могут так быстро приехать.              — Ты как себя чувствуешь? — на ходу спросил отец, и в его спокойном голосе Лань Юань почувствовал так много невыраженной тревоги, что сам разнервничался. — Надо было оставить тебя дома. Что произошло?              Он мягко и тяжело положил руку на лоб Лань Юаня, вгляделся в его воспалённые глаза и наверняка всё понял — потому что лао-па всегда что-то да понимал по одному лишь взгляду. Лань Юаню вдруг стало невыносимо стыдно, и он отвернулся от отцовских глаз, надеясь, что сможет придумать все ответы по пути домой.              — Ханьгуан-цзюнь! — вдруг выкрикнула Цинь Миньтьен, вырвав Лань Юаня из панических раздумий о том, как лучше соврать. Девочка приняла очень торжественный и строгий вид, после чего клятвенно положила руку на сердце. — А-Юань не в курсе, но я обязательно узнаю, что произошло!              С этими словами она развернулась и вышла, провожаемая немыми взглядами взрослых. Лань Юань не хотел, но всё-таки посмотрел ей вслед с благодарностью.       

***

      На следующий день Лань Юаню разрешили остаться дома, и он действительно думал, что ему станет легче, однако, едва проводив отца, он разревелся и после ходил по дому ещё пару часов и высмаркивался.              В голове крутились неприятные мысли, а поделиться ими было не с кем: лао-па дома почти не бывал — теперь, когда в Гусу Лань идут серьёзные перестройки, он разве что не ночевал во Дворце Сената. Па уже как третью неделю был в отъезде, Лань Мин не взял за привычку носить с собой телефон, потому дозвониться до них обоих было невозможно. Зато с Цзинь Лином связаться было просто (он телефон из рук не выпускает), однако с ним о таком разговаривать не хотелось: в лучшем случае, друг пожелает всем одноклассникам Лань Юаня сдохнуть, в худшем — любой из его дядьев приведёт желание в исполнение.              Лань Юань не хотел конфликтов или разбирательств. Когда паника немного отступила, он смог мыслить более разумно, и все его умозаключения свелись к тому, что он ни в чём не виноват. Вэнь Цин так много раз говорила ему, что он не несёт ответственности за чужие чувства, что он не должен подстраиваться под окружающих, что важно сохранить самого себя, и Лань Юань предпочитал верить своей тёте.              Поэтому, следуя логике, в этом конфликте Лань Юань — пострадавшая сторона. То, что одноклассникам не нравилась его недружелюбность, это проблема одноклассников, и именно они были виноваты во всем, что произошло. Всё же именно они нарушили Устав академии, бросаясь оскорблениями и подбивая на драку, в то время как Лань Юань всегда следовал правилам, в которых не было ни слова о необходимости угождать своим одноклассникам во всех их пожеланиях.              Лань Юань знал, что именно Уставом академии будет пользоваться лао-па, когда узнает о произошедшем, так что размышлять будет примерно так же. А учитывая те факты, что Лань Юань носил статус Второго Наследника организации и его безопасность считалась приоритетом, то наказание в конечном итоге получили бы не только одноклассники, но и их родители, вплоть до увольнения и лишения привилегий младших ветвей семьи. Всё это приведёт к расшатыванию единого управления Гусу Лань, а это лишь усугубит процесс перестройки организации, которую устроил Цзэу-цзюнь не так давно.              Лань Юань тяжело вздохнул. Как бы он ни размышлял, подставлять так много людей для него оказалось недопустимо, даже будучи полностью невиновным. Может, ему действительно стоило взять всю вину на себя и попробовать подстроиться под коллектив.              Или же ему оставалось взять всё в свои руки и прояснить ситуацию, не прибегая к помощи взрослых.              Под вечер длинные телефонные гудки раздражали так сильно, что Лань Юань, вырисовывая на листке каракули, поломал карандаш.              — Миньтьен, наконец-то! — воскликнул он, едва трубку сняли. — Почему так долго?              — Ну простите, Ваше Высочество, — вздохнула Миньтьен. — Я только вышла с дополнительных. Не все на планете великие гении, как ты!              Будь Лань Юань менее охвачен волнением, он наверняка бы придумал, как бы получше съязвить, однако сейчас выпад подруги был проигнорирован:              — Ты ни с кем не поругалась? Что-нибудь узнала?              Миньтьен на фоне отчётливо пыталась разжевать ириску — она ела их после каждой математики и потом долго жаловалась на то, что они неприятно липнут к зубам.              — Как можно узнать что-то, ни с кем не поругавшись? — усмехнулась она невнятно. — Но я ни с кем не дралась, не волнуйся. Но те, у кого я поспрашивала, ещё поспрашивают у других, так что чуть позже у меня будет больше информации. Сплетни не так легко собрать, как ты думаешь!              Слушая её беззаботный тон, Лань Юань сам улыбнулся.              — А у тебя есть вообще какие-нибудь идеи? Твой класс с катушек поехал не просто так! — продолжала жевать и говорить на ходу Миньтьен. — И никаких предпосылок! Они просто в один момент возненавидели тебя! Но так не бывает! Я точно во всём разберусь, положись на меня!              — Ну, одна предпосылка у нас есть, — заметил Лань Юань, убирая трубку подальше, чтобы не слушать постоянное чавканье. — Ваш класс раньше устроил бунт против старосты.              — Но у нас-то всё справедливо! — буйно возразила Миньтьен. — Она сама виновата! Ой, А-Юань, за мной приехали. Я потом тебе напишу.

