keep me close to your heart

— Ты всегда теперь будешь ходить в библиотеку с таким лицом? — Да. — Хорошо, понимаю. Это всё очень серьёзно. — Если бы понимала — не притащила бы меня сюда! Минджи оборачивается и шикает на неё. Бора и без того сразу же вжимает голову в плечи, прислушиваясь. Сегодня пришла толпа первокурсников, а мадам Пинс особенно рьяно защищает порядок в библиотеке, когда такое происходит. Минджи привстает на носки, вытягивает с полки книгу и суёт Боре в руки. Что-то по Заклинаниям. — Я тебя сюда притащила, потому что ты настолько поглощена мыслями о Хандон, что не делаешь домашку. Потом скажешь мне спасибо за такую заботу. У Боры от возмущения перехватывает дыхание. Нельзя сказать, что Минджи совсем не права, но всё-таки — она совершенно точно не права. Бора поглощена… Много чем. Да. В том числе Хандон. Может быть, с достаточно большим перевесом — но не так, чтобы полностью. — Я просто… немного волнуюсь. По поводу того, что будет, когда мы пойдем за водорослями, — шепчет Бора. — А что такого может быть? — спрашивает Минджи. И непонятно: то ли она искренне недоумевает, то ли подначивает. Весь рассказ Боры о прошлой вылазке она выслушала, не вставив ни слова и ни разу даже не улыбнувшись. И теперь на её лице Бора может прочесть разве что умеренное любопытство, хотя её чуть искривлённые губы навевают некоторые подозрения. — Всё что угодно. Плакса Миртл пригласила нас жить в её туалете, если русалки нас убьют. — А-а… — тянет Минджи. Она ловит взгляд Боры. — Мило. Так тебя русалки беспокоят? Всё-таки издевается. Бора глубоко вздыхает, собираясь уклониться от ответа, и давится воздухом, когда из-за стеллажа вдруг выплывает Гахён. Бора с замиранием сердца прикидывает, насколько громко они с Минджи разговаривали и могла ли Гахён услышать хоть что-то. Она, тем не менее, их будто и не замечает. Останавливается, мажет по Боре каким-то затравленным взглядом, а затем с самым безжизненным видом подходит и выхватывает у неё из рук книгу. — Я верну. Тон такой же никакущий, как и весь вид Гахён. Бора не припомнит, чтобы когда-либо видела её такой. Она неловко спрашивает: — Кто-то умер? Гахён снова глядит на неё, и Боре вдруг думается, что её глаза сейчас точно как у Шиён — невозможно чёрные и пустые. От этой мысли становится чуть не по себе. — Да, — кивает Гахён. — Я. Внутри. Бора медленно кивает на это, надеясь, что на лице проступает хотя бы капля сочувствия. По правде же она просто рада, что если Гахён что-то и слышала, то явно не придала этому значения. — Что такое? — участливо спрашивает Минджи. — Я хочу отказаться от своей сестры. Бора едва не фыркает, пожимая губы. — Мне почему-то кажется, что будет проще, если откажутся от тебя. Эффект будет примерно одинаковый. — Можно и так, — соглашается Гахён. Бездумно вертит в руках книгу и продолжает: — Шиён поставила мне «Тролля» за прошлую домашку и навалила заданий сверху «для закрепления материала». Вы не хотите знать, сколько времени и жизненных сил мне понадобилось, чтобы это сделать. Люди после поцелуя дементора чувствуют себя лучше, чем я сейчас. И если эта женщина, называющая меня своей сестрой, посмеет поставить мне не «Превосходно» — я разнесу этот замок. — Она со всеми так делает, — с сомнением тянет Бора. — И что? Я её сестра вообще-то! И она должна мне как-то компенсировать испорченное Рождество. Бора думает, что отправиться домой на Рождество — не такая уж плохая участь, но тут же одёргивает себя. Откуда ей знать, что происходит в семье Гахён? Бора точно не знает, что происходит в собственной, и не знает, кто сможет ей компенсировать испорченное Рождество. — Когда ты вернёшься с каникул, я могу рассказать тебе, насколько уныло было в замке. Если тебе станет легче. — Ну конечно, здесь будет уныло, — ворчит Гахён. — Без меня-то! Вы тут со скуки повеситесь на ёлке в Большом зале. И когда я!.. — Эй, Гахён, — кто-то окликает её полушёпотом. Гахён недовольно оглядывается на высунувшегося из-за стеллажа слизеринца. Под таким взглядом ему полагалось испариться. Он этого не делает. И Бору вдруг что-то задевает в его смертельно бледной физиономии. — Чего? — раздражённо интересуется Гахён. Слизеринец сильно хмурится, будто собираясь сделать им выговор, но вместо этого как-то пришибленно бросает: — Иди в гостиную. — Мажет глазами по Минджи с Борой. — И вы тоже. И сразу уходит, оставив вместо себя колкое недоумение. Гахён глядит на них растерянно и хмуро, пожимает плечами и волочится следом. Когда Бора с Минджи выходят из своего закутка, они видят, что в библиотеке не осталось ни души. Такое же запустение сопровождает их в коридорах на пути в гостиную. А там — людей столько, что на пороге не протолкнуться. Бора привстает на носочки, вытягивает шею и видит, что внутри занят каждый клочок пространства, каждое кресло облеплено учениками, словно мухами; так людно здесь бывает разве что в первый и последний дни учёбы. От духоты Боре хочется выскользнуть обратно в прохладный коридор, но всеобщее недоумение, приправленное сдержанным испугом, прибивает её к месту. Минджи касается её плеча и куда-то указывает. Боре с трудом, но удаётся разглядеть небольшой островок свободного места у выхода к спальням. Его центр занимают старосты факультета и… Юбин. При виде неё Бору резко охватывает холодная тревога. Старосты рядом с Юбин стоят белые и пришибленные, опустив голову и бросая на толпу перед собой быстрые, тусклые взгляды. И всё-таки по-настоящему не по себе Боре становится только в тот момент, когда она вглядывается в лицо Юбин. На неё сразу же с жутким напором налетает рой мыслей — одна хуже другой. Но ей требуется время, чтобы понять, что не так. Лицо Юбин ровное, бесцветное и застывшее — как обычно. Но чем дольше Бора смотрит на неё, тем яснее ей становится — что застыло на нём нечто отличное от обычного. Это было не спокойствие. Бора судорожно втягивает удушливый воздух и наощупь ухватывается за руку Минджи. Она не в силах разобрать, что это, но