Солнце в ладонях

От звенящей пустоты в голове хочется удавиться. Нечаев шагает по ступеням — через одну, через две, через три. Дворец Челомея вырастает на глазах — массивный, мраморно-монолитный, в выдержанном сталинском ампире. Солнце — в честь запуска «Коллектива 2.0» уже третий день подряд разгоняют тучи — слепит глаза, отражаясь от лобовых стекол, дамских зеркал да наполированных лиц роботов. Все смеются. Все улыбаются. Среди них улыбается и Катя, но после трех ошибочных опознаний Нечаеву приходится признать — улыбается она только в его голове. — Майор? — одергивает его ХРАЗ — Харитон, поправляет он себя на автоматизме. Захаров, черти бы его побрали. Вроде светило науки, а такие глупости отчебучивает — хорошо, что Нечаев не пошел с РПГ наперевес, а начал с куда более прозаичных вещей — с разговоров. И в полимерной сущности Харитона Захарова тоже что-то теплилось — не просто человеческое, а истинно гуманистическое, как те книги французов, которыми зачитывался Дмитрий Сергеевич. Впрочем, урон уже нанесен — не критичный, Захаров вовремя затормозил — но на восстановление уйдут месяцы. Организация братский могил, реконструкция комплексов, тщательное засекречивание утечек — о, утечки пойду только так, хорошо хоть все входы в Вавилов и Павлов запечатаны, а особо везучих мародеров ждут невезучие плоды экспериментов ученых. Мысли об этом напоминают старое кино — образы понятны, форма ясна, содержание примерно угадывается. И на фоне играет Шостакович. Или Бах. Люди открывают рты, но оттуда не доносится и звука — также открывает рот и Нечаев, пока не осознает, что для общения с Катериной, в общем-то, достаточно одного только разума. Вот тебе и ручная «Мысль». — Тебя ждут, — обращает внимание она, усевшись на капоте одной из машин. На ней форма старого пошива. Нашивки принадлежности — выцветшие, прежнего дизайна. Навечно короткие волосы, заправленные за уши, которые во время операций прятались в гульку. И улыбка эта ее. Улыбка, от которой подкашиваются колени. Нечаев силой отводит взгляд — он хочет рухнуть перед этой женщиной, положить голову на ее колени и вымаливать прощения так горько, как только может. Он подвел ее, затем — подвел Сеченова. Он обманул ее мать, которая имела полное право горевать по погибшей дочери и которая видеть его ныне не может. Не то чтобы Нечаев ее за это винит — ему самому на себя смотреть тошно. Лифт беззвучно поднимается наверх — пестрая реклама Мысли медленно прокручивается на телеэкране. Разные цвета под разные глаза и сумочки. И жгуты, похожие на терновый венец. ХРАЗ ненавязчиво кашляет, и Нечаев замечает, что лифт уже как несколько секунд приехал. Сейчас будет самое сложное. Раньше он редко удостаивал Близняшек взглядом — их модель робота красива, притягательна, неудивительно, что таких хочет трахнуть большая часть мужского населения СССР. Из тех, кто вообще о подобном задумывается. Кати среди них нет — он не уверен, обрадован или опечален этой новостью, зато она отыскивается около кресла Сеченова, с любопытством заглядывая в чужие бумаги — да уж, нутро контрразведчицы не вытащишь, сунуть нос в чужое дело — их любимое. — Вызывали, Дмитрий Сергеевич? — хрипло спрашивает он, старательно игнорируя ее присутствие. Тот указывает на кресло рядом с собой, и Нечаев послушно падает: Катя приветственно машет рукой. Титанических усилий стоит даже не улыбнуться ей в ответ. — Вызывал, Сереж, вызывал, — вздыхает Сеченов, откладывая в сторону бумаги — а бумаг, стоит признать, даже после введения ОС Деймос меньше не стало. Самый надежный способ хранения информации, что уж с него взять. — Помнишь наш разговор про отпуск? — Сергей кивает. — Он тебе все еще полагается… ну и тебе, Тош, видимо, тоже. Звезда раскрывается, и жгутики щелкают. — Пески Гагры, толпа людей в купальных костюмах и сердечные открытки не подойдут никому в этой комнате. Удиви-ка меня, Волшебник. — У Волшебника и без того достаточно дел, чтобы фокусничать, — отмахивается Сеченов, переводя взгляд Сергею в глаза — и кажется, что он сейчас скосит его чуть вправо, наконец заметит Катю и жутко удивится, но этого, конечно, не