Нечистая Юдоль, Техас

21 марта 2027 года

      Лань Мин старался сделать такие большие глаза, на какие был только способен. Он знал, что грозного Чифэн-цзуня ему ими не одолеть, однако вот Дядя Не сжалится точно.              — Я не стану тебя ругать за побег, — тихо, но очень чётко проговорил Глава Не. Из-за этого стало только страшней. — И за то, что всю ночь ты провёл в общежитии. И даже за то, что ты соврал мне. Попробуй угадать, за что именно ты будешь отбывать наказание?              Лань Мин опустил голову вниз и задумался.              — За поломанные кусты? — предположил он, а Дядя Не разразился громким смехом.              — Хорошая попытка, — похвалил он, кивнув. Но тут же его лицо стало очень серьёзным: — Опасно спускаться со второго этажа, не имея никаких подручных средств для этого. Ты что, даже верёвку не додумался взять?              — От неё никакого толку! Я не умею вязать узлы! — возмутился Лань Мин, всплеснув руками.              Из-за этого Дядя Не рассмеялся ещё громче. И может, жалостливые взгляды всё-таки сработали или же у Дяди Не просто было хорошее настроение, но Лань Мин готов поклясться, что услышал самые сладкие слова в своей жизни:              — Ладно. Хвалю твоё упорство. Иди, собирай вещи. Ты переезжаешь.              Радости было полные штаны: Лань Мин весь остаток дня рылся в собственных вещах, не имея ни малейшего понятия, что ему может понадобиться. С горем пополам ему удалось запихнуть всё выбранное в один огромный чемодан, но не сказать, что он остался доволен. Очень многое, что он хотел показать однокурсникам, пришлось оставить, а когда на помощь пришёл Дядя Не, чемодан поредел ещё примерно на половину. Лань Мин взял на заметку никогда не советоваться с Дядей Не насчёт гардероба — у него была твёрдая убеждённость, что для хорошей жизни достаточно лишь зубной щётки, пары чистых трусов и носков.              Так что в общежитие Лань Мин пришёл даже не с четвертью, а лишь с десятой частью всех вещей, которые приехали с ним в Нечистую Юдоль. Ему выделили кровать и стол в комнате Шан Ляня, ребята освободили тумбу и несколько полочек в шкафу, и с этой ночи началась жизнь его мечты.              Раньше Лань Мин всегда жил один: в Швейцарии ребята только забегали к нему в гости, а в Вашингтоне Лань Юань никогда не оставался дольше, чем на две ночи. Часто Лань Мину было не с кем делить эмоции: ведь папа — взрослый, его уже не восхищали свечи и зеркала. Конечно, всегда было можно позвонить А-Юаню и проговорить с ним час-другой, но брата сильно раздражало, когда Лань Мин звонил по десять раз на дню.              Так что в общежитии Лань Мин отрывался, как мог. Помимо общих классных занятий, столовой и тренировок, появились такие явления, как общая комната, душ и гардероб. Казалось, здесь вообще о личном пространстве никто не слышал: мальчики запросто валялись на чужих кроватях, забирали одеяла и подушки, свободно ходили «в гости» в другие комнаты, брызгались в душе и таскали друг у друга одежду. У них часто можно было услышать что-то вроде: «О, дай поносить!» по кругу, и в итоге было невозможно найти изначального хозяина вещей.              Лань Мин в первые пару дней так растерял пару вещей: одолжил одному, потом другому и третьему, а потом и забыл, что у него они вообще были. Но ему было не жалко ни капли — это всего лишь вещи, а ребята были в полном восторге. Единственное, к чему Лань Мин запретил прикасаться — это лента Гусу Лань. Многие, конечно, слышали о ней, потому задавали слишком много вопросов. Многих интересовал её смысл и значение, а ещё почему лента переливалась всеми цветами радуги. Лань Мин улыбался и говорил, что это секрет, — а в общежитии появилась новая фишка: весь его курс стал ходить в разноцветных банданах на манер ленты.              Он узнал, что в общежитии организовывали киновечера. В основном их устраивали кураторы, ответственные за их быт и присмотр за ними в свободное время. Лань Мин нашёл особую прелесть в том, чтобы лежать в комке чужих рук и ног, есть попкорн, кидаемый кем-то одним прямо в открытые рты, и угадывать, настолько в этот раз проектор испортил цветопередачу.              Иногда к ним в корпус пробирались мальчики старших курсов и разбавляли их компанию. Играть с ними было веселее и опаснее — те то и дело подначивали их совершить какие-нибудь пакости, поговорить о пикантных темах и попробовать сделать что-то безумное. Так, однажды Шан Ляню пришлось танцевать на подоконнике без футболки, а Лань Мину пробовать курить — кстати, ему не понравилось настолько, что его стошнило.              У них вошло в привычку собираться в их комнате по ночам. Иногда они рассказывали друг другу страшилки, иногда играли в молчанку, иногда просто болтали кто о чём. С Шан Лянем они повадились выходить на ночные перекусы, играть в разведчиков, перемещаясь по общежитию и стараясь при этом не попасться кураторам на глаза. Они читали одни книги и слушали одну музыку — у каждого всё равно был свой вкус, и в итоге разгорались споры то тут, то там. Но Лань Мину нравилось.              Конфликты обычно решались быстро, но иногда дело затягивалось на неделю или даже две. Лань Мин никогда не попадал в их эпицентр, но вот Шан Лянь обожал сидеть в первых рядах. Когда кто-то вдруг начинал ссориться, друг разом озарялся светом истинного злорадства и тащил Лань Мина посмотреть, кто же выиграет в очередной драке.              Лань Мин насилия не любил, потому отказывался и нервничал. Хотя это было лишь в первое время — потом он осознал, что ничего серьёзного произойти не могло. Ребята дрались, ругались и молчали друг на друга, но вскоре конфликты сами сходили на нет: забывались или заминались кураторами, дело не такое уж и важное. Шан Лянь его часто успокаивал:              — Мы все разные, и поэтому ссоры неизбежны. Ты не можешь говорить, что знаешь человека, если ни разу с ним не ругался.              Лань Мин смутно понимал, о чём говорит друг. Он и сам раньше с Цзинь Лином дрался, словно в последний путь: они и кусались, и душили друг друга, и пытались вырвать друг другу волосы, и довольно часто для этого не было объективных причин. Но каждый раз они мирились и шли друг другу на уступки. Чаще, конечно, это приходилось делать Лань Мину, потому что Цзинь Лин та ещё гордая пиявка, но теперь Лань Мин действительно понимал Цзинь Лина лучше, чем кого-либо.              Но это только с Цзинь Лином так. Ни с кем больше Лань Мин особо не дрался. Ему казалось, он мог принять человека с абсолютно любыми привычками (если это не странные привычки Цзинь Лина). Лань Мин сильно сомневался, что в общежитии был кто-то способный его раздражать и что он сам вообще способен на раздражение.              Но не тут-то было.