какое-то вязкое, чёрное, очень нехорошее предчувствие подползает к ней, и Бора холодком по спине ощущает его зловещее приближение. Оно отбрасывает её на год назад. Тогда тоже была толпа, только в Большом зале. Почти никто не сидел, меж факультетских столов было не пройти, и Бора точно так же стояла почти в самых дверях, дыша в чужие спины. Она помнит, что директора всё равно было видно хорошо, и всех профессоров за его спиной. И помнит, что тогда, под гнётом надвигающейся на всех тени, в Большом зале померкли даже свечи. И шёпот. Это шуршание десятков голосов заползало Боре в уши, как ядовитые змеи, отравляя, черня, оскверняя каждую её мысль. Директор долго смотрел на них, так же, как сейчас смотрела Юбин. Он вернулся. Двух слов оказалось достаточно, чтобы поделить жизнь Боры на две части. Она слишком хорошо помнит бессилие, которое обрушилось на неё следом. Она смотрит на Юбин, которая делает небольшой шаг вперёд, заводя руки назад и расправляя плечи, и чувствует, как тысячи ледяных игл вонзаются в кончики её пальцев. То же чувство стискивает её горло. — Этой ночью кое-что произошло. Бора морщится. Уши режет. Что это за кое-что? Юбин так не разговаривает, Юбин не тянет, не увиливает, не занимается бессмысленным сглаживанием углов — зачем это нужно? Шёпот нарастает вокруг Боры. Юбин чуть хмурится и поджимает губы. И говорит эти слова: — Ночью старосту Когтеврана нашли убитым. Слова, за которыми следует взрыв — Тишины. Такой силы, что Бору едва не сбивает с ног. Её сердце делает гулкий, отчаянный удар. Она чувствует холодную дрожь и слабость, и пронзительный страх — быстрее, чем до неё успевает дойти. В мертвенной тишине эта мысль кажется оглушительной, и Бора уверена, что Юбин услышала. Потому что в унисон с её вопящим сознанием раздается сдавленным, задушенным, оглушительным шёпотом: — Джей… Голос Юбин перекрывает поднявшийся было шум — и даже мысли: — С этого дня в замке новые правила. Позже мы вывесим список в гостиной. За нарушение будет предусмотрено серьёзное наказание, но вы должны и так понимать, что… К чему это на самом деле может привести. Старайтесь не ходить по замку в одиночку, даже днём. Старшие курсы — присматривайте за младшими. И если увидите что-то — что угодно — подозрительное, немедленно сообщайте мне. Минджи сжимает её руку. Бора ловит взгляд её ярко сверкающих влажных глаз и понимает, что теперь ей ясно всё. Хогвартс… Точно нельзя больше считать безопасным местом. Джей был прав. И за это поплатился.       

***

       Хандон находит Бору сама, будто услыхав её мысли сквозь каменные стены замка. Бора мгновение смотрит на неё в знак приветствия. Затем её внимание снова поглощает брусчатка внутреннего двора. Блуждание взглядом по линиям её стыков удивительным образом резонирует с тем, как топорно и неумолимо ползают отвратительные мысли в её голове. Поэтому Бора разглядывает эту брусчатку уже чёрт знает сколько, сидя на каменном бортике. Хандон замирает рядом. Бора ожидает, что она окажется слишком близко, прорвёт вымышленный барьер, который она соткала вокруг себя часами разглядывания брусчатки; или останется стоять вот так, придавливая и без того раздавленную Бору скошенным сверху вниз взглядом. Хандон же садится на холодный камень, согнув одну ногу в колене, и молчит. Барьер остаётся цел. Боре кажется, словно она за ним невидима и может разглядывать Хандон сколько угодно, так же, как брусчатку. В горле встаёт ком. Нет, она не может. Бора отворачивается. Хмурится и выпаливает: — Я думаю, нам не стоит ходить. Слова так и улетают — куда-то в сторону, бессмысленно тонут в тишине, как брошенные в озеро камни. Зачем она вообще это сказала? Хандон пришла как раз потому, что всё понимает. И Бора понимает, с чем пришла Хандон. О чём ещё им говорить? Лучше не говорить — ничего. Джей и так сказал слишком много. — Почему? — спокойно спрашивает Хандон. — Ты знаешь. — А зелье? Бора вонзает в неё взгляд, сама пугаясь злостности, с которой это делает. Вспыхнувший было огонёк раздражения с шипением тухнет, и Бора только досадливо поджимает губы. А что зелье? Вот что? Какое это сейчас имеет значение? Хандон не смотрит на неё, а Бора не находит решимости бросить эти вопросы ей в лицо. — Я придумаю что-нибудь. Время ещё есть. Молчание тянется долго. Бора успевает понадеяться, что на этом разговор будет окончен и Хандон оставит её с брусчаткой и своими мыслями наедине. Ей хочется придумать письмо родителям. Желание написать им настолько же сильно, насколько ужасна тревога, выворачивающая ей внутренности, когда она думает о том, как давно они не списывались и как возможно, что… Она может не получить ответа. — Сдаёмся. Я правильно понимаю? Бора дёргается. В груди затягивается узел, из-за которого её едва удаётся протолкнуть в лёгкие воздух. Вытолкнуть слова — не удаётся. Хандон очень спокойно и как будто очень деликатно прибавляет: — Я к тому, что мы уже вряд ли победим. Боре кажется, что она взорвётся или лопнет, или разрыдается, или умрёт от убийственного спокойствия Хандон. — Мне плевать, — хрипит она. — Да? Мне думается, в наше время удача не будет лишней. Пусть даже всего флакончик. — Нам и целого котла не хватит. — Как пессимистично. — Ты издеваешься, что ли? — почти шипит Бора. Она наконец заглядывает Хандон в глаза, чувствуя в груди какое-то жжение, отдающее в горло. — Джея убили. Бора никогда с такой жадностью не смотрела ни в чьи глаза. Ей хочется увидеть в них хоть что-то, что приблизит её к пониманию того, что творится у Хандон в голове. За всё время, что они знакомы, Бора как будто не приблизилась к этому ни на шаг, а сейчас — дальше, чем когда-либо. Но она ничего не видит. Это вгоняет почти в отчаяние. Как? Боре никогда не постичь — как Хандон может вести себя так, будто мир не трещит по швам. — Я знаю. — И? — И я хочу помочь тебе сохранить холодный рассудок. Вот как это называется. — Давай. — Бора скрещивает руки на груди. — Я так понимаю, ты знаешь какой-то секрет. Они продолжают