происходит. — У сотрудников Предприятия есть комплекс оплачиваемых путевок на разные курортные центры, но ты можешь выбрать хоть на Луну. На Луну… да, на Луну звучит отлично. На Луне никого нет — ну, не предполагается, парочка американских проныр, возможно, и заблудит, но в остальном — тишь да благодать. Только он и Катюша. — Никогда не бывала на Луне, — смеется Катя, вышагивая по кабинету, и чем дольше Нечаев за ней следит, тем сильнее мерзнет кровь в его жилах. Гибкая как змея, смертоносная. Сеченов, наверное, и правда чуточку Волшебник перенести с такой дотошностью и точностью все в роботов. — Сынок? — окликает его Сеченов, пытаясь проследить за направлением его взгляда, но не находит там ничего интересного. Сергей резко дергается обратно — Катя плавно опускается на краешек стола. — Удобно ничего не весить, я так тебе скажу, — хмыкает она, затем кивает головой в сторону Близняшек. — Таких, конечно, на стол не посадишь, хотя кто знает, на чем они там развлекаются в этом своем театре… — ее улыбка переходит в откровенную ухмылку. — А… д-да, Дмитрий Сергеевич, — тянет он, заставляя себя смотреть исключительно в обеспокоенное — на этой мысли Сергей морщится, не хватало еще за него беспокоится — лицо Сеченова. — Я… я честно говоря, не знаю, куда там предполагается отпуск сотрудникам Предприятия. Позвольте ознакомиться, и я дам вам ответ… потом. Он надеется, что не выглядит как кто-то, кто отчаянно алчет побега, потому что все естество именно так и ощущается — выбежать из кабинета и не возвращаться на Челомей. Желательно в ближайшую вечность, а то и две, если потянет. — Глупенький, у тебя эта уже вторая, — ласково отмечает Катя тоном, которым она могла бы шептать на ухо о том, что любит его. «Тогда третью», — послушно думает Сергей, пускай и обещал себе всего пару дней назад не заговаривать с галлюцинацией, но как, черт побери, как не разговаривать с ней, когда она ощущается такой живой? Вытяни руку — и переплетешь пальцы. — Третью вечность, надеюсь, ты проведешь со мной. Хотя бы какой-то ее кусочек, — подмигивает она. — У тебя потерянный вид, Сереж, — обращает внимание Сеченов, его рука застывает в нескольких миллиметрах от плеча Нечаева, а затем все же осторожно по-отечески сжимает. — Это было сложно для всех нас. Это нормально, что тебя не отпускает. Нечаев судорожно мотает головой. — Да, пожалуй. Но все в порядке, Дмитрий Сергеевич, правда, — все просто не может быть не в порядке, особенно сейчас, когда он позволил себе засомневаться в этом человеке, а его простили — дали второй шанс, а не выгнали пинком под дождь. Когда он умудрился прошляпить диссидента целых два раза, чтобы потом едва сохранить только голову — жаль, видимо, не свою. — Разрешите идти? Тоска Сеченова кажется почти осязаемой, когда он наблюдает, как Нечаев резво подскакивает с места, намереваясь быть как можно дальше отсюда — как можно меньше напоминать своим присутствием о том, что, видимо, все же его воскрешение было провалом. «Ты бы справилась лучше», — неясно думает он, наблюдая, как Катя легко соскальзывает со стола, бредя за ним. — Тут есть только ты, — жмет плечами она. — Подожди… подожди, Сереж, — дергается в его сторону Сеченов. — Я бы хотел кое о чем переговорить с Харитоном — если тебе будет интересен бубнеж про квантовомеханические передатчики, то можешь остаться. — А если нет? — фыркает Нечаев, стягивая перчатку. — А если нет, то я потом все переведу, — с готовностью отмечает ХРАЗ, на что Сеченов качает головой: — Если нет, то тебе стоит пройти комплексное медобследование, сегодня наконец окончательно восстановили медблок. Проверить работоспособность имплантов, сдать анализы крови — в общем, все по старинке. — Почему именно сейчас? — морщится Нечаев — важность этих медосмотров несомненна, как несомненна их скукота. Спасибо хоть агентам его уровня не надо стоять в очередях — откровенно говоря, на Предприятии все делается быстро. — Ну, мне будет спокойнее отпускать моего лучшего агента в отпуск со знанием, что он полностью здоров, — тепло улыбается Сеченов, но настроение от этого киснет еще больше, пускай Нечаев и жестом не выдает