Пригород, Нью-Йорк

15 июня 2029 года, 06:09 PM

      Цзинь Лина кинули. Бросили. Обидели так, что теперь он никогда не смог бы кому-либо довериться.              — Раз уж ты так уговариваешь меня пойти к тётке, пошли со мной! — позвал Цзинь Лин, расчёсывая свои волосы после того, как дядя нагло их растрепал в порыве опекунской любви.              Вэй Усянь и бровью не повёл.              — Делать мне больше нечего, чем шататься по твоим родственникам с приветами. Я понимаю ещё звонки… О! Я гений!              Дальнейшие уговоры Цзинь Лина эффекта не возымели — дядя вызвонил своего мужа и буквально мурчал в трубку, не давая шанса вставить и слова. (Но Ханьгуан-цзюнь всё равно распознал ворчание Цзинь Лина и поздоровался). А когда Мо Цзыюань пришёл, Вэй Усянь сослался на «наиважнейшее дело в жизни» и исчез так же неожиданно, как и появился.              Поэтому Цзинь Лин был вынужден выехать к Госпоже Цзинь в гордом одиночестве и с кашей в голове.              Дядя Вэй, как всегда, приехал, чтобы нести околесицу. Не может быть такого, чтобы Цзинь Чань был хоть немного похож на Цзинь Лина. Они были очень разными: начиная с телосложения, заканчивая характерами. Цзинь Лин и сам понимал, что подарком не был — ему ужиться удалось только с Лань Юанем (потому что он спокойный) и с Лань Мином (между сериями ссор). Два брата Лань являли собой противоположности по своей натуре, однако Цзинь Лин в обоих находил что-то, что было близко ему самому.              А в Цзинь Чане ничего такого даже находить не хотелось. Да, он был симпатичным, в меру умным, да и не то чтобы их разница в возрасте была уж очень внушительной. Но его успех у сверстников перекрывал какой бы то ни было интерес — Цзинь Лин злился, едва имя троюродного брата слетало с чьих-то уст, и мог думать только о том, как сильно его хочется уничтожить.              Глядя, как машина заезжает в престижный частный район, Цзинь Лин пытался вспомнить какие-то ещё детали. Может, ранняя память подкинет пару воспоминаний об их совместном детстве, но волнение вперемешку с раздражением сводили на нет все его мыслительные потуги.              Зато спокойно выдавали голос дяди.              “Ты ему завидуешь?»              Конечно же нет! Какие глупости! Чему тут завидовать?!              Цзинь Чань — внебрачный ребёнок Госпожи Цзинь, и статус он наследует соответствующий. Их общий предок — прадед, в честь которого Цзинь Чаня и назвали. Родовитостью тут и не пахнет, а вот в Цзинь Лине течёт кровь не только Ланьлина, но и Юньмэна и Мэйшаня. Достатком они тоже не сравнятся: всё имущество Цзинь Лина (только имеющееся, без наследуемого) в тысячу тысяч раз превышает самые большие деньги, которые когда-либо имела Госпожа Цзинь. Да даже без родственников: у Цзинь Лина есть связи с самыми влиятельными организациями мира, а Цзинь Чань никогда не посещал даже банальных приёмов.              Но почему-то именно Цзинь Чань был любим всеми вокруг. Именно к нему обращались за помощью, когда надо было устроить подготовку к какому-то празднику. Именно его выбрали командиром класса и капитаном команды в соревнованиях гимназии. Именно его девочки встречали стеснительными улыбками, а парни — сильным рукопожатием. На него не смотрели косо, не пытались ему перечить и безусловно принимали всё, что он скажет.              Казалось, Цзинь Лин всё-таки в чём-то ему уступал.              В чём-то невероятно важном.              Это безумно раздражало.              Когда Мо Цзыюань высадил Цзинь Лина у дверей чужого дома, Цзиньчжу уже была здесь. Именно она нажала на звонок, и, словно по команде, у Цзинь Лина отключился мозг.              — Не то чтобы я пожаловал сюда по своей воле, — выпалил он прежде, чем открывший ему Цзинь Чань успел открыть рот. Цзинь Лину тут же стало стыдно: он сказал это лишь затем, чтобы оправдать своё появление, а оправдываются только те, кому не всё равно. Цзинь Чань не должен подумать, что Цзинь Лин беспокоится о том, как выглядит в его глазах.              — То есть бессмысленно говорить «добро пожаловать», — пожал плечами Цзинь Чань, выпрямившись.              — Да, — Цзинь Лин кивнул, стараясь унять быстро бьющееся сердце.              — Тогда, эм, ну… Зло пожалуй? — нахмурился Цзинь Чань. — Раз уж ты здесь?              Цзинь Лину показалось странным то, что они обменялись парой фраз и даже не подрались после них, и зашёл в дом. Он подумал, что было бы неплохо реабилитировать своё напускное равнодушие, так что было принято решение немного осмотреться.              На самом деле, обстановка гостиной была симпатичной — разве что несколько минималистичной (на вкус Цзинь Лина, конечно), но чёрно-белые тона разбавляли вставки розового золота, а огромная люстра была выполнена в очертаниях эмблемы Ланьлина. Красиво.              — А где все? — закономерно спросил Цзинь Лин, вспоминая тот внушительный список гостей, который ему бубнил Мо Цзыюань по дороге. Цзинь Лин думал, сейчас его встретит множество людей, и у него получится покрасоваться своим влиянием перед Цзинь Чанем, но всё опять пошло не так.              Цзинь Чань вдруг удивился.              — Разве не ты потребовал, чтобы на ужине никого постороннего не присутствовало?              Цзинь Лин едва сдержался, чтобы не назвать его идиотом.              — Что ты имеешь в виду?              — Матери сообщили, что ты против большого количества людей. Вот всех и отослали.              Цзинь Лин глубоко вдохнул, стараясь успокоить то жжение, что появилось в груди. Что это ещё за новости? Он ни о чём таком даже не думал!              — Как я мог быть против, если я этот тупой список имён заучивал целый час!              — Я-то откуда знаю?! — воскликнул Цзинь Чань. — Кто вообще знает, что тебе может в голову взбрести?!              — Лучше заткнись! — вспылил Цзинь Лин. Такие слова в его адрес часто говорили, но он их не понимал. Ему никогда и ничего нелогичного в голову не лезет — это А-Мин мастер выдавать что-то странное и трудно поддающееся объяснению. — Я ничего не говорил о своих пожеланиях, тем более не просил передавать их Госпоже Цзинь.              — Ладно-ладно, не кричи, — примирительно поднял руки Цзинь Чань. — Но если не твои представители, то кто мог позвонить маме?              На секунду сердце Цзинь Лина кольнула тревога — а не ловушка ли это? Но Цзиньчжу спокойно стояла у стены, и на испуганный взгляд Цзинь Лина лишь снисходительно улыбнулась.              И тут Цзинь Лин сложил два и два.              — Дядя Вэй… — мучительно протянул он, хлопнув себя по лицу.              — Дядя… кто? У нас есть и такой? — Цзинь Чань загрузился, как будто задался целью вспомнить имена всех известных ему дядьев.              — У тебя нет, — вздохнул Цзинь Лин, закатив глаза. — Не важно. Это не моя прихоть! Где Госпожа Цзинь?              — Скоро подойдёт. Прямо перед тобой ей позвонил человек по работе. Мы ждали тебя чуть позже.              Цзинь Лин кивнул и поднял глаза на люстру. Придётся подождать.              Неловко.              Очень неловко.              В голове снова всплыл противный голос дяди. Стоит ли ему попробовать поговорить с Цзинь Чанем? А о чём? Да, сейчас он не ведёт себя, как напыщенный индюк — всё же рядом ни одноклассников, ни девчонок нет, но уже завтра они вернутся в гимназию, где перед Цзинь Чанем начнут стелиться толпами.              Цзинь Лин украдкой поднял на него взгляд. Тот — как не у себя дома — смотрел на камин с удвоенным интересом и даже не шевелился. Цзинь Лину чуть было не показалось, что он напряжён, но как бы не так — дышал Цзинь Чань полной грудью и как будто бы даже скучал. Единственное, что составляло его дискомфорт — это Цзиньчжу у противоположной от камина стены.              Цзинь Лин прошёл к белому дивану и уже собирался сесть, как вдруг его взгляд зацепился за разбросанные бумаги на кофейном столике.              Он обернулся на Цзинь Чаня — тот увлечённо разглядывал картину над входной дверью — и, пока есть возможность, быстро перевернул листы.              — О, ты интересуешься заседаниями? — вырвалось у Цзинь Лина прежде, чем он пробежал взглядом до конца.              Цзинь Чань мгновенно подлетел к нему.              — Н-нет, это я для матери готовлю, я-              Цзинь Лин чуть не расхохотался.              — Но тут твои пометки! — прижав бумаги к себе, он отошёл от Цзинь Чаня на случай, если тот попытается их забрать. Всё внутри него ликовало — наконец-то он нашёл то самое лицемерное звено в Цзинь Чане! — А как же «всё это ерунда» и «да что они там могут обсуждать столько времени»?              — Цзинь Лин! — беспомощно воскликнул Цзинь Чань, раскрасневшись от эмоций. — Отдай сейчас же!              — «Ставлю миллион, они там обсуждают, какие ещё этажи Кои отдать под личное пользование Павлинчика», — пародируя голос одноклассника, злорадствовал Цзинь Лин. — Совесть-то не мучает молчать о том, что тебе тоже это нравится? Если одноклассники узнают, что ты ботан, стыда не оберешься!              — Отдай! — вспылил Цзинь Чань и сделал рывок вперёд, однако и Цзинь Лин умел уворачиваться, так что они просто быстрым шагом нарезали круги вокруг столика.              — Этому заседанию сто лет в обед, зачем ты это изучаешь? — Цзинь Лин знал, что в открытом доступе есть записи переговоров и заседаний совета Ланьлин Цзинь, но не думал, что хоть кто-то отважится влезть в это громадное непаханое поле. Разбираться в том хранилище было всё равно, что пожинать это самое поле с помощью доисторической косы.              — Мне было нечего делать, — закатил глаза Цзинь Чань. — Отдай же!              Цзинь Лин легко выпустил бумаги из рук, когда брат за них зацепился.              — Разве не лучше от «нечего делать» читать последние заседания? — предположил Цзинь Лин, веселясь. — Там хоть актуальные вещи обсуждают.              Цзинь Чань прикрыл свою короткую стрижку бумагами.              — В базе записи появляются только через два года, — сказал он приглушённо.              А вот этого Цзинь Лин не знал.              — Тогда… ты мог бы посещать заседания и слушать всё вживую? — предположил он, но Цзинь Чань как-то странно усмехнулся.              — Даже если бы я и хотел — а я не хочу, — мне нельзя. Шестнадцати же нет.              — Ой, — отвёл взгляд Цзинь Лин. Его позабавила попытка Цзинь Чаня реабилитировать свою репутацию. — Я не знал.              Цзинь Чань зло усмехнулся.              — Конечно, не знал. Тебя-то куда угодно пропускают.              Цзинь Лин закатил глаза на это невысказанное обвинение.              — Меня обязывают. Это другое.              — Мне б такие обязательства, — парировал Цзинь Чань. — Ты вообще хоть чем-нибудь, кроме этого, занимаешься? У тебя каждые две недели отпуск, уроки ты часто прогуливаешь, учителя не ставят тебе оценки, и всё, что от тебя требуется, это трижды в неделю посидеть два часа на заседаниях и покивать головой? В этом заключается твоя великая роль Владельца Ланьлин Цзинь?              У Цзинь Лина в голове агрессивно завертелись шестерёнки. Он ещё раз взглянул на Цзинь Чаня, сжимающего в кулаке бумаги, и в его голове пронеслась поистине странная мысль.              — Тогда на следующее собрание ты идёшь со мной.              — Что? — опешил Цзинь Чань.              — На собрание. Я проведу тебя. И прогуливать уроки ты будешь со мной. И в отпуск на две недели со мной слетаешь. Посмотришь, чем я занимаюсь. Помимо собраний.              — Но…              — Цзинь Чань, ты же сам сказал, что хочешь мои обязательства. Неужели не справишься с жизнью Владельца Ланьлин Цзинь?