неразрывно смотреть друг на друга. От напряжение у Боры в глазах размывается всё, кроме тёмных глаз Хандон. Хандон чуть склоняет голову набок. — Сколько яда. Прямо-таки по-слизерински, — с мимолётной ухмылкой тянет она. — Расслабься, мы в одной лодке. Насчёт секрета — очень просто. То, что мы находимся в постоянной опасности и дома, и здесь, и где угодно, для меня обыденность. Это началось не вчера. Ко всему… Мой факультет живёт с таким отношением, будто все преступления — наших рук дело. Ты это отлично знаешь. В горле встаёт ком. Она вспоминает слова Джея, слишком много того, что он успел наговорить, вспоминает Нейта, — и на неё накатывает тошнота. Получается, что они не так уж и не правы, верно? Не зря и сам Тот-Кого-Нельзя-Называть, и почти всего его сподвижники вышли со Слизерина, не может это быть просто… Совпадением. Бора холодеет до дрожи в руках. Нет-нет-нет. Ты не можешь так думать, говорит она себе. И стыдливо разрывает зрительный контакт, потому что под пронизывающим взглядом Хандон ей кажется, что в её голове только что произошло предательство. — Д-да, я знаю, — глотая чувство вины, кивает Бора. — Это неправильно. Но они это делают, потому что им страшно. И мне тоже. Сейчас. Я не понимаю, что ты хочешь от меня! — Бора… — Родители сказали мне оставаться в Хогвартсе, потому что это безопаснее, чем ехать домой. Сегодня выясняется, что это вообще не так. И я даже не знаю, увижу ли их снова! Ты понимаешь это? — Конечно… — Сомневаюсь, — обрывает Бора. — Такое ощущение, что ты такая бесстрашная, не в смысле вся из себя крутая и сильная… — А в каком? На лице Хандон написано самое искреннее любопытство. — Не знаю… Голос Боры вдруг срывается, и она заканчивает хрипло, почти шёпотом: — Как будто у тебя нет ни одной причины бояться. Бора видит, как брови Хандон чуть ползут вверх. В груди, сжимаясь, громоздко бьётся сердце, и она думает, что зашла слишком далеко. На лицо Хандон ложится выражение, непривычное, чужеродное, странное, с застывшими, подёрнутыми какой-то отчуждённостью глазами и с растерянной задумчивостью. Боре кажется, что это впервые, когда Хандон будто собой не владеет, и тот момент, когда на краю расплывающегося зрения она замечает движение её руки — Грудь жжёт. Она чудом удерживает себя от того, чтобы отшатнуться. Хандон медленно проводит рукой по волосам. — Это не так. Мне тоже есть что терять. Бора судорожно сжимает влажные и холодные руки. Кивает. — П-прости. Можно я пойду? Не хочу больше разговаривать. Она подрывается на ноги. Голова идёт кругом, в глазах чёрная рябь. — Бора! Постой, пожалуйста. Разворачиваясь, Бора едва не налетает на Хандон, так близко она оказывается. Бора не чувствует, что готова смотреть на неё. Вместо этого она смотрит на то, как Хандон берёт её руки, ледяные, дрожащие и влажные, в свои, и это обжигает. — Я прошу прощения. — Её голос звучит очень вкрадчиво. Так, что по телу Боры вдруг бегут мурашки. — Можно я скажу ещё кое-что? Я бы хотела, чтобы подумала об этом. — Говори, — поколебавшись, соглашается Бора. — Люди боятся произносить его имя. Хотя на его имени даже нет табу. Бора хмурится. Она не успевает обдумать, к чему это, не успевает ни возразить, ни согласиться — на неё громом обрушивается тихое: — Волан-де-Морт. Тишина, следующая за этим, ощущается высасывающей душу. Бора ни разу в жизни не слышала, чтобы хоть кто-то осмелился произнести это имя вслух. Никогда. Никто. Она сумасшедшая? — Сможешь сказать это? Бора, в ужасе вскинув взгляд на Хандон, мотает головой. Та чуть улыбается ей понимающе и даже нежно. — Видишь. Всего лишь имя. Имя. Просто — имя. Подумай об этом, Бора. Даже если по замку ходят Пожиратели смерти, самое опасное его оружие сидит у тебя внутри. Когда мы только начали общаться, мне казалось, что ты это понимаешь. Не захочешь идти со мной — ладно. Но я думаю, над этим тебе стоит подумать. Бора стоит, оглушенная и парализованная, и не слышит ни одной мысли в своей голове. Слышит шёпотом, трогающим слух, как шелест листвы: — Иначе… Не знаю, ничего хорошего из этого не выйдет. Хандон замирает так, словно вот-вот уйдёт, но ждёт от Боры что-то напоследок. А Бора напоследок хочет только расплакаться. Всё, что она чувствует, это страх. Она всегда его чувствует. Но обычно получается спрятать его под пластами других эмоций, наслаивающихся друг на друга, получается притвориться, что что-то под контролем. Сейчас только страх, страх и страх — и никакого контроля. Шиён сказала ей, что если есть хотя бы крошечный шанс угрозы, то нужно отнестись к нему так, будто это неизбежно. Пока Хандон ждёт от неё ответа — у Боры нет никаких ответов, — она ощущает всей душой неизбежность чего-то жуткого и необратимого. Как будто оно в полушаге от неё и пышет тем же первородным ужасом, какое зарождается рядом с дементорами. А откуда ей об этом знать? Бора никогда не видела дементоров. Бора никогда не видела его. Бора никогда не видела смерть. — Я много думала о том, что мне может стать так страшно, что я сойду с ума, — говорит она и чувствует себя настолько жалко, что не выносит и мысли о том, что посмотреть на Хандон. Она уже сходит? Она уже рассыпается прямо у Хандон на глазах. — Наше маленькое свидание не то, чего тебе нужно бояться. Правда? От рук Хандон вдруг будто волнами начинает распространяться тепло. Оно поднимается выше, пока не оседает в груди. Тогда Бора находит решимость взглянуть на Хандон. У неё очень теплые глаза. — Я же буду с тобой. Что-то скапливается внутри. У Боры вырывается смешок, и с ним выступают слезы. Она проводит большими пальцами по ладоням Хандон. — Аргументы у тебя непробиваемые. — Это значит, что ты передумала? — Если ещё что-нибудь не произойдет… Хандон дарит ей загадочную полуулыбку. Когда она ходит, у Боры стискивает горло. Она отправляется в свою комнату и валится на Минджи, заливая её слезами. — Ты чего? — испуганно спрашивает Минджи, поглаживая её по спине и затылку. — Я не знаю, — всхлипывает Бора. Правда — не знает.

