keep me close to your heart

До Боры с огромным опозданием доходит, на что она согласилась и что вообще произошло.        То есть как?        Хандон предложила ей пойти в Хогсмид?        Вместе.        Хандон?        Ей?        Вдвоём?        — Она пригласила тебя на свидание? — спрашивает Минджи, как только Бора рассказывает ей об этом.        Спрашивает совершенно спокойно, даже буднично, так, что можно подумать — в этих словах нет ничего… Немыслимого. И на её лице ни единого намёка на насмешливость или… На то, как сама Бора реагирует, стоит ей услышать о том, что у них происходит с Юхён. Минджи искренне спрашивает. А Бора…        Даже не думала в эту сторону.        Бора лежит на своей кровати и долго, невидяще пялится в потолок. Ни о чём даже не думает, потому что не понимает, что думать. А потом поворачивает голову к Минджи и негромко спрашивает:        — Думаешь?        — Ну, мне показалось, что у вас есть, что-то… — Минджи делает какие-то неопределённые жесты и заканчивает: — Такое.        — Какое?        — Откуда я знаю! Я вас вместе-то видела один раз. И тогда мне показалось, что что-то такое есть. А если оно есть, то тебе лучше известно, что именно.        Бора отворачивается.        Логично. Да только ничего ей не известно! Думает Бора, а сразу за этой мыслью её настигают воспоминания. О том, что было в Запретной секции, на стадионе, на Прорицаниях… Проносятся вихрем и оседают смущением. Ей становится так волнительно и странно, что она подтягивает одеяло повыше и укрывается почти с головой, как будто это может помочь ей спрятаться от непонятным эмоций, зашевелившихся в груди.        — Наверное, и правда есть что-то такое… — гудит Бора из-под одеяла.        — Ну вот. Получается, свидание. Или почти свидание.        — Что значит «почти свидание»?        — Мы с Юхён какое-то время гуляли, и мне было понятно, что я ей нравлюсь, но это ещё не были официальные свидания.        Бора, вопреки старой привычке, внимательно выслушивает Минджи и тщательно обдумывает её слова. Выходит, всё, что нужно, это ответить на вопрос — нравится ли Бора ей. Бора не то что ответить на такое не способна, она даже просто задаться этим вопросом в собственной же голове не может! Да как это возможно?! Они ведь даже не общались до недавнего времени! Может, Бора всё-таки надумывает? Это не Юхён, у которой всё на лице написано, по Хандон ничего так просто не скажешь. К тому же она говорила, что собирается купить ингредиенты к зельям… Ну точно! Вот и ответ… Какое свидание — всего лишь… Деловая встреча. Да. А всё, что было странного, это не более, чем — выдумка. На фоне стресса. Да.        — Нет, я не верю в это, — заключает Бора вслух.        Минджи неожиданно отзывается:        — Мы с Юхён тоже пойдём. Давайте вместе сходим в «Три метлы». Я пригляжусь к вам… К ней.        Бора от удивления приподнимается на локтях.        Минджи предложила что? Провести анализ поведения Хандон? Минджи-то, которая?..        Которая очаровала половину замка.        Которая, между прочим, собралась уговаривать Юбин помочь Боре пробраться в Запретную секцию…        И которая неизвестно как и неизвестно когда успела закрутить роман с чёртовой слизеринкой.        Бора очень пристально вглядывается в безупречно красивое лицо Минджи.        И задумчиво произносит:        — Я только сейчас начинаю понимать, что ты не так проста, как кажешься…        Минджи лишь невинно улыбается.        ///        Для Боры Хогсмид всегда был желанен и окружён какой-то полупраздничной атмосферой. До третьего курса она могла только завидовать ребятам постарше, кому дозволено было ходить туда на выходных, и выпрашивать у них принести ей что-нибудь из «Сладкого королевства». Потом они с Минджи взяли за традицию каждые две недели ходить в «Три метлы» и пить сливочное пиво, а каждый месяц — закупаться сладостями. Которые затем отдавались на сохранение Боре, потому что только так можно было уберечь их от бездонного желудка Минджи и растянуть хотя бы на половину месяца. И всегда, каждые выходные, в воздухе витало что-то радостное, разносимое толпами, идущими в Хогсмид и приходящими оттуда.        