Вашингтон

27 января 2027 года

             Лань Юань поднялся тяжко — спал он мало того, что плохо, так ещё и видел кошмары: всю ночь ворочался, часто просыпался и даже как будто бы плакал, так что нормально отдохнуть у него не получилось. Единственным способом немного вернуть себе жизнеспособность было выпить сладкий чай и поспать ещё немного днём. Сегодня Лань Юань решил злоупотребить своим состоянием и не пойти на уроки, а лао-па, словно читая его мысли, даже не стал будить его утром, чтобы подвезти в академию.              Каково же было удивление Лань Юаня, когда он, выбравшись из своей комнаты только к полудню, на кухне застал Саньду Шэншоу.              — Доброе утро? — выпалил Лань Юань первое, что пришло ему в голову.              Не сказать, что это было обыденным событием. Обычно лао-па предупреждает обо всех гостях заранее, но Лань Юань сколько бы ни силился вспомнить, не улавливал, когда это к ним должен был пожаловать с визитом сам Глава Юньмэн Цзян.              — Доброе? — нахмурился мужчина, резко выпрямившись на стуле. Кажется, появление Лань Юаня было для него неожиданностью. — Разве ты не должен быть в академии?              — Мне разрешили остаться сегодня, — кивнул Лань Юань, наконец решившись пройти на кухню. — А вы что, взломали дверь? — раз уж Лань Юаня не предупреждали, то очевидно, что Глава Цзян оказался на их кухне не слишком законным путём.              — Ты ничего не докажешь, — в кружку сказал Саньду Шэншоу и снова расслабился, съехав на стуле чуть ниже.              Раньше рядом с Главой Цзян всегда хотелось вытянуться по струнке — он был холодным, недовольным и злым большее количество времени, но со временем (и не без помощи А-Лина) Лань Юань разглядел за его жестокостью своеобразную заботу и тщательно скрываемую любовь.              Так что сейчас Лань Юань не был бы так сильно взволнован, если бы вид Саньду Шэншоу был более… обывательским? Сейчас мужчина был одет в боевую форму Юньмэн Цзян, на его открытых плечах с двух сторон находились свежие бинты, а сам он выглядел хоть и свежо, но несколько устало, так что Лань Юань ощущал беспокойство.              — А папа знает, что вы здесь? А что с вами случилось? — спросил он осторожно, оглядываясь на замотанные плечи Главы Цзян. — Откуда у вас эти раны? Выглядят свежими.              Саньду Шэншоу устало надавил на виски и ответил только одной фразой:              — Вэй Усянь знает.              Лань Юань решил больше не задавать вопросов. Всё-таки Глава Цзян — брат его отца, и сам Лань Юань носит маленький юньмэнский колокольчик на шее. Так что он может заявляться в их дом в любое время даже без предупреждения.              Лань Юань, словно это очередное будничное утро, набрал воды в чайник и поставил его кипятиться. Па тоже часто так сидел — более того, если его не тревожить, он вполне спокойно мог уснуть в таком положении. Безумие.              Саньду Шэншоу устало вздохнул. У него в руках была незнакомая кружка, от которой запах крепкого чёрного кофе распространялся по всей комнате. Лань Юань повёл носом — в их доме кофе пил только па, да и тот добавлял туда больше молока и сливок, так что от кофе там оставалось только название.              — А где мой па? — всё-таки не выдержал Лань Юань, сев прямо напротив Саньду Шэншоу. Тот уже прикрыл глаза, словно заснул, но, услышав вопрос, едва заметно встряхнулся. — Его уже долго нет.              — Он скоро вернётся, не волнуйся, — легко улыбнулся мужчина, и Лань Юань даже удивился. Ему казалось, что Глава Цзян всегда злой и угрюмый, но сейчас он выглядел довольно спокойно. — А у тебя тут что случилось? Или с какой радости ты в утро понедельника дома?              — Но сегодня среда, — нахмурился Лань Юань, а Глава Цзян, удивлённо вздёрнув бровями, запрокинул голову назад, массируя переносицу. — Вы очень устали. Может, вам накрыть на диване?              — Не надо, я скоро уйду, — Глава Цзян встал с места, подставил свою кружку в кофе-машину и нажал пару кнопок. — Так что у тебя, малёк, случилось?              Лань Юань поморгал, очень быстро пытаясь сообразить, о чём спрашивает Глава Цзян.              — У меня всё в порядке.              — Ещё попытка? — скептично поднял бровь Саньду Шэншоу. — Ты ведь не из-за своего мнимого порядка выглядишь, как будто тебя всю ночь в центрифуге крутили.              Лань Юань опустил глаза. Как-то он слишком очевиден.              — У меня… есть некоторые проблемы в академии.              И тут его понесло. Он как на духу выложил всё, что было в его голове: начиная от отъезда брата, бессонных ночей и обморока, заканчивая Цинь Миньтьен с её видами на А-Лина. В какой-то момент он понял, что как-то слишком ударился в монолог, и ненадолго прервался, чтобы проверить реакцию Главы Цзян. Лань Юань думал, что мужчина, скорее всего, уснёт — так всегда делал па, когда А-Юань начинал что-то безудержно бубнить, — но Саньду Шэншоу даже не выглядел сонным и внимательно слушал, время от времени подливая в кружку Лань Юаня больше кипятка.              Лань Юань чуть было запаниковал от своей несдержанности — ведь ещё недавно он решил, что не станет привлекать взрослых, а сейчас из него слова — скорее жалобы — лились едва не водопадом. Очевидно, что ему очень сильно хотелось рассказать обо всём кому-то.              Лань Юань быстро успокоился и призвал себя мыслить здраво. Саньду Шэншоу вряд ли станет вмешиваться — ведь к внутренним делам Гусу Лань и, тем более, к академии, он не имел никакого отношения, но на всякий случай…              — Вы только не говорите никому! Я решил, что сам со всем разберусь! — выпалил Лань Юань, встретившись глазами с Главой Цзян. — Я не хочу, чтобы пострадала организация.              Саньду Шэншоу как-то снисходительно и зло улыбнулся.              — Эти ваши детские страсти, — Лань Юань уже открыл рот, чтобы возмутиться — вообще-то такой буллинг дело не шуточное! — но мужчина вдруг серьёзно задумался. — Будь на твоём месте А-Лин, он наверняка бы просто подрался и вышел победителем.              Лань Юань издал возмущённый вопль: неужели Глава Цзян думает, что у него не хватит сил победить в драке? (На самом деле да, ему бы не хватило сил, но он не хочет признавать этого, да и драки в академии строго запрещены, а он не собирается нарушать ни единого правила!)              — Но драками авторитет не заработаешь. Ты прав, к этому делу надо подойти более тонко… И начать стоит с малого, — Глава Цзян усмехнулся, как будто что-то вспомнил, посмотрел на часы и вдруг произнёс: — Cherchez la femme.              Лань Юань поморгал, глядя на своего названного дядю.              — Извините?              — Шерше ля фам, — повторил он. — Ищите женщину.