***

— Теперь после ужина все входы в замок будут закрываться. Сердце подскакивает. Бора перестаёт жевать. Смотрит на Юбин, сидящую за несколько человек от неё, не совсем уверенная, что ей не послышалось. В последнее время в Большом зале вечно стоит невозможный гомон. Юбин сидит, вяло колупая вилкой содержимое своей тарелки и топя взгляд где-то там же. Бора не знает, виной тому тусклый свет, струящийся с пасмурного потолка, или что ещё, но лицо её выглядит необыкновенно выцветшим. Когда она вдруг поднимает на Бору глаза, такие же тусклые, будто и вовсе не отражающие свет, — Бора вскакивает с места и подсаживает ближе к ней. Горечь сводит ей скулы. — То есть после семи даже во двор не выйти? — уточняет Бора у Юбин. — А квиддич? Как тренироваться? Не говори, что чемпионат отменят. — Пока не планируется. Бора кивает, пробормотав «Ну слава Мерлину». На самом деле квиддич волнует её не так сильно (несмотря на стоящие на кону пять галлеонов), как то, что к убивающей её тревожности прибавилась ещё одна причина. Ценой ошибки может стать не только пара десятков факультетских очков. После отбоя Бора выжидает десять минут и скидывает с себя одеяло, накидывать которое не имело никакого смысла. Комнату озаряет одинокая тускловатая свеча, в свете которой Минджи с мечтательным видом что-то скребёт на куске пергамента, прислонённом к коленям. Когда Бора поднимается с кровати, Минди кидает на неё рассеянный взгляд: — Пора? — Угу. — Ну, удачи. — Угу. — Ты не рада? — Меня сейчас вырвет от страха. — Ты же не одна идёшь. — Вспомни, с кем я иду. Минджи хихикает. — Она тебе настолько нравится? — Я не это имела в виду. — Ну да, конечно. Иди уже, — бросает Минжди и возводит глаза к потолку, задумчиво прикусывая кончик пера. — А что ты делаешь? Пишешь слащавые записки Юхён? — Нет, я пишу ей мотивирующее письмо к матчу. Она очень волнуется, и я хочу отдать ей это перед игрой, чтобы она зарядилась энергией на победу. — Так можно же просто сказать ей: «Ну, удачи», — язвит Бора уже в дверях, но успевает увидеть, как Минджи закатывает глаза. На самом деле удача ей не помешает. Она просачивается в гостиную с такой осторожностью в каждом шаге, будто каменные плиты под её ногами могли предательски заскрипеть, подобно деревянным доскам. Застывает. Обшаривает глазами всё объятое мраком помещение. В углу какое-то движение. Дыхание перехватывает. Бора застывает ледяной статуей на грани потерять сознание от страха и почти — за гранью, когда понимает, что ей просто показалось. Это какой-то кошмар, думает она, медленно и бесшумно пробираясь к выходу. Почему в самое неспокойное время она делает всё, чтобы лишить свою жизнь последних капель того самого спокойствия? Ей не верится, что Хандон удалось убедить её. Но ладно озеро! Если бы снова нужно было тащиться в библиотеку, Бора бы не поддалась вообще никаким аргументам. Она замирает перед портретом. Ей нужно всего лишь его толкнуть, но когда она пытается поднять руку, чтобы это сделать, в горле стрянет нерешительность. Бора слышит в своей голове пропитанный ею вопрос: а тебе точно стоит это делать? А стоит ли оно того? Можно вернуться в гостиную, лечь в кровать и провести ночь в раздумьях над тем, как ещё можно сдать Зальеварение. Это грозит ей только головной болью от недосыпа. И разрывом общения с Хандон. Наверняка она в Боре разочаруется. Будет смотреть на неё своим надменным взглядом, так, чтобы ей ничего не осталось, кроме как ощутить себя — жалким и трусливым ничтожеством. Бору разве должно это волновать? Нет. А волнует? Да. Даже слишком сильно. Живот стягивает острое волнение. Бора выдыхает, чуть ли не скуля. Чувствует себя как Минджи. Или Юхён. Как эти двое вместе взятые. И это ужасно! Тем более что ей вообще не полагается знать, как они там себя чувствуют. Но она наконец толкает портрет и погружается во мрак коридора. Затем сворачивает и быстро двигается в сторону Вестибюля. Тут же пугается — ведь нельзя же так громко шагать! — замедляется и задумывается о том, как бы сделать так, чтобы эхо не разносило звуки её шагов на ползамка. Наверное, нужно сначала ступать на носок, а потом перекатывать стопу… Кто-то хватает её за локоть. И Бора пугается настолько, что не успевает испугаться как следует. Её прямо в ухо ударяет низкий голос: — Куда направляемся? Она моментально узнаёт Хандон. И ей должно стать легче, — это же Хандон, а не какая-нибудь староста! — но ей становится только хуже. Её бросает в жар. Она чувствует, как раскаляется её лицо и как раскатисто колотится сердце, и боится, что Хандон почувствует всё тоже. Потому что она продолжает держать Бору за локоть и буквально дышать ей в ухо. Слишком близко. — Я тебя ненавижу, — шепчет одними губами Бора. — Ты просто ужасна, и я тебя ненавижу. — Я тоже бесконечно рада тебя видеть. — Я тебя презираю, ты… — Необыкновенна и неотразима, и ты хочешь быть, как я. — Да ни за что… Хандон не даёт ей закончить. Она хватает Бору за руку и тащит за собой. И Бора просто позволяет ей это сделать. Забывая и про то, что хотела научиться бесшумно ходить, и про то, что неплохо было бы следить за тем, как и куда они вообще идут, и даже про то, зачем они куда-то идут. Концентрации хватает только на то, чтобы смотреть, как ровно по спине Хандон струятся её белоснежные волосы. И ещё на ощущение её руки, жалящей ладонь Боры холодом колец. Путь пролетает без её участия. Бора просыпается, только когда чувствует усталость. Физическую. Тогда она осознает, что они поднимаются по лестнице. По какой-то очень длинной лестнице. В какой-то, по всей видимости, очень высокой башне… — Стой, куда мы идём? Это… Астрономическая башня? — Рада, что ты вычислила это к концу подъёма. — Зачем? Это же… не озеро. — Ты сегодня поразительно наблюдательна, — усмехается Хандон. — Выходы же перекрыты. Я подумала, что ты будешь не в большом восторге, если я потащу тебя по тайным ходам. В общем, раз через двери идти нельзя, мы через них не пойдем. Всё просто. Вдруг холодает. Они преодолевают последнюю пару ступенек, и перед ними расстилается территория замка, и Запретный лес, и головокружительно чёрное небо. У Боры перехватывает дыхание. Она здесь не в первый раз, но как же теперь всё… Иначе. На Астрономии у Боры никогда не перехватывало дыхание. Она находит блестящую поверхность Чёрного озера и хмурится. — Мы что, туда полетим? Хандон усмехается. — Акцио. Бора резко поворачивается к неё. — У тебя есть метла, — только и выдает она ей, как сумасшедшей. Слышится свист рассекаемого воздуха, и в следующий миг метла уже плавно подлетает к Хандон. Бора по одному виду чёрного, блестящего, лакированного древка понимает, что это не просто какая-то метла, — а лучшая из существующих. Кто бы сомневался, думает было она, но Хандон внезапно рушит её представления: — Это не моя. Я взяла у Юхён. Чуть ли не с боем. Поэтому