Никаких признаний

      Было сложно понять, что раздражало больше: со всей аккуратностью надетый на вешалку пиджак или бесстыже раскинутое вокруг нижнее бельё. Одно радовало — в кровати было тепло.       Она всегда спала накрашенной, но Блэйд никогда не замечал, когда она успевала вытереть и закрасить всё, что размазалось за ночь, и её винного цвета синяки переставали такими быть. Она не выглядела свежей, но по сравнению с ним… Она дышала тем секретом настоящей жизни, которой он уже не помнил. Только по этой причине он подпустил её ближе. Но только по этой ли? Она могла сколько угодно говорить, что Элио предусмотрел всё, что их неминуемая близость и вынужденное партнёрство — всего лишь результат тонкого расчёта, которому бессмысленно сопротивляться. Он считал, что ей стоит больше полагаться на голоса в голове: они не ведут занудных вычислений. Они только приказывают отнимать ценность за ценностью и не оглядываться на последствия.       Кафка посмеивалась. Дальше шёл короткий спор, а потом она говорила, что из всех голосов ему будет выгодно послушать именно её. «Выгодно» тут подходило только ей. Сначала он не задумывался, решив, что было бы неплохо, чтобы рубильник голосов переключал кто-то другой, а потом привык к ней до такой степени, что…       Ей даже нравилось, хоть она и не подавала виду — та же томная улыбка, что и всегда. За ней вовсе не видать ни мотивов, ни чувств. Блэйд сомневался, что вообще помнит, как чувствовать, но Кафка иногда пробуждала злость. Иногда — дурацкую к себе жалость, когда ей приходило в голову начать говорить о лучшем будущем и недостойном прошлом. Иногда — похоть, хоть это не происходило слишком часто, чтоб голоса сказали про закономерность или даже правило. В конце концов, её рубашка на груди хрустела довольно заманчиво, чтобы её аккуратно стянуть. Неаккуратности Кафка не терпела — била по пальцам, даже по свежим бинтам не стеснялась бить и не жалела потом.       Ему было больно, но она говорила, что пришивать отлетевшие пуговицы и колоть иглой пальцы ей будет больнее. Дальше она смеялась, а Блэйд понимал, что совершенно не смешно: что он в самом деле ничего не почувствует. Ни от иглы, ни от ножа… А вот её руки — вполне себе. Сделать, что ли, им больно? Раз чувствует… Пусть радуется, что чувствует.       Она видит его наигранный цинизм, пока он тиснет в крупной ладони её запястье. — Успокойся, Блэйди, — сонно вырывает она руку, — иди сюда.       Она насквозь его видит, только не признается.       Блэйд стаскивает пиджак, садится на кровати, давит обуви на задники. — Только попробуй замарать простынь, — скулит она где-то за спиной. — Выбирай слова получше, — сквозь зубы отвечает он, расстëгивая рубашку.       Впрочем, она права — с него почти капает, грудь вовсе чёрная и набухла. Кровь ещё не спеклась, и рубашка скользкая, липнет, но не так, чтоб приходилось отдирать. Огромный соблазн просто свалиться в ней в постель прямо сейчас… Ради недовольного ворчания, ради сырости, которую тут же вытеснит её теплое тело. — Кровью пахнешь, — говорит она куда-то в одеяло, и он в самом деле принюхивается, давно привыкнув к её постоянному запаху соли и заскорузлой ржавчины, а тут словно вспомнив, что умеет дышать. Несмотря на привычку, запах не из приятных.       Ноги волокут в душ. Хочется выйти побыстрее, вернуться к ней, пока снова не провалилась в сон, пусть даже чуткий — до первого шороха. В воде стоять холодно, знобит слегка: то ли от кровопотери, то ли от остывшей ярости, что Кафка всё равно заснёт, не станет дожидаться.       С одной стороны, и не обязана. С другой — в душ поплëлся только из-за неё. Досадный ультиматум на пути в её проклятую постель. Впрочем, плюсы тут тоже есть — просто сделай, как Кафка говорит. Что сложного? Не надо лишний раз думать, только слушаться.       В награду за чистое тело он получает другой запах — её волосы и плечи пахнут совсем не кровью. Плечи — чем-то кичливым, но давно затëртым как будто. Это баснословно дорогой парфюм, но будь Блэйд наблюдательнее, заметил бы: таким пахнет каждая женщина, кто может себе позволить. Однако шея Кафки, смола на ней, ещё не растерявшая сигаретный флëр, звучат с ним совсем по-иному, по-своему. Кафка несёт этот запах так, как если б создан он был для неё. Удивительно, но он даже не пахнет опасностью. Так, только статусом настоящей породистой женщины. Лишь потом сверху остаётся то, что отличает исключительно Кафку — под отглаженным воротником всегда пахнет сильнее и заманчивее.       Блэйд считает, что женщины интересуют его в последнюю очередь. Так же он считает донельзя ироничным, что на контрасте с этим ароматом денег, томной славы и разврата её волосы пахнут каким-то дешёвым виноградным шампунем. Кафка же донельзя ироничным считает уже то, как он вообще осознаёт это: в отрыве от своих прежних чувств. Но она слишком умна — она никогда не укажет ему на слабости. Брешь на сердце и так слишком велика. — Спи в полотенце, — неохотно подбирает она ноги, буквально приглашая лечь. Минута промедления, и кожа, покрытая холодной испариной, почти намертво прилипает к ней. Она рада, что хочет спать, но с его длинных, ничем не вытертых волос противно бежит ручьём на подушку, и это прогоняет сон.       Блэйд быстро вырывает у неё одеяло, оборачивая спины, сваливается на неё сверху. Он тяжёлый, и Кафка морщит нос, но ничего, потерпит, раз ему нужно тепло.       Голоса в голове говорят лечь ей на грудь, и они правы: здесь горячо и мягче любой подушки. На этом злость проходит — её брошенный перед кроватью лифчик был, кажется, намёком? Впрочем, он не хочет сейчас задумываться. — Спи, Блэйди, — воркует она, — ты устал.       Когда она говорит, он в самом деле понимает, что устал. Руки в мокрых бинтах перестают тереть её кожу. Возбуждение тает, живот становится тяжелее вдвое, голова — вчетверо. Он чувствует, как горячие тонкие пальцы проходят по спине, чуть цепляют волосы, ногти чертят на лопатках белую решётку, но совсем не больно, наоборот, успокаивает. Кафка что-то шепчет ещё, очень хочется послушать, но веки тяжелеют, а звуки стихают. — Ч-ш-ш. Спи. Послушным ты нравишься мне больше.       Его дыхание тоже вдруг тёплое, а сонное лицо кажется не менее злым, чем всегда. Он хмурится, и она пальцем стирает морщины со лба. Удивительно, но стоит прикоснуться, как он в самом деле становится пластичным и податливым — слепи что хочешь.       Кафка не хочет лепить. Она смотрит в потолок пошарпанного временем отельного номера и слышит за окном далёкий шум строительных работ. Блэйд тихо сопит, согреваясь. В соседнем номере за стенкой чья-то дешëвая страсть. Где-то в комнате мигает уведомлениями очередной забытый гаджет Сильвер, нарушая полную тьму. — Давай договоримся? — изгибаются её губы. — Никаких признаний.       Ей больше не хочется спать, но она хочет, чтоб поспал он.