Нечистая Юдоль, Техас

17 мая 2027 года

      В какой-то момент Лань Мин поймал себя на том, что превратился в своего брата.       — Пожалуйста, убирайте за собой, — в десятый раз повторил Лань Мин, пока ребята по одному разбегались в свои комнаты.              Ожидаемо, его просьбу проигнорировали все кому не лень, и на полу так и остались валяться крошки, чья-то грязная майка, фломастеры, разлитая вода и бумага. Лань Мин устало посмотрел на это, вздохнул и стал собирать сам.              — А-Мин, тебе нужно расслабиться! — сладко протянул Шан Лянь, зевая.              Расслабиться.              Расслабиться.              Расслабиться.              — Сам расслабляйся! — крикнул Цзинъи, с силой бросая всё собранное на пол.              Это было каким-то кошмаром. Даже не кошмаром, а ужасом — Лань Мин, кстати, не знал, в чём между ними разница, но ему было необходимо описать свои чувства так, чтобы всем стало понятно: больше он это терпеть не намерен!              Он никогда не считал себя чистюлей. Нет, правда, буквально никогда: он до сих пор не любил мыться, чистить зубы и подстригать ногти. Каждое утро у него была негласная война с самим собой, ведь теперь рядом не было никого, кто упрашивал бы его помыться. В его шкафу почти всегда был бардак, на который папа устало прикрывал глаза, а дедушка безуспешно ворчал. Потому что складывать вещи — долго, чистить зубы — нудно, собирать игрушки — бессмысленно, а мыть голову и того трудней.              Хотя Лань Мин умел убираться, и делал это неплохо (судя по тому, что в дни дежурства его всегда хвалили кураторы). Ему просто было тяжело поддерживать порядок долгое время. Ну не получал он удовольствия от того, что вещи на полках сложены тремя сгибами, а не комком. Это Лань Юань был приверженцем чистоты: у него всегда и всё блестело, грязная одежда сразу же улетала в стирку, а пылинке негде было упасть. Он и руки мыл раз в десять чаще, чем требовала гигиена, и в душ лез по поводу и без, и бардак Лань Мина, дорогой его сердцу, разбирал на раз-два.              Лань Мин никогда таким же не был, но всё же в его личной утренней войне всегда побеждала воспитанная папой сторона. Он, послушный бесконечным наставлениям о гигиене, рано и очень долго вставал, ещё столько же шёл в душ и мучительно торчал там добрых два часа: потому что его густые волосы, по ощущениям, быстрее отмыть было можно только средством для мытья полов. Он тщательно чистил зубы, в странных позах пилил ногти на руках и ногах, миллион раз вздыхал при всём при этом, но делал!              При всём его неубранном личном пространстве, он прекрасно в нём ориентировался и всегда знал, где найти нужную ему вещь. У него была своя структура: да, на первый взгляд хаотичная, но зато интуитивно понятная! Когда Лань Юань порывался убраться у него в комнате, Лань Мин был готов выть сиреной — он ведь такими темпами просто растеряет все свои вещи и, в попытке их найти, опять разворотит едва-едва наведённый порядок.              Однако, несмотря на свою личную безалаберность в отношении порядка, в общежитии Лань Мин старался так сильно не мусорить. Всё-таки пространство было общим и личные замашки не должны были мешать другим жить — этому его тоже научил папа, и раз он так сказал, то весь мир должен следовать его указаниям.              Но как бы не так.              Большинство местных ребят о порядке даже не думали, убираясь лишь тогда, когда наступала их очередь, и так плохо, что даже непривередливому Лань Мину становилось по-настоящему противно.              Он вдруг стал замечать, что высохшая на чужих ногах грязь ссыпалась на пол, что немытые руки оставляли жирные следы на экране телефона, что не высохшая вовремя одежда прела и отдавала каким-то гнилостным запахом. Если пол долго не подметался, то босиком по нему было ходить невозможно: не то чтобы Лань Мин не любил ходить по песку, но потом он обязательно оказывался в кровати, и о спокойном сне можно было забыть.              Наблюдая и прислушиваясь к людям, Лань Мин наконец осознал ту великую миссию, что была возложена на такое простое сооружение, как душ: ведь человеческие тела обладали запахом, и часто не самым приятным. От мальчиков, что забивали на гигиену, Лань Мин стал шарахаться, хотя совсем недавно у него вся душа к ним лежала. В тот же момент Лань Мина охватила паранойя — а не воняет ли он сам? После серьёзных тренировок он стал чаще к себе принюхиваться, дольше мыться и обращать внимание на те тюбики, которыми пользовались мальчики старших курсов.              Посиделки в комнате стали каким-то испытанием для Лань Мина. Мало того, что никто и никогда за собой не убирал и чужая грязь ссыпалась на только что помытые им полы, так ещё и в комнате становилось очень душно и запахи смешивались в одну мерзкую какофонию.              Лань Мин начинал очень сильно походить на своего старшего брата.              — Достали! — кричал он в пустоту, даже не обращая внимания на напуганного Шан Ляня. — Как в свинарнике живём! Убирайтесь хоть немного!              Возможно, он совсем не просто так считал его своей родственной душой.