учти, что если на эту метлу ляжет какая-то не та пылинка, она меня прикончит. — Я бы за такую метлу тоже убила… — Да? — Хандон улыбается, перехватывая метлу так, чтобы Бора могла получше рассмотреть. — Чего же ты не играешь? С такой-то страстью. — Я не умею. Мне только смотреть нравится. Я побаиваюсь летать на самом деле… Она смеряет Хандон выразительным взглядом, мол, могла бы и спросить сначала, что Бора думает об этом её плане. Нет, конечно, она осознает, что не полетит одна, и нужно будет только… — Тогда советую держаться за меня покрепче. Да. Именно. Нужно будет только держаться покрепче. За неё. Бора чувствует лёгкое головокружение и сомневается, что дело в чудовищной высоте Астрономической башни. — Мы не полетим слишком высоко, — успокаивает её Хандон. — И быстро тоже не полетим. Одним словом, нас ожидает приятная воздушная прогулка. Бора робко подходит к ней, не уверенная ни в чём. Бесконечное пространство неба и тонущей во мраке земли простирается перед ней, как будто она стоит на краю мира. — Приятная воздушная прогулка, — повторяет она тоном, от которого у Боры вдруг бегут мурашки по телу, — перед приятным свиданием у озера. Лучше не придумаешь, правда? Правда. Хотя Бора не придумала бы и такого. Совершенное безумие… Хандон одаривает её своей ухмылкой и отворачивается, готовясь седлать метлу. Бора нерешительно застывает у неё за спиной и чувствует, как её начинает потряхивать. Из-за страха летать или страха быть замеченными — или чего-то другого — она не знает. Но для того чтобы решиться ухватиться за Хандон со спины, Боре приходится задержать дыхание и закрыть глаза. Стоит ей сделать это — приобнять Хандон, — как в ней что-то обрушивается. Она прижимается покрепче, пытаясь понять, кажется ей или нет. Хандон в её руках ощущается такой же, какой выглядит долговязая и худощавая Юхён, такой же, какой все считают Бору (и возможно, не ошибаются), — такой, какой Бора её никогда не считала. Потому что никогда бы не подумала, что она может быть — Хрупкой. Боре хочется ей об этом сказать, но она молчит, зная, что та её только засмеет. Ей остаётся лишь молча сжать Хандон изо всех сил. Сделать в унисон с ней шаг вперёд. И на одну секунду ощутить — ничего. Под ногами. Внутри. Невесомость, от которой в животе поднимается щекотка. Потом их подхватывает метла, и Бору в лицо бьёт холодный воздух. Она щекой упирается в узкую спину Хандон и наблюдает за тем, как по бокам мимо плавно проплывают башни Хогвартса, а над головой — редкие звезды, мелькающие меж подсвеченных луной облаков. Бора забывает о том, что должна была бояться высоты и чьих-то глаз. Она даже расстраивается, когда её ноги вбиваются в твердую землю. — Ну что же, — тут же заговаривает Хандон. — Прилетели. Можешь лезть в воду. — Чего?! — Что? Ты не знала, что водоросли растут под водой? — Почему я? — А почему не ты? Этот вопрос оказывается слишком хорошим, чтобы на него не отвечать. Бора молча обходит Хандон и направляется к озеру. Лёгкий ветер покрывает его поверхность рябью, переливающуюся лунными бликами. Черная кромка воды едва колышется. От этой картины могло бы веять умиротворением, если не думать о русалках. А если о них думать… Становится слегка не по себе. — Ничерта не видно, — ворчит Бора, тщетно вглядываясь в чёрную воду. — Они растут неглубоко, но мне кажется, пока мы будем искать вслепую — нас сожрут. — Если неглубоко зайти, думаешь, это всё равно их разозлит? — Не знаю. Мне даже Минджи сказала быть осторожнее… Они какое-то время стоят молча. Потом Хандон наклоняется, расшнуровывает свои ботинки и вскоре остается босиком. — Холодно же!.. Она не реагирует на восклицание Боры. Вынимает палочку, что-то шепчет, вспышка тёплого света срывается с кончика и опутывает её голые ступни. Тогда Хандон глядит на Бору и кивает на её ноги: — Разувайся. Пойдём вдвоём — быстрее закончим. Бора стягивает свою обувь. Ощущение чар, наложенных Хандон, кажутся ей забавными — будто ступаешь не на ледяную землю, а на согретый утренним солнцем песок. А когда они заходят в воду, это напоминает тёплую ванну — если не открывать глаза, становится совсем хорошо. Бора сгребает пальцами полы мантии, чтобы приподнять над водой. — Зачем? Всё равно намокнет, — комментирует Хандон. Они расходятся в разные стороны. Бора решает, что самый простой способ найти водоросли — просто ждать, пока её нога рано или поздно не наступит на них. — Чёрт, — доносится от Хандон. — Что такое? — Мне показалось, я что-то видела. — Что-то — это что? Бора врастает в песчаное дно. Мало ли что там может быть. Русалки это — возможно, худший, но только один из вариантов — никому неизвестно, что на самом деле происходит на дне Чёрного озера. Бора видит краем глаза, что Хандон тоже остановилась. Вода издевательски бликует. Бора достаёт палочку, содрогаясь от каждого тёмного перелива. Им ничего не будет, убеждает себя она, они же так, зашли помочить ноги, не более того… — Смотри. — Хандон направляет палочку куда-то в воду между ними. Бора перехватывает свою покрепче. Она давится вскриком, направляет палочку куда-то в темноту всколыхнувшейся воды. Ноги путаются, увязшие в песке и иле. Бора чувствует лед, ударивший в лицо. Всё пропадает. И она начинает заваливаться. Вода смыкается вокруг неё, и Бора осознает, что сидит почти по уши в ней, а Хандон держит палочку, кончиком смотрящую прямо на неё, и смеётся. Весело ей. Бора хочет её убить. Хандон, давясь бесшумным смехом, подходит и протягивает ей руку. Бора чувствует себя настолько злой, что просто угрюмо хватается за неё и встаёт, пускай мысль о том, чтобы утянуть Хандон за собой, звучит уж больно заманчиво. Если Бора утопит её в чёртовом озере — кто-нибудь уж точно заметит. — Слушай, а ты никогда не мечтала о свидании с русалкой? Я могу устроить, — шипит Бора прямо Хандон в лицо. — С русалкой? Не случалось, — почти невинно отвечает Хандон. — Пока довелось помечтать только о свидании с тобой. Бора давит порыв толкнуть её. — Жаль, некоторые мечты разбиваются. Хандон с заметным усилием убирает улыбку с лица и помещает туда почти убедительное раскаяние. Бора, конечно, ни секунды не верит. — Прости. Я не думала, что ты упадёшь… — Ты вообще не думала, судя по всему. — Да, — неожиданно соглашается Хандон. — Рассудок помутился. Это бывает, когда некоторые мечты… исполняются. Бору эти слова бьют как под дых, но она не успевает отследить, чем именно. Её сырая насквозь мантия противно липнет к коже, стучат зубы, бьёт дрожь и каким бы ни было это чувство — раздражение безоговорочно его побеждает. Бора отвечает Хандон таким взглядом, который — как ей хотелось верить — мог заставить поверхность озера покрыться коркой льда. На долю секунды Хандон кажется обескураженной. — Иди на берег, посушись. Я соберу. Бора так и поступает. По мере того, как она просушивает свою мантию, злость сходит