Теперь толп нет. И радости тоже.        В Хогсмид ходить позволено только старшекурсникам. Да и из тех желающих набирается жалкая горстка, потому что многие, начитавшись «Ежедневного пророка», боятся рисковать.        Если Хогвартс ещё считается безопасным местом, то всё, что вне его стен, — нет.        И у Боры в горле комом стрянет эта призрачная угроза.        Впрочем, стоит ей встретиться с Хандон в Вестибюле во второй половине дня, как этот ком разъедает смущение, разбавленное растерянностью и неожиданно — стыдом.        Издалека сперва показалось, будто Хандон в обыкновенной школьной мантии, но Бора быстро понимает, что слово «обыкновенная» для её облачения неприменимо. Хандон по-прежнему в чёрном, отчего её волосы кажутся практически белоснежными, но на ней не видно никакой школьной символики, только искусная изумрудная отделка на невероятно изысканной шёлковой мантии, которая выглядит до того роскошно, что Бора замедляет шаг, чувствуя себя какой-то оборванкой, недостойной даже приближаться к кому-то, кто выглядит настолько хорошо. Лучше не делает и то, что Бора понимает: какой бы дорогой ни была эта мантия, она бы никогда не выглядела так потрясающе, если бы её надел кто-то… Кто не Хандон. Не то чтобы Бора сама выглядела как-то ужасно — но она не думала, что в Хогсмид за ингредиентами для зелья следует одеваться как на… Да Бора даже не представляет, куда можно так одеться!        Ей действительно требуется немалое усилие воли, чтобы заставить себя подойти к Хандон, а не развернуться и побежать переодеваться в свою лучшую мантию.        — Ты… ты куда так вырядилась? — несдержанно выпаливает Бора, когда оказывается перед Хандон.        У Боры даже колени слабнут рядом с ней.        — Я хотела соответствовать.        — Чему?        Хандон заглядывает ей в глаза и спокойно отвечает:        — Тебе.        Бору окатывает с ног до головы горячущей волной. Она ошарашенно пялится на Хандон, едва ли не задыхаясь от негодования.        — Ты издеваешься?        Хандон улыбается ей в своей ленивой манере.        — Самую малость.        — Мы только встретились, а я уже хочу послать тебя, — ворчит Бора. Но угрюмо направляется на выход.        — Мне жаль, — доносится ей вдогонку. — Не очень искренне, но я непременно заглажу свою вину. Не сомневайся.        Бора делает глубокий вдох, пытаясь запастись терпением.        В молчании они выходят с территории замка. Дорога практически безлюдная, что быстро наводит на Бору уныние. Обычно здесь вечные столпотворения.        — Я заказала тёртый рог двурога и шкуру бумсланга, — нарушает тишину Хандон.        — О!.. — пораженно восклицает Бора. — Уже… Боюсь представить, сколько это стоит.        — Не волнуйся, на остальное денег тоже хватит, — усмехается Хандон. — Останется только собрать водоросли. И… Определиться с тем, где мы будем всем этим заниматься. Надеюсь, ты уже подумала об этом.        Бора… Конечно, думала об этом. Но не с самого начала. С самого начала у неё вообще не было никакого плана, кроме вовлечения Хандон в эту авантюру. Но у Боры не было сомнений, что Хогвартс достаточно огромен для того, чтобы нашлось такое местечко, где они смогли бы укрыться.        — М-м, может, туалет на третьем этаже? — неуверенно предлагает она.        — Тот самый…        — Который не работает, да.        — В котором убили ученицу когда-то, — говорит Хандон. — Что?        Хандон опускает взгляд на изумлённую Бору и тоже изображает удивление.        — А… Ты не знала? Давно. Василиск убил.        — Кто?        — Василиск, — буднично повторяет Хандон. — Такой гигантский змей, очаровательный домашний питомец Салазара Слизерина. Одним взглядом убивает.        — Это правда, что ли?..        — Можешь поинтересоваться у той несчастной. Её привидение осталось в том туалете. Очень любит поболтать. Только ты будь аккуратнее, она крайне ранимая.        Бора смотрит на Хандон не в силах поверить в услышанное и чувствует себя при этом неловко от того, что не знала об этом раньше. Не такая уж секретная информация, выходит, раз есть привидение… Но Бора ни разу не бывала в том туалете. Там табличка висит: «Туалет не работает», — какой смысл туда соваться?.. Раз не работает…        — Выбор неплохой. Там действительно никого не бывает. И репутация дурная, и Плакса Миртл крайне… своеобразна.        