Башня Золотого Карпа, Нью-Йорк

16 июня 2029 года

      — Дамы и господа, это Цзинь Чань, мой троюродный брат. С позволения Главы Цзинь, я бы хотел, чтобы он составил мне компанию на сегодняшнем заседании, — Цзинь Лин не мог скрыть свою довольную улыбку, увидев все эти удивлённые лица. У Мо Сюаньюя глаза так расширились, что он стал похож на лупоглазую рыбку, и только Ляньфан-цзунь, не изменяя себе, ни капли в лице не переменился.              — Желание Владельца Ланьлин Цзинь для нас закон, — покорно отозвался Глава Цзинь, встав и раскрыв руки в дружелюбном жесте. — Цзинь Чань, добро пожаловать.              Цзинь Чань на самом деле уже в лифте стал давать заднюю. «Ты что, серьёзно хочешь сделать это? Ты хорошо подумал? Не разгневает ли это Главу Цзинь?» Цзинь Лин смеялся, пытаясь выглядеть как можно расслабленнее. Все горазды обвинять решения совета и Главы, пока не встретятся с ними лицом к лицу. Вот и Цзинь Чань лишь строил из себя крутого, а как занял место на самом дальнем конце стола от Ляньфан-цзуня, так сразу же побледнел от волнения.              Все смотрели на него. Задавались вопросами, застывшими на их лицах. Только Глава Цзинь и Цзинь Жулань делали вид, что ничего необычного не происходит.              Обычно заседания, на которых бывал Цзинь Лин, сводились к его обучению: обсуждалась нынешняя обстановка в мире, в экономике и политике, возможные стратегии развития и пути достижения поставленных в этом году целей. Задачей Цзинь Лина было внимательно выслушать, уточнить всё, что было ему непонятно, и дать объяснение, почему Глава или совет приняли определённые решения. Те же условия были выдвинуты и для Цзинь Чаня.              Однако он не смог выдавить из себя ни единого слова (возможно, из-за страха), а Цзинь Лин, невероятно довольный собой, потащил его дальше «прогуливать» уроки.              Далее по расписанию у них был урок французского. В гимназии они, конечно, проходили два иностранных языка, однако индивидуальные занятия оттачивали способности Цзинь Лина именно в необходимом разговорном стиле. Цзинь Чань, как отличник и лучший ученик класса, должен был хорошо проявить себя в этом, но в течение всего занятия запинался и делал ошибки. Репетитор, едва прощупав уровень второго ученика, дал Цзинь Лину задание помочь тому понять все фонетические моменты, из-за чего весь урок был потрачен на то, чтобы Цзинь Лин, как попугай, миллион раз повторял одни и те же звуки, а Цзинь Чань их записывал.              — После обеда мы едем с Ляньфан-цзунем на встречу с мэром Нью-Йорка. Надо хорошо выглядеть, там будут репортёры! — довольно сообщил Цзинь Лин, пока Цзинь Чань был в туалете. Цзинь Лин даже не думал, что брат заперся там по нужде — скорее всего, он всего лишь продумывал план побега. — У нас есть час на перекус. Не задерживайся там!              Цзинь Чаню так и не удалось сбежать, поэтому он от злости чуть не подрался со стилистом, когда тот попытался его причесать. Но его отчаянно-яростные вопли без проблем победили тихие вспышки оружия Иньчжу — ему пришлось смириться, что Цзинь Лин решил посвятить его в свою идеальную беззаботную жизнь. Когда Цзинь Чань переоделся в основные цвета организации и выпрямил спину, то даже стал похож на приличного человека, однако ворчал так, что без труда составил бы конкуренцию Вэй Усяню, ковыряющемуся в своём бесценном «Магистре Дьявольского культа».              Тот ужас, в который пришёл Цзинь Чань от той толпы папарацци, что рухнула на них, едва они вышли из машины, надо было видеть. Цзинь Лин схватил его под руку и попозировал на несколько камер — фотографии, должно быть, получились замечательные. Младший дядя немного остудил его дурачества, однако и недовольства с его стороны Цзинь Лин не ощутил, так что продолжил веселиться, активно отвечая на вопросы и представляя Цзинь Чаня всем, кто этого даже не просил.              По возвращении в Башню Кои их ждало музицирование с крайне злым преподавателем: Цзинь Лину вручили скрипку, а вымотанного, несчастного и полуслепого Цзинь Чаня посадили за рояль, и они вместе на протяжении полутора часов играли одну и ту же гамму, прерываясь разве что на стоны отчаяния, когда преподаватель бил прутиком по рукам за неправильные ноты.              — Я понял, понял! — страдальчески тянул Цзинь Чань, когда пришёл Мо Цзыюань. — Я понял, что ты не просто прогуливаешь и у тебя постоянно какие-то дела! Отпусти меня уже!              — Нет, А-Чань, как же я могу? — изумился Цзинь Лин наигранно, протянув на скрипке фальшивую си бемоль. — А как же наш отпуск на две недели?              — Самолёт будет готов к вылету уже к двум часам ночи, — осведомил Мо Цзыюань. — Цзинь Чань, пожалуйста, ваша матушка осведомлена и уже собрала все вещи, которые пригодятся вам для тренировок по плаванью, лёгкой атлетике, акробатике, стрельбе и рукопашному бою. Также вам положили антигистаминные на случай, если у вас выявится аллергия на собак, — Саньду Шэншоу в эти выходные собирается взять своего Наследника в псарню.              — Вы издеваетесь?! — воскликнул Цзинь Чань. — Какая ещё псарня?              — Это место, где выучивают сторожевых и охотничьих собак на Базе Юньмэн Цзян, — рассмеялся Цзинь Лин. Давно он так не веселился! — Мне начинает казаться, что ты не хочешь. Это обижает, знаешь ли.              — Ни в какой Юньмэн Цзян я не собираюсь! Там же людей убивают!              — А вот и не правда! — парировал Цзинь Лин. — Не убивают!.. уже как дня два. В любом случае, ты едешь со мной!              — Нет!       