на нет, но после она всё-таки не может отказать себе в удовольствии демонстративно недовольно сесть на землю, скрестить на груди и просверливать дырки в спине Хандон. Разве она не имеет права? Имеет. Хандон скоро станет ещё одной причиной, по которой Бора не сможет спать по ночам. Ей бы хотелось как следует отомстить за… За всё. Есть за что. В конце концов можно ли быть более невыносимой? Бора видит, как Хандон нагибается, погружает руку в воду, а затем поднимает её высоко над собой, показывая тёмный пучок, с которого капает прямо Хандон на плечи. Бора не удерживает улыбки. Хотя бы водоросли нашли, можно сказать, что она настрадалась не зря. — Поздравляю нас, — провозглашает Хандон, выходя из воды и опускаясь рядом. — Рано. Ты мало собрала. Иди обратно. По лицу Хандон расползается растерянность. Бора будет помнить это выражение на ней до конца жизни. — Шутка. — Ты слишком часто видишь меня в разного рода провокационных ситуациях. — Провокационных? По-моему, это я слишком часто оказываюсь в провокационных ситуациях, которые создаёшь ты. — Бора нахально ухмыляется. — Но сейчас мне понравилось. Не подумала бы, что увижу тебя такой растерянной. — Ты единственная, кому посчастливилось. — У тебя, наверное, какие-то очень требовательные родители, — задумчиво тянет Бора. — М-м? Требовательные? Почему? — Я пытаюсь найти объяснение, почему ты такая, какая есть. — А. Хм… ну конечно, они хотят, чтобы их дети были идеальными. Им с этим очень повезло. Я — их единственный ребёнок. Не думаю, что когда-либо их настигало разочарование. Бора уже начинает привыкать к этому. — А у вас наверняка огромный дом, да? — Весьма. — Достаточно большой, чтобы вмещать твоё самомнение? Смех Хандон странным образом придаёт Боре уверенности. Она улыбается так, что начинают побаливать щёки. — Я разве сказала хоть что-то, что не соответствует реальности? — Нет. Иначе я бы уже удавила тебя. — Сомневаюсь. Высокая конкуренция. Они какое-то время молчат. Боре нравится сидеть вот так: и небо, и озеро кажутся ей волшебно красивыми. И наверняка дело в этом — едва ли она согласится на другое объяснение, — но Хандон тоже кажется волшебной. Бора украдкой косится на неё, и жутко назойливое желание чего-то не даёт ей нормально вдохнуть. Бора, что с тобой не так? Ты же не… — Но это правда. Хандон успевает поймать её взгляд. — Что правда? — Возвращаясь к провокационным ситуациям. Благодаря тебе — или из-за, сложно пока сказать — я открываю в себе самые неожиданные стороны. Бора разрывает их зрительный контакт. В груди раскатисто стучит, как от испуга, но это не оно, Боре не страшно, Боре… Так волнительно, а в животе селится такое болезненно тянущее чувство, что в голову ударяет — сколько можно это терпеть? Хандон сказала, что Бора ей нравится. Почему до тебя так туго доходит, Бора? Давай, признай это. — Какие, например? — У Боры так хрипит голос, это почти стыдно. — Ты же сама видишь. — Ну может, есть что-то, чего я не вижу. В голове Бора кричит то ли на себя, то ли на Хандон. То ли просто — потому что это становится невыносимым. У Хандон в глазах лёгкая издёвка и что-то вязкое и тёмное, от чего Бора должна зардеться, но Бора со стойкостью и жадностью выдерживает этот взгляд, следя за тем, как он сползает куда-то по её лицу. Её бьёт холодный ветер, а лицо обдаёт горячим. — Уверена, что хочешь знать? — очень медленно говорит Хандон. Прямо сейчас — Бора ничего не хочет знать, она хочет… Хандон вдруг отворачивается, слегка запрокидывает голову и поправляет струящиеся по плечам волосы. Бора стискивает зубы. Она не понимает, от чего сгорает больше — от раздражения, разочарования или от желания того, чтобы Хандон хотя бы на пару минут перестала быть самым невыносимым человеком на земле. Да, пары минут должно хватить. А дальше Бора не уверена, что рассудок её не подведёт. Она очень громко, очень глубоко, очень недовольно вздыхает. Хорошо, в некоторых вещах нужно рассчитывать только на себя. — Холодно, — вдруг припечатывает Бора и вонзает в Хандон испытующий взгляд. Клацает зубами. — Не просушилась? — Просушилась. Всё равно холодно. — Намекаешь, что пора возвращаться в замок? Бора пытается не убить её взглядом. Это ужасно! Хандон сказала, что Бора ей нравится, а она не может сказать даже самой себе, чего она ждёт — но точно не возвращения в замок! — Пока не хочу, — спокойно отвечает Бора. — Но тебе холодно? — Да. Очень. Бора продолжает сверлить её взглядом. Хандон отвечает нечитаемым выражением и снисходительным: — Согреть? — Было бы неплохо. Боре кажется, что она снова видит в Хандон тень растерянности, и это как ничто добавляет уверенности ей. Она позволяет себе оказаться в руках Хандон так, словно в этом нет ничего безумного. Хотя безумие — это единственное слово, которое может описать то, что Бора чувствует в этот момент. — Лучше? Теперь Бору в самом деле потряхивает, она мотает головой: — Не особо. — Надо было захватить плед. Надо было захватить огненный виски. — Ты издеваешься надо мной, — не выдерживает Бора. — Ты сделала почти невозможное, чтобы меня сюда притащить, — и тем не менее ты делаешь это. И я сейчас чувствую себя ужасно. — Я что-то потеряла нить… Ужасно себя чувствуешь? — Да. Сама знаешь, что произошло, и я чувствую себя ужасно. Всё из-за тебя. — Мерлин… Не многовато ли грехов для моей скромной персоны? — Но это всё ты. Посмотри, где мы. — Зелье ты выбирала. — Но я собиралась его поменять. — Я виновата, что переубедила тебя? Бора вздыхает. Как это сложно… — Нет. Ты виновата во всём, что происходит в моей голове. Угадаешь, о чём я думаю? — Конечно. — Хандон самодовольно улыбается. — Обо мне. — Конкретнее. Хандон смотрит на Бору очень долго, или ей это только кажется. Каждая доля мгновения натягивает нетерпение в ней как струну. Бора очень хочет, чтобы Хандон сделала что-нибудь до того, как она лопнет. У Хандон в глазах мелькает удивление. И она молчит. Молчит даже тогда, когда Бора беззастенчиво пялится на её губы и думает о том, как они близко и что ей даже почти ничего не нужно делать, только потянуться чуть-чуть вверх… Бора тянется. Губы Хандон оказываются такими мягкими, что струна в груди Боры всё-таки лопается и она целует её, оглушенная звоном. Тёплое дыхание падает ей на лицо. И Бора плавится. В глазах пляшут звёзды, когда она отстраняется. — Всё, — на выдохе говорит Бора. — Спасибо, теперь мне не холодно. Хандон окатывает её изумлением. Её глаза блестят, сильнее, чем Бора когда-либо видела. Мелькает смешная, невероятнейшая мысль — она сейчас заплачет? Бора тут же тянет руку к её лицу. Горячее. Но бледное, как лунный свет. Хандон слегка поворачивается, не сводя с неё этого странного взгляда. Губы чуть скользят по руке Боры. — Я не могу поверить… — шепчет она. Цепляет Бору за подбородок ледяными кончиками пальцев. А потом она чувствует их в своих волосах.