Бора после всей этой свалившейся на голову информации уже напротив не уверена, что это хороший выбор. Как-то ей не по себе от мысли, что они будут проводить кучу времени в туалете, где… Кого-то убил Василиск.        Бора невольно ёжится.        — А ты-то откуда всё это знаешь? — спрашивает она.        Хандон улыбается уголком губ.        — Я знаю весь замок, Бора.        ///        Хогсмид на первый взгляд такой же, как и всегда. Да, людей не так много, как обычно, но улицы всё же оживлённые. Особенно возле пабов. Бора в спонтанном порыве тревоги вглядывается в лица прохожих и видит только знакомых — будь то её сокурсники или просто жители деревни, которых, конечно, Бора за столько лет запомнила почти всех.        Хандон предлагает сперва зайти за ингредиентами, и они направляются в «Зелья Дж. Пепина». Бора как пришибленная заходит в прохладное помещение, напоминавшее уменьшенную и более светлую копию класса Зелий: те же нескончаемые громады полок, забитые всевозможными склянками с Мерлин знает чем, и пара книжных стеллажей. Бора молча прилипает глазами к одному из этих стеллажей, желая сделаться незаметной и не замечать самой — как Хандон быстро и уверенно диктует мистеру Пепину список того, что им нужно. Таков был план с самого начала, — план, составленный ею же, — но отчего-то именно сейчас Боре хотелось под землю провалиться от щемящей стеснённости. От ощущения того, что Бора уже слишком обязана и слишком должна Хандон, потому что сама-то ещё ничегошеньки не сделала — даже место, где они будут это зелье варить, выбрала и то не она. Может, она ещё и сварить его не сможет! Бора краем глаза смотрит на то, как Хандон безмятежно расплачивается за внушительный сверток, и это ощущение усиливается стократно. И она не понимает — её на полном серьёзе всё это беспокоит или это лишь побочный эффект… Хандон. Того, как она выглядит, как себя ведёт, как ежесекундно показывает, что она хороша во всём и во всём лучше кого угодно — уж особенно Боры, — что она недостижимый идеал. Куда уж там Боре… С ней равняться и думать, что… Хандон могла позвать её на какое-то свидание. Впрочем, Бора так и не думала. Это Минджи в голову лезут дурацкие мысли — близкое общение с Юхён не может пройти бесследно. Бора ловит ожидающий взгляд Хандон и уныло тащится на выход, стараясь прогнать все эти неутешительные мысли прочь. Светлый образ сливочного пива, которое она сейчас будет пить в «Трех мётлах», слегка приободряет её.        Пускай там — всё странно. Вроде и народу полно, почти все свободные места забиты, и воздух густой, тяжёлый, но не удушливый, пахнущий имбирем, и гомон стоит такой, что не слышно собственных мыслей. Но что-то не то. Всё будто нарочито, искусственно пытается казаться нормальным, и Бора улавливает это запрятанное, призрачное напряжение, чувствуя укол тоски. Ей с трудом удаётся удержать более-менее благостный настрой. Бора отыскивает золотистую макушку Минджи и направляется к тому столику, удерживая в голове одну и ту же мысль:        Сейчас она будет пить сливочное пиво и, возможно, неплохо проводить время — так ли важно всё остальное?        Юхён с Минджи сидят за пустым столом. Бора замечает, что их руки под столешницей переплеты и, к своему удивлению, не испытывает по этому поводу абсолютно ничего. Её в принципе как будто перестала раздражать Юхён. Она приходит к этому пониманию неожиданно. Просто садится за стол прямо напротив неё, смотрит на её обыкновенно раздражавшую физиономию и ничего подобного не чувствует. Бора даже отмечает для себя, что Юхён очень идёт её тёмно-синяя мантия, и вообще Бора… Рада её видеть. Почти.        Что ж такое?        Когда Хандон тоже опускается на стул рядом с Борой, Юхён вдруг заговаривает:        — Можно я вас угощу? Бора неуверенно косится на Хандон: та же вроде бы собиралась её угощать… Будет слегка некрасиво просто взять и променять её предложение на другое. Но та на вопросительный взгляд Боры только равнодушно пожимает плечами и смотрит на Юхён с какой-то ехидной ноткой во взгляде.        — И меня тоже?        — Ну, если ты будешь пиво…        — Нет, пиво я не буду.        — Как это?.. — удивляется Бора. Она впервые видит человека, который произносит подобные слова…        — У неё то, что стоит меньше пятидесяти галлеонов, организмом не усваивается, — сообщает Юхён.        Хандон ничего на это не отвечает. Они с Юхён удаляются делать заказ, а Минджи, пользуясь моментом, одаривает Бору длительным взглядом. Очень многозначительным, но Бора не понимает ни одного из множества возможных значений. Это какой-то намёк на тот их разговор?.. И что Минджи от неё хочет? Бора бы не сказала, что Хандон ведёт себя сегодня как-то по-особенному.        Такая же невыносимая во многих смыслах, как и всегда.        Их стол вскоре начинает практически трещать от кружек с пивом, компанию которым составляла одна тёмная бутылка, очевидно, вина. Хандон берёт её и с осторожностью, даже уважением крутит в руках, ласково касаясь стекла кончиками пальцев.        — Вы когда-нибудь пробовали эльфийское вино? — Она переводит взгляд с Минджи на Бору.        Бора просто качает головой, у Минджи же по лицу пробегает замешательство, и Хандон отвечает на её немой вопрос:        — Это вино, которое делают домашние эльфы. Одному Мерлину известно, откуда они знают, как делать такое, но это очень изысканный напиток. Конечно, зависит от выдержки…        Она достаёт палочку и стукает по бутылке. Пробка с тихим хлопком выходит из горла, и Бора тут же чувствует дурманящий терпкий аромат. Хандон медленно вдыхает его и кивает:        — Советую попробовать. Неплохое. Хотя ни в какое сравнение с тем, что делают в доме Юхён, не идёт.        Юхён вдруг смущённо отводит взгляд, словно это она самолично делает это вино.        — Да, у наших эльфов хорошо получается… — говорит она. — Мы сделали целое состояние на чужом алкоголизме.        — Таким вином не стыдно спиться, — улыбается Хандон, наливая кроваво-красную жидкость в бокал. — И стоит оно много больше пятидесяти галлеонов. Даже по дружеской скидке.        Юхён фыркает.        — Так и быть. Могу достать из дома бутылку. После каникул получишь рождественский подарок.        — После каникул? — Хандон кажется искренне удивлённой. — Ты, что ли, домой не поедешь?        Юхён медлит с ответом. Хандон подаёт Минджи бокал, чтобы та могла попробовать, и Юхён глядит на неё и теряется. Это настолько заметно, то, как она ловит каждое движение Минджи, делающей крошечный глоток вина, что Бора испытывает неловкость. За то, что становится этому свидетельницей.        Глаза Минджи делаются круглыми. Она возвращает Хандон бокал практически с благоговением.        Юхён отмирает.        — Да… Я хочу остаться в замке…        Хандон крутит бокал в изящных пальцах и качает головой. Переводит на Минджи взгляд, улыбается ей чуть ли не с добротой, а затем снова глядит на Юхён.        — А как же «Рождество — это семейный праздник»?        Щёки Юхён становятся такими же красными, как вино. Минджи робко улыбается, хотя в глазах у неё отнюдь не робкий блеск. И Бора прекрасно понимает, что Минджи с Юхён сделала.        Но поверить ей в это всё ещё трудно.        Очередь пробовать вино доходит до Боры. Она смотрит на протянутый бокал, на пальцы Хандон, обвившиеся вокруг тонкой ножки, и не понимает, почему нельзя просто поставить его на стол! Чтобы Бора могла его взять и… Не соприкасаться с ней. Почему-то эта перспектива приводит её в натуральный ужас и заставляет сердце волнительно колотиться о ребра. Может, из-за разговора с Минджи и того факта, что она сидит здесь и — таков же был план? — наблюдает за ними с известной целью?        Хотя с чего Бора взяла, что Минжди в самом деле станет этим заниматься? Это же глупо! И вообще, у неё там Юхён с глазами в форме сердечек — ей разве до этого?        Да о чём Бора думает?! Между прочим, бокал можно взять и за его верхнюю часть, где никаких чужих рук нет! Она хмуро тянется к нему, твёрдо намереваясь так и поступить.        Но. Что-то идёт не по плану.        