Вашингтон

27 января 2027 года

      Саньду Шэншоу оказался настолько любезен, что подкинул Лань Юаня до академии и даже не задал лишних вопросов. Мальчик выбежал, на ходу названивая Миньтьен — во время перемены до неё легко было дозвониться, однако сейчас Лань Юань насчитывал четвёртый десяток гудков.              Они встретились по чистой случайности посреди большого холла между их кабинетами, и ещё целую минуту не могли перестать взволнованно кричать друг на друга:              — Миньтьен, надо узнать кое-что!              — А-Юань, я уже кое-что узнала!!!              — Я думаю, Лань Сялу что-то знает!              — Она уверяет, что ты её гнобишь!              Лань Юань резко остановился.              — Я… что? — он действительно растерялся. Он был готов услышать что угодно, но эта фраза подруги выбила у него всю почву из-под ног.              Цинь Миньтьен закатила глаза так, будто Лань Юань своей беспросветной тупостью её ослепил. Вместо ответа девочка схватила его за локоть и потащила в сторону старшего крыла. Там был наименьший шанс наткнуться на кого-то из их параллели, но в то же время возрастала вероятность встретить заместительницу директора. А она не то чтобы была очень приятной женщиной.              Миньтьен привела его к закоулку рядом со спортзалом и встала напротив него, очень внушительно нахмурившись.              — Скажи честно: ты гнобил А-Лу, пока вы встречались?              Лань Юань задумался, с чего бы Миньтьен стала задавать такие вопросы. Может, она узнала что-то, что пошатнуло её доверие к нему? Или она могла сама разочароваться в нём, пока он сидел дома? Или…              — Просто ответь на вопрос! — воскликнула подруга, легонько шлёпнув его по лбу.              — Конечно же нет! — отозвался Лань Юань, в защитном жесте подняв руки. — Почему ты…              На лице Миньтьен расцвело настоящее торжество.              — Так я и знала! — сказала она голосом великой победительницы и задрала нос. — Ты же настоящий душка! Ты и слов плохих даже не знаешь, куда уж оскорбления!              Лань Юань ничего не понял, но всё равно поблагодарил подругу за высокую оценку его моральных качеств.              — Пока тебя не было, тут столько всего случилось! — переключилась тем временем подруга. Она достала телефон, яростно набрала кому-то сообщение и наконец подняла свои светлые глаза. — В общем, моя подружка поболтала с Диншэн из седьмого, которая говорила с Чунтянь, которая встречается с Ли Дунцзи, который учится в том пятом классе, что стоит рядом с вашим классом на построении. Мы узнали, что в последнее время Лань Сялу говорит о тебе очень нехорошие вещи, А-Юань. Что ты обзывал её, осуждал и контролировал её внешний вид.              — Что за глупость?!              — Вот я тоже задала этот вопрос! Я же знаю тебя! Ты же ненавидишь думать за других!              — Подожди, в смысле?..              — В общем, я решила, что Лань Сялу слишком завралась! Но зачем? И главное, что все эти сплетни мы даже не знали бы, если бы не староста парня Чунтянь! А мы её одноклассницы! Я говорю тебе — о том, что ты такой козёл, знают только мальчики!              — Мы же решили, что я не козёл?              — Не перебивай меня, А-Юань! Ты вообще представляешь, что всё это время она молчала-молчала, а как только мы свергли её диктатуру, она внезапно сделалась жертвой, которую ты жестоко и долго абьюзил!              — Но я ведь никого не…              — И тогда мы с девчонками снова собрались, чтобы обсудить и это! Мужчины часто в глазах общества хороши, а дома творят произвол — но на то есть закон о домашнем насилии, не правда ли? Но мы с тобой почти что встречаемся, и ты, наоборот, ставишь моё мнение во главу всего! Это утомительно, кстати, но ты же понимаешь, о чём я! Так что, в случае чего, я готова поручиться за тебя в суде!              — Эм? Спасибо?..              — Поэтому я вооружилась аргументами и пошла к Лань Сялу — спросить, что за дурацкие сплетни она распускает и зачем порочит честь Гусу Лань. Ведь ты — Второй Наследник! Практически лицо организации!.. Хотя нет, лицо — это Глава. Ну ты тогда шея!.. Хотя тоже нет… Короче что-то видное!.. Ну ты понял! Собственно, я спросила у Лань Сялу, что за дела, а она как даст дёру! Опять заперлась в туалете и давай реветь — у неё ни капли фантазии! Но в этот раз мы с девчонками стали сторожить её кабинку, и в итоге она всё равно созналась, что специально подговорила твоих одноклассников наподдать тебе! Дура!              Лань Юаню вдруг стало страшно.              — Миньтьен, ты же не подралась с ней?!              — За кого ты меня принимаешь, А-Юань?! — возмутилась подруга. — Я всего лишь намотала ей на лицо туалетку, чтоб знала!

***

             Если до этого Лань Юань был напуган, одинок и рассредоточен, то сейчас в том коктейле чувств, что он испытывал, можно было выделить злость и отчаяние.              — Спасибо, что собрались здесь! — крикнула надломленным голосом Лань Сялу.              Вокруг неё собралась целая толпа: одноклассники Лань Юаня стояли по одну сторону, непонимающе оглядываясь друг на друга и на девочку перед ними. На другой стороне стоял класс Лань Сялу — те скалились, смеялись и раскатывали рулон туалетной бумаги так, словно это была верёвка, на которой они собрались её повесить.              Лань Юань стоял посреди этого хаоса и не понимал, что ему нужно сделать.              — Я собрала вас здесь, чтобы принести публичные извинения! — продолжила кричать Сялу, сглатывая слёзы. От одной её интонации сердце Лань Юаня заболело. — Я виновата! Я наговорила на невиновного человека и запятнала честь академии Гусу Лань! На самом деле Лань Юань всегда был вежлив со мной и не сделал мне ничего плохого!              — Про наказания не забудь! — крикнул кто-то из толпы девочек, и Лань Сялу снова расплакалась.              — Я несправедливо наказывала своих одноклассниц и жаловалась на них учителю! Я виновата! Я нарушила Устав и не могу больше носить Ленту Гусу Лань! — с этими словами она сняла ленту и позволила ей упасть на пол.              Лань Юань не выдержал. Миньтьен всё это время держала его за плечо, но вдруг её хватка просто перестала ощущаться. Как он мог позволить, чтобы всё дошло до такого? Чтобы кто-то настолько хрупкий стал мишенью для обозлённых, слепых людей?              Он сделал шаг. Второй. Миньтьен явно что-то крикнула ему, но он не обратил внимания.              Перед собой он видел только Лань Сялу — посеревшую, сгорбленную, напуганную так, как совсем недавно был напуган сам Лань Юань. Она шумно дышала ртом, прижимала взлохмаченные волосы к голове, пыталась закрыть лицо руками и кричала, что виновата, пока над ней насмехались с одной стороны и ругали с другой.              Лань Юань шёл к ней целую вечность, ещё столько же поднимал её ленту. На белой тонкой полоске не было облаков, как у него самого, но теперь появились узоры отпечатка чьих-то подошв. Это Лань Сялу настроила его одноклассников против него, и именно она всем вокруг рассказывала, что он был жесток с ней.              Лань Юань судорожно пытался подобрать слова, но в голову ничто не шло. Всё же, что бы он ни сказал, ни атмосфера, ни отношение людей не изменится. Это было каким-то кошмаром. Эта воронка взглядов, словно водоворот, тянула всё глубже, и Лань Юань чувствовал, что готов утонуть в ней, но лишь после того, как поможет другим выбраться из неё. Весь этот хаос возник не по его вине, но именно он его закончит. Не потому, что он — центр конфликта. Просто он — Второй Наследник Гусу Лань.              Если не он, то вообще кто?              — Нет необходимости так унижаться, — наконец выдохнул он, взглянув Лань Сялу в глаза. Все вокруг вдруг притихли — девочки прекратили жужжать, а мальчики успокоились. Лань Юань осмотрел их всех, стараясь увидеть лицо каждого. — Все совершают ошибки. И если вы считаете, что за это человека можно изводить, то вам не место в Гусу Лань. Если вы не научитесь прощать, то и вам никто второго шанса не даст… И тогда вы потеряете всё.       