***

День долгожданного матча «Гриффиндор-Слизерин» наступает так, что для Боры это становится сюрпризом. Она просыпается в ленном, блаженном состоянии, сладко потягивается, зевает, донельзя довольная жизнью переворачивается набок и видит Минджи. С разложенным слизеринским шарфом на коленях. — То-очно. Игра. Я забыла. — Бора натягивает одеяло на лицо. — Можно я не пойду? — Почему? Она вздыхает — очень медленно и очень многозначительно. — Не знаю, как тебе сказать. Это не шутка, у неё в голове ни одного слова, которое бы она захотела использовать для этого. Будь её воля, она бы просто передала Минджи свои ощущение и та бы всё поняла без слов. Это точно. И Бора бы больше никогда не стала смотреть ей в глаза. Это тоже точно. — Она довела меня. — Кто? Хандон? До чего? — До крайности, — выпаливает Бора. Разве это не так? — Ты утопила её? — Я хотела… — признаёт она. — Но нет. Хуже. Минджи вдруг начинает понимающе улыбаться. — Тогда у тебя нет выбора. Если честно, в этот момент Бора её немножко ненавидит. За дверьми Большого зала на неё обрушивается шум, — бесчисленные голоса, бесчисленные крики, — он дезориентирует, и Бора стопорится на пути к своему столу, растерянно глядит по сторонам. Её успевает хватить паника. Потом она видит гигантскую уродливую жёлто-рыжую голову льва за гриффиндорским столом и понимает, что к чему. — Я отвыкла от этого, — говорит Бора, падая за стол. — Может, прихватить с собой на стадион наушники из теплиц? Она оборачивается. Все как будто с ума посходили. Бора через весь зал видит, как капитан гриффиндорской команды, весь красный, почти в тон форме, что-то с запалом вещает половине стола, раскинув руки в стороны и выпучив глаза; она замечает, как некоторые слизеринцы озираются на него — в том числе Гахён, у которой, похоже, от услышанного перекосило лицо. Бора очень опасливо ведёт взгляд вдоль их стола, хотя сразу понимает — чувствует, — что Хандон там нет. И хвала Мерлину. Разумеется, нет такого, что Бора не хочет её видеть. Она просто — не готова. И по ощущениям не будет готова в ближайшую вечность. Еда в неё не очень лезет, но Бора подтягивает к себе тарелку пресной каши. Набивает ей рот. А голову — мыслями о квиддиче. Какое счастье, что Хандон в него не играет! Бора уверена, что в противном случае она бы точно никуда не пошла, даже если бы Минджи стала ей угрожать. Это было бы слишком. Боре очень нравится квиддич и выходит, что… Так, говорит она себе, это не те мысли о квиддиче. Она украдкой и кидает ещё один взгляд на слизеринский стол. Вся команда по квиддичу собралась в его конце. Боре сперва кажется, что те только молча едят, но потом она видит, как Вернон что-то им говорит, водя пальцем по столу. Крошечный на его фоне Чимин, опустив голову, напряжённо следит за этим размеренным процессом, а Юхён сидит, напряжённая и натянутая, будто проглотила собственную метлу. У Боры при виде них внутри зарождается смутное чувство, похожее на надежду. Она поворачивается обратно к Минджи. — Как я докатилась до того, что хочу, чтобы победили слизеринцы? — Наверное, в тот момент, когда ты поставила деньги на их победу, — проглотив булочку, отвечает Минджи. Бора перехватывает её руку, потянувшуюся за следующей. — Хорошо. А как я докатилась до этого? — Ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? — Минджи шлёпает её по руке, хватает булочку, откусывает половину и мямлит с надутыми щеками: — Шама шправишься. У Боры есть сомнения на этот счёт. Было бы славно, если бы Минджи всё-таки могла ответить на этот вопрос за неё. Когда они выходят из замка, в сторону стадиона уже тянется длинная цепочка студентов. Слышится гомон, смазанный холодным ветром, от которого трещит ткань мантий и развеваются цветные шарфы. Бора к концу пути ощущает, как раскраснелись щёки и обмёрз нос, и думает, что погодка выдалась не очень-то лётная. Хотя бывало и хуже. — Ты хочешь сесть со слизеринцами? — скептически интересуется Бора у встрявшей на перепутье трибун Минджи. Она, разрумяненная, с всклокоченными золотистыми волосами, замотанная в изумрудно-серебристый шарф, смотрит на Бору с весёлой искоркой в голубых глазах, которая делает отказ ей практически невозможным. — Да. Пожалуйста? — Даже если ты о-очень попросишь, я всё равно… Бора затыкается, потому что видит, как взгляд Минджи фокусируется на чём-то у неё за спиной. Тогда она чувствует, что кто-то встал прямо за ней. — А если я попрошу? Волна мурашек прокатывает по Боре от затылка до кончиков пальцев. Ноги её почти подводят. Она встречает выплывшую из-за её спины Хандон с самым непередаваемым чувством на свете. Что-то между желанием испариться и поцеловать её прямо перед Минджи. — Что? — Хандон чуть улыбается, смеряя её пристальным, довольным взглядом. — Это знак согласия? Бора ничего не отвечает. Эта улыбка застывает у неё в глазах, как маггловская фотография. Она даже не понимает, как оказывается наверху. На трибунах, где ветер хлещет ещё сильнее и в ушах свистит так, что Бора почти не слышит чужие голоса. Гахён, завидев их, машет руками и пронзительно кричит, чтобы они шли сюда. Они все размещаются на первом ряду. Бора оказывается между Гахён и Хандон, о чём быстро жалеет. Целого стадиона недостаточно, чтобы заглушить вопли Гахён. — Так, слушаем сюда! — орёт она. — Каждый раз, когда квоффл попадает в руки нашего врага, мы орём настолько унизительно, насколько это возможно! Особенно, когда они будут бить по воротам! Всем молчунам надеру задницы, поняли?! — Тебе не кажется, что это будет давить и на вашу команду тоже? — осторожно интересуется Бора. — Во-первых — на нашу команду, — чеканит Гахён. — Во-вторых, нет, не кажется. У меня всё схвачено. Я буду орать «мимо», чтобы жизнь им сладким королевством не казалась. Она впивается пальцами в бортик трибун и устремляет безумный взор куда-то вдаль, сощурив глаза. — Я уже слышу звон галлеонов, в которых мы будем купаться после победы. А когда мы возьмём кубок… — У тебя губа не дура. — Конечно. Мыслить нужно с размахом, — кивает Гахён сама себе. — Меня ждёт блестящее будущее… Бора перестаёт обращать на неё внимание. Она чуть наклоняется вперёд и глядит вниз, где мадам Трюк, чинно вышагивая по песку, выносит в центр поля сундук. Вдруг она чувствует движение слева от себя. Хандон слегка упирается в неё плечом. — Как настроение? Бора затравленно поднимает на неё глаза. — Я не могу ответить на этот вопрос. — Да? Очень жаль. Тогда я отвечу, — она наклоняется к уху Бору и шепчет так, что Бора забывается. — Восхитительно. Но было бы лучше, будь вокруг поменьше людей. Бора не отдаёт себе отчёт в том, зачем и что делает, когда отвечает: — Чем они тебе мешают? Вместо ответа Хандон мажет губами по её уху. Бора отшатывается. Горячая дрожь бежит по всему её телу, оседая краской на щеках. Хандон взирает на неё с самым невинным видом. Бора знает, что должна возмутиться, захотеть скинуть ей с трибун, но совсем случайно, совершенно непреднамеренно — засматривается. Ей даже стыдно за это, но она думает, что Хандон за ночь успела стать ещё красивее, а ещё думает, что согласна с ней, настроение могло бы быть идеальным, если бы Хандон сейчас могла взять её за руку. Бора задумывается — а почему если бы? — Здравствуйте, профессор! Она вздрагивает, озирается. Видит пробирающуюся к свободным местам Шиён, и это с небес приспускает её чуть ближе к земле. Почему она не с профессорами? Бора слышит какое-то ворчание со стороны Гахён и, хотя не разбирает ни слова, готова с ним полностью согласиться. Даже Хандон как будто мрачнеет, когда видит Шиён. Та замирает возле них, вся тёмная и бледная, приветственно улыбается и садится на соседнем ряду. Ладно, мысленно вздыхает Бора, нужно думать о квиддиче, верно? Она возвращает своё внимание мадам Трюк. Стоит ей распахнуть крышку сундука, как многократно усиленный голос Хосока гремит поверх всего: — Леди и джентльмены, рад всех приветствовать на открытии чемпионата Хогвартса по квиддичу! Начинаем мы как всегда жарко, с самого яростного противостояния — Гриффиндор против Слизерина! Давайте поприветствуем команды! Стадион разрывает. Вместе с ним в груди Боры что-то вскипает, и она кричит вместе со всеми. Когда слизеринцы улюлюкают, пока гриффиндорцы занимают свои позиции, Бора делает это тоже; когда они скандируют имена своей команды, Бора рвёт себе связки вместе с ними, не слыша собственного голоса. Она чувствует себя одним целым со всеми, кто сидел с ней на трибунах, и в оглушительных овациях успевает подумать, что она невыносимо скучала по этому и будет скучать потом, если это потом у неё будет. — Итак, команды разлетелись по местам. Меня зовут Чон Хосок, сегодня я буду вашим комментатором и через — три, два, один — МАТЧ НАЧИНАЕТСЯ! Квоффл взмывает в воздух. Воздух над стадионом покрывается изумрудно-алыми росчерками. Квоффл оказывается у Чимина, и с этого момента Бора словно перестаёт быть собой. Она становится квоффлом, летящим в кольцо, и бладжером, дубинкой запущенным в гриффиндорского вратаря, снитчем, за которым устремляются ловцы; она чувствует боль, когда загонщик пихает Юхён в плечо, и орёт «Мимо» вместе с Гахён, когда вражеский охотник запускает квоффл в слизеринские ворота. Каждое слово Хосока вибрирует у неё в груди. — Мерлиновы панталоны! Десять очков Гриффиндору, и они снова устанавливают ничью! — Вы видели это?! Рюджин почти поймала снитч! Если бы я был на трибунах, я бы укусил свой локоть… — Капитан команды Гриффиндора выбывает из игры! Меткий удар, Вернон, чтоб тебя! — Это безумие! Гриффиндор продолжает вырываться вперёд! Счёт 130:100 в их пользу! Когда Юхён, слившись со своей метлой устремляется вертикально вниз, Бора чувствует, как у неё замирает сердце, и она чувствует, что сердце замирает у всех, ей кажется, что она слышит крик Минджи и что в этот миг она обожает Юхён так же сильно, как не выносит её обычно. Бора моргает и пропускает целую вечность. Всё взрывается, и она взрывается тоже. — Юхён поймала снитч! Ким Юхён поймала снитч! — вопит Хосок во всё горло. — Это было просто нечто, я тебя почти похоронил, Юхён… Матч окончен! СЛИЗЕРИН ПОБЕЖДАЕТ! Она слышит это, и её захлёстывает. Бора задыхается от чистого, опьяняющего восторга. У неё кружится голова, её душа как будто вылетает из тела и смотрит за всем со стороны, как будто Бора не Бора и чёрт знает, где она находится и что происходит, главное, что ей хорошо и всем вокруг хорошо тоже. Ей хочется вскочить и обнять кого-нибудь. И она встаёт. Скачет глазами с одного красного лица на другое и вдруг натыкается — на белое. Бледное лицо с тёмными глазами. Их чёрный взгляд возвращает её душу в тело, и тело холодеет, леденеет, сковывается темнотой, которая наступает на Бору вкраплениями чёрного, постепенно заполняя весь её мир. Это происходит так быстро, словно кто-то задул последнюю свечу. Бора вдруг оказывается одна в мраке и холоде. А грудь жжёт. Вдруг она видит небо. Или не видит, потому что мрак никуда не девается, а небо есть. И ей страшно. Так страшно, что она не знает, как вдохнуть. Пошевелиться. Она кричит. Нет, она не может кричать, она не может пошевелиться. Но собственный крик стоит в ушах. За спиной ледяная стена. Откуда? И Боре некуда деться, потому что эта стена отрезает ей пути к отступлению. Ужас убивает её. Бора не может дышать. Бора не может сбежать. Бора… Она слышит голос Хандон. — Бора… Грудь вспыхивает огнём. Бора перестаёт что-то чувствовать. А кажется — что перестаёт существовать.