Бора чувствует прохладное прикосновение чего-то слишком мягкого для стекла. И её прошибает током. И заливает густым, кипучим смущением. У неё дёргается рука, и ей приходится задержаться в таком положении чуть дольше, чтобы не выронить бокал и не разлить вино.        И ей кажется, что в этот краткий, но бесконечный миг Хандон слегка, невесомо, самым кончиком пальца —        Проводит по её руке.        И когда бокал наконец оказывается только в её руках, голова Боры уже тяжёлая и горячая безо всякого вина.        Она быстро делает глоток, совершенно не чувствуя вкуса, и поспешно ставит бокал на стол, тут же хватая кружку с пивом и прячась от всего этого безумно смущающего мира в поглощении её содержимого. При этом Бора старается не думать о том, как странно выглядит со стороны. И старается ни на кого не смотреть, потому что в противном случае — сгорит со стыда.        Бора почти осушает кружку, когда вдруг — приходит спасение её несчастной души. О котором она просила, но к которому не была готова.        Из ниоткуда появляется Гахён.        С грохотом водружает две кружки на их и без того забитый стол и провозглашает, перекрывая весь шум паба:        — Это возмутительно! — Над её верхней губой белеет тонкая полоска пивной пены. — Я всё понимаю, но это уже слишком! Как можно так задирать цены на пиво?! Четыре сикля! Да это же в два раза больше!        Умолкнув, Гахён залпом допивает пиво в одной из своих кружек, с чувством утирает рот, утаскивает ближайший свободный стол, усаживается и проходится по всем уже слегка хмельным взглядом:        — Привет, кстати. О чём болтаете?        Бора не выдерживает и заливается смехом. Она бы никогда не подумала, что будет так рада видеть Гахён.        — Обсуждаем планы на Рождество, — отвечает Хандон.        И Бора на грани того, чтобы взорваться. Её доводит не пойми до чего, а сама такая невозмутимая, что аж врезать хочется!        — А-а, — тянет Гахён. — Мне Шиён говорит валить домой, а я не хочу! Чё там делать? Только настроение всё испортят.        — А Шиён? — уточняет Хандон.        — Останется. Нечестно, по-моему. Кстати! — неожиданно вопит Гахён. — Бора!        Бора от неожиданности едва не давится пивом.        — Что?..        — Деньги, — припечатывает Гахён, и её глаза хищно сужаются. — До первого матча две недели. Я уже начинаю приём ставок.        Бора вздыхает. Она забыла. Ей, мягко говоря, было не до этого. Она отхлёбывает пиво и раздумывает. Это в куда большей степени, чем раньше, будет просчитанная и обдуманная ставка, поскольку она видела отборочные слизеринцев. Да, она не посмотрела на Юхён и не знает, каков итоговый состав, но даже то, что увидеть ей всё же удалось — один Чимин чего стоил! — очень обнадёживает. Впрочем, и гриффиндорцы неплохо играют…        — Мне надо подумать, — отвечает Бора. — И смириться. Я вообще-то ни разу за вас не болела.        — Бора, в жизни всё нужно попробовать. Тем более, помнится мне, Юхён обещала тебе, если что, убытки возместить. Хотя! — тут же прерывает сама себя Гахён. — Юхён, даже не думай, иначе я тебя прокляну.        — Я могу возместить, — говорит Хандон.        Бора недоуменно глядит на неё. Хандон ловит её взгляд и будто намеренно неспешно подносит к губам бокал. Вино, контрастируя с её платиновыми волосами, вдруг кажется чёрным, как её мантия.        — Я имею в виду, я могу сделать за тебя ставку.        — Мерлинова борода, да что вы все такие щедрые! — полувскриком вырывается у Гахён. — Мне бы такие предложения раздавали направо и налево. Соглашайся давай!        Бора медлит в замешательстве. Это что, раз сливочным пивом угостить не получилось, Хандон решила пойти другим путём? Бору сжирает неловкость, потому что это неожиданное внимание начинает ощущаться чем-то чересчур и Боре совесть или что другое внутри не позволяет безоговорочно согласиться, но и обижать Хандон отказом — не хочется тоже.        — Я не приму от тебя целую ставку, — бормочет Бора. — Если только часть…        — Половину?        Бора закусывает губу и кротко кивает.        — Спасибо…        — Отлично! — тут же подхватывает Гахён. — Сколько ставите?        — Пять… галлеонов, — неуверенно произносит Бора. Сама Бора бы такие деньги не поставила, но раз Хандон покроет половину…        Гахён присвистывает и начинает очень довольно улыбаться:        — Ой, как приятно-о иметь с вами дело, девочки. Пять галлеонов — принято. Деньги на стол.        Бора открывает рот, чтобы сказать, что сейчас у неё с собой столько нет, но захлопывает его обратно, как только видит, как Хандон небрежно выкладывает на стол пять золотых монет, которые Гахён незамедлительно сгребает одним размашистым движением.        — Потом отдашь, — спокойно говорит Хандон.        Бора кивает, сгорая от смущения.        ///        Когда они идут обратно, солнце уже село. Стоит выйти из деревни, как кончается шлейф фонарного света и они вступают во мрак. Бора плотнее обматывает шарф вокруг шеи и краем глаза поглядывает на Хандон. Черты её лица размыты темнотой, и от того Боре становится легче.        В голове мельтешат разные мысли, сворачиваясь в клубок хаоса. Бора не знает, за что ухватиться. Ей так неловко от всего, что произошло в «Трёх мётлах», пускай — ничего такого и не случилось! Более неловко, чем от этого, ей только от того, что она не понимает, по какой причине так остро реагирует.        Это всё слишком странно. Бора ничего не понимает.        Её не понимает.        Боре вдруг кажется, что даже о Юхён она знает больше, чем о Хандон. Даже с Юхён её что-то да связывало до того, как стало связывать слишком многое. Вот что Бора знает? Она только и может, что гадать, да и для догадок — почвы маловато. Наверное, родители Хандон какие-нибудь важные шишки в Министерстве, скорее всего, у них древняя уважаемая семья чистокровных волшебников и есть огромный шикарный дом. И это всё.        Бора ничего не знает, но среди всех вопросов только один волнует её по-настоящему. Как самая большая загадка.        Она смотрит на силуэт Хандон, и её в очередной раз пронзает осознание — они идут вместе. Как это получилось?        — Можно вопрос?        Ответом ей становится тишина, которую Бора принимает за согласие.        — Почему?.. — Она сбивается. — Ну, мы же никогда не общались раньше. Почему вдруг сейчас?..        — Раньше ты не привлекала моё внимание, — спокойно прерывает её Хандон. — А я — твоё.        Сразу просится возмущение. С чего это она взяла, что не привлекала внимание Боры? На такую, как она, вообще трудно не обратить внимания. Просто Бора никогда бы не решилась с ней первая подружиться. Хандон всегда производила впечатление человека другого полёта. Которым можно восхищаться и любоваться только издалека.        — И что тебя привлекло?        Хандон отвечает не сразу, и за те несколько секунд, что они идут в молчании, Бора успевает то ли испугаться, то ли возмутиться.        — Всё тебе расскажи. Ну например, тот твой отчаянный выход перед защитой от Тёмных искусств.        — Серьёзно?.. — смущённо бормочет Бора. Она уже и забыла про это.        — Вполне. Надеюсь, Нейт всё не испортил.        — Если бы он всё испортил, я бы с тобой никуда не пошла.        — Я этого боялась.        — Ничего ты не боялась!.. — неожиданно для себя возмущается Бора.        Хандон поворачивает к ней голову, и Бора видит на её лице полуулыбку.        — Если тебе угодно так думать.        Что значит — если ей угодно так думать? Разве Бора не права? По какой бы это причине Хандон вдруг бояться, что Бора… Что? Станет думать о ней плохо? Бора не в силах поверить, что Хандон в принципе волнует чьё-либо мнение, уж особенно — относительно собственной персоны.        Впрочем, слова Хандон не лишены некоторого смысла… Бора испытала слишком много всего и сразу тогда на квиддиче, и сказать, что это никак не повлияло на неё, было невозможно. Просто… Она держится за последние крохи оптимизма.        Она вздыхает.        — На самом деле меня не столько пугает, что Нейт и ему подобные ходят по замку.        — Что же тогда?        — Что другие с ума посходят, — отвечает Бора с горечью. — Как… Джей, например. Он хочет как лучше, но получается просто ужасно. Я не хочу так же. Меня вот это пугает. А все мне говорят, что даже от того, кому ты доверяешь, можно ждать чего угодно.        — Все — это я? — усмехается Хандон.        Бора закатывает глаза.        — Придави своё самомнение, пожалуйста. Нет, сначала Шиён, а потом уже ты.        — Ах, я не первая…        — Надеюсь, ты это переживешь. Так вот. Скажи мне: и что я должна делать в таком случае? Ждать, когда Минджи придушит меня во сне подушкой? По мне, так пусть лучше придушит, пока я не ожидаю и верю, что она на такое не способна, чем свихнусь в ожидании того, когда это наконец случится.        Бора выпаливает это на одном дыхании. И сразу, как умолкает, её настигает сомнение — а стоило ли? Ей сразу становится неловко, словно она сказала слишком много и сказала лишнее и ни к чему это было говорить, и Бора боится, что Хандон ответит ей одной из своих бесконечных насмешек. Хандон молчит. Бора подтягивает шарф повыше и утыкается в него носом, пытаясь спрятать взгляд, который и так не разглядеть в вечерней темноте.        Но когда краем глаза она замечает, как Хандон поворачивает к ней голову, Бора уверена, что та видит её насквозь.        — Но ты всё же боишься, что это может произойти? — спрашивает Хандон очень серьёзно и очень спокойно.        — Ну… — растерянно бормочет Бора. — В глубине души, наверное… Но я доверяю Минджи.        — Доверяешь и боишься. Забавно.        — Что забавного? Как это ещё должно работать, по-твоему?        — Не знаю. Я не боюсь.        Бора тут же закатывает глаза. Если бы Хандон произнесла это хотя бы с мельчайшей долей своего нескончаемого самодовольства, Бора бы перестала с ней разговаривать. Она хмурится от раздражения, опустившегося на неё каким-то холодящим покровом. Тон Хандон был слишком серьёзен. Бора вскидывает на неё взгляд. — Ты что, думаешь, с тобой, такой крутой, ничего подобного не может произойти?        Молчание давит ей на уши сумеречной тишиной, в которой растворяется даже звук их шагов. — Нет, не думаю. Бора вздрагивает. — Я просто уверена, что… Справлюсь. Даже если Юхён начнёт душить меня подушкой, что, кстати, немаловероятно, я смогу что-нибудь сделать. О чём она вообще? Бора заново прокручивает в голове эти слова, и ей только кажется, что Хандон сделала какой-то шаг не туда, что она о своём, Бора о своём — и смотрят они в разные стороны. Она теряется. И бросает наугад: — Ну а если нет? Предположим, что у тебя может что-то не получиться. — Предположим… — Хандон жмет плечами. — Ну так тому и быть. Так тому и быть. Бору что-то сковывает. Тело словно отказывается слушаться её с той же покорностью, что раньше, и шаг замедляется. Хандон глядит на неё через плечо. Бора не знает, желала ли бы она сейчас увидеть её глаза, потому что не знает, что чувствует. Возможно, ей хотелось бы относиться к этому так же, если бы она могла понять, что это. Смирение или какое-то чудовищное равнодушие? Что нужно, чтобы так говорить? Или тот ужас, который обдаёт затылок ледяным дыханием, тихий и такой скрытный, это нормально? Может, Бора слишком слаба. Наверняка. Потому что она бы не сумела солгать даже себе, что ей всё равно, что она справится. Даже если и справится — что с ней станет? Во что она превратится? Вдруг вечерний холодный воздух пробивает Бору дрожью. Она быстро нагоняет Хандон, думая: наверное, та что-то такое знает, чего не знает Бора. Хотя как бы то ни было одного Бора понять всё равно не сможет. — А боль?        — Какая боль? — Мы про предательство говорим вроде бы. Хандон отзывается не сразу. — А… Ну что с ней можно сделать? Потерплю. — Потерпишь? — Бора едва не вскрикивает. — Серьёзно? Ты так говоришь, как будто это какое-то сращивание костей после перелома. — А что я должна сказать? — произносит Хандон, лениво растягивая слова, но её голос кажется натянутым, как струна, от сдерживаемых эмоций. Каких — Бора может только гадать. — Что нужно свернуться клубочком в кровати и рыдать? Пусть даже и так, какая разница? В конце концов всё сводится к тому, что нужно терпеть и делать то, что требуется. Бора не находится, что ответить, пускай внутри всё переполнено запутанной смесью эмоций и хочется немного спустить. Она как под водой, с полными лёгкими воздуха, который нельзя терять ни за что. И они идут в давящей тишине. Тёмная громада Хогвартса уже возвышается впереди. Боре кажется, что он следит за их приближением жёлтыми глазами окон, и под их взором она испытывает какое-то тошнотворное чувство, будто нежелание подходить, идти туда. Но идти ей больше некуда. Она набирает в грудь побольше воздуха, закрывает глаза несколько мгновений шагая вслепую. Потом слышит, как Хандон негромко зовёт её по имени, и наконец выдыхает: — Ты меня пугаешь… — Из-за того, что я сказала.        — Из-за того, как ты сказала. У тебя вообще нет слабостей? Когда Хандон отвечает, Бора вдруг слышит в её голосе улыбку: — Одна имеется, но ты подумаешь, что я над тобой издеваюсь.        — Почему?        — Потому что ты начала разговор, спросив, почему мы сейчас общаемся. Бора не понимает, что это значит. Но тон, с которым Хандон это произносит, навевает смутное предчувствие. Она сомневается, стоит ли настаивать, однако слова успевают сорваться и без её воли. — И что? Между прочим, понятнее не стало. Бора сверлит Хандон взглядом, а та с лёгкостью и раздражающим весельем бросает:        — Не скажу. — В смысле?! — возмущается Бора и хватает Хандон за холодный, шёлковый рукав.        Та останавливается и разворачивается к ней лицом, снисходительно глядя сверху вниз. — В прямом. — Тогда зачем ты вообще это сказала?!        — Ты спросила — я ответила.        — А сейчас я тебя спросила, что это значит! Хандон нарочито шумно вздыхает, отворачивая от Боры голову и как бы задумчиво рассматривая то ли почти почерневшее небо, то ли замок. И стоит ей вернуть на Бору взгляд, как она врастает в землю и какая-то обжигающая волна окатывает её с головы до ног. Бора уже видела и этот взгляд, и это выражение лица. Воспоминания отбрасывают её в тот момент с такой силой, что у неё плывёт перед глазами. Хандон смотрела на неё так в Запретной секции. Тогда в её лице, как и сейчас, было что-то такое странное, необъяснимое, что делало его по-настоящему живым. Таким, будто Хандон всё-таки такой же человек, как Бора, несмотря на возмутительную самоуверенность, никогда не покидающую её глаз, и ещё более возмутительную красоту. Которую скрыть не способна никакая ночь. Бора осознает, что устала. Гадать, что происходит и что в голове у Хандон, почему она бывает такой, как сейчас, почему она смотрит на Бору таким мягким взглядом, почему делает столько вещей, которых не должна бы делать. Зачем искать причину? Бора устала. Это приводит её лишь к тому, что она чувствует себя ужасно, недостойной и бесполезной — и эта проблема существует исключительно в её слишком много думающей голове. Если всё это происходит — значит так надо. Для чего-то. Эта мысль замирает в голове Боры, и вдруг смотреть на Хандон становится так сложно. Бора отводит взгляд, слепит себя горящими прямоугольниками окон, продолжая ощущать на себе чужой взгляд. И затем — предательский жар, приливший к щекам.        — Знаешь, Бора… Бора покрывается мурашками от её глубокого голоса. — Что?..        — Я уже говорила.        Что-то в мозгу Боры вопит — молчи! Но Хандон бы не замолчала, даже если бы Бора сказала это вслух. Она говорит это —        — Ты очаровательно краснеешь.        И Бора больше не может это выносить. Ей хочется крикнуть: «Что ты несёшь?! Тут темно!» И хочется сбежать. Потому что ей стыдно и перед Хандон, и перед самой собой за то, как сильно, как чудовищно она смущается. Её пугает это чувство, потому что она не понимает, к чему всё это. Зачем? Она только что решила, что не будет искать причин и не будет думать слишком много, но Хандон будто специально выбивает любую опору у неё из-под ног. Делает всё, чтобы Бора лишилась всякого самообладания. И Бора лишается. — Я все ещё не понимаю.        — Чего?        — Т-тебя, — она запинается. — З-зачем ты всё это делаешь… И…        — Зачем? — перебивает Хандон.        Она словно искренне удивляется. Даже её брови ползут вверх. Бора тысячу раз жалеет, что что-то у неё спросила. Сердце до боли беснуется в груди, и в глазах всё мерцает миллиардами разноцветных точек, пока Хандон молчит и пытает её своим взглядом, в котором Бора уже видит все ответы. Но ни за что не станет их читать. Она бы даже зажмурила глаза, чтобы не видеть этого, но тогда ей бы пришлось закрыть и уши. Потому что Бора спросила — и Хандон ей отвечает. — Потому что ты мне нравишься, Бора.