Восточное крыло Башни Кои, Нью-Йорк

1 июля 2029 года

      В обязанности Мо Сюаньюя уже не входило встречать Цзинь Лина из Юньмэн Цзян, однако в этот раз его направил сам Ляньфан-цзунь. Глава хотел убедиться, что сына его двоюродной сестры не покалечил излишний энтузиазм его племянника.              Так что теперь он стоял со своим братом на вертолётной площадке Башни, вдыхая тёплый ночной воздух. Цзыюань выглядел дёрганно: в нём узнавалась та патологическая нервозность, которой награждался любой, работающий с самым драгоценным человеком во всём мире. Сюаньюй усмехнулся — когда-то и он был таким.              Может, он предпочёл бы остаться на этой должности, вот только тётка Мо уж очень просила за своего сына, потому пришлось подсуетиться. Сюаньюй, конечно, очень боялся оставлять племянника на кого-то чужого (тем более на — господипрости — Цзыюаня), но Глава Цзинь, выслушав его опасения, увидел в этом возможность. «А-Лину уже пора учиться отслеживать своё время и расписание самому. А если рядом с ним будет некомпетентный менеджер, ему ничего не останется, как взять всё в свои руки».              Собственно, так и случилось. По мере того, как Цзинь Лин рос, его менеджеру и учителям приходилось тяжелее: у мальчика все чаще прорезалось своё мнение, появлялись вопросы, на которые не всегда можно было ответить честно, а ложь он улавливал уже интуитивно. Он ещё учился, но его манипуляции с каждым разом становились всё изощрённее.              Мо Сюаньюй чувствовал себя престарелым дедушкой, наблюдая за развитием своего племянника. Ведь он растил его с самого младшего возраста, и наблюдать, как его взгляды меняются, как он учится мыслить, как расставляет приоритеты — было дороже золота.              Но даже несмотря на то, что Мо Сюаньюй знал своего малыша как облупленного он даже не представлял, что Цзинь Лин сможет выкинуть нечто, похожее на события последних недель. Да, иногда он был капризным, иногда хитрым, но в нём никогда не было того самого злорадства, которым отличалось большинство его сверстников. С Цзинь Чанем они никогда не ладили, но и враждовать им было не из-за чего. Однако Цзинь Лин будто решился отыграться за все свои нервы — мало того, что привёл брата на собрание, так ещё и заставил посещать с собой все занятия, как будто показывал — не Цзинь Чаню, а именно им, взрослым, что обычный ребёнок с таким давлением не справится.              Но Ляньфан-цзунь снисходительно рассмеялся, когда Мо Сюаньюй с ним поделился своими мыслями. «Всё совсем не так, А-Юй. Не копай глубоко, А-Лин ещё не способен на такую злобу».              Цзинь Лин всего лишь испытывал трудности в общении. У него не было друзей, кроме братьев Лань, а в его возрасте общение со сверстниками становится главным приоритетом. Поэтому Цзинь Лину было необходимо найти хоть кого-то поближе к себе. Но из-за его выделяющегося статуса и предвзятости одноклассников ему было тяжелее, чем кому бы то ни было ещё. Так что он, возможно, даже не осознавая, нашёл того человека, у которого был огромный авторитет среди сверстников — Цзинь Чаня. У этого мальчика было всё необходимое: лидерские качества, интеллект, соответствующее Ланьлину мышление и способность приспособиться к обстановке. К нему тянулись, его выбирали, ему подчинялись. А Цзинь Лин, подсознательно понимая своё превосходство, выбрал Цзинь Чаня лишь для того, чтобы не распыляться. Возможно, он и сам этого не понимал, но действовал одновременно хитро и очень логично. Его задача была проста: завоевать уважение лидера класса, и тогда уважение всех остальных станет вопросом времени.              Это была слишком запутанная схема, и у Мо Сюаньюя разболелась голова, пока он пытался всё это понять, однако Цзинь Лин действовал по ощущениям, подсознательно, потому даже не отдавал себе отчёт, насколько сложную кашу заварил и как долго ему прдётся её расхлёбывать.              Так что сейчас Мо Сюаньюй с предвкушением ждал, какого результата добился его племянник за эти две недели в Юньмэн Цзян.              Когда военный вертолёт приземлился, гавайская рубашка Сюаньюя едва не разлетелась на ниточки — до того сильный ветер создавали лопасти. Цзинь Лин выпрыгнул в красивых лиловых одеждах, развевающихся по ветру. За ним, чуть менее статно, из вертолёта вывалился Цзинь Чань. Вполне себе живой и вроде бы целый.              — Добро пожаловать домой! — хлопнул в ладоши Сюаньюй.              Цзинь Лин подбежал, отбил пять Сюаньюю и кинул в Цзыюаня свой рюкзак.              — Привет! Младший дядя у себя? Мне нужно с ним поговорить! — воскликнул он прежде, чем Сюаньюй успел ответить. — И распорядись, чтобы Цзинь Чаню выделили комнату в Восточном крыле! — последние слова он прокричал, уже убегая вглубь коридоров.              Цзинь Чань выглядел неплохо — во всяком случае, намного лучше, чем в ночь своего отлёта. Сюаньюй в очередной раз устрашился тому, что происходит с людьми в Юньмэн Цзян: у тринадцатилетнего мальчика был такой вид, будто он уже столкнулся с неотвратимостью жизни. Он выпрямил спину, смотрел твёрдо и уверенно.              — Здравствуйте, — поклонился он и обратился к Мо Цзыюаню. — Цзинь Лин сказал, что я могу обращаться к вам, если у меня будут пожелания.              Цзыюань заикнулся.              — Д-да, конечно! Всё, что будет угодно.              — Пожалуйста, организуйте мне занятия игры на скрипке.

Нечистая Юдоль, Техас

20 мая 2027 года

             Лань Мин так глубоко вдыхал, что у него кружилась голова, но останавливаться он совсем не собирался.              — Это стрёмно, — прокомментировал Цзинь Лин и впечатал свою ладонь прямо в лицо Лань Мина, стараясь отодвинуть его подальше.              — Но ты вкусно пахнешь! — возмутился Лань Мин, снова схватив друга в охапку.              — Ты тупой! — закричал тот. — Не трогай меня!              Цзинь Лин вскочил на ноги и побежал внутрь виллы, а Лань Мин, усмехнувшись, упал на колени рядом сидящего Лань Юаня.              — Хочешь секрет? — спросил он, и Лань Юань тут же наклонился к нему. От брата пахло малиной, солнцем и Вашингтоном. — Недавно я впервые поцеловался!              Наверное, говорить надо было тише, потому что в следующую секунду из дома послышался голос отца:              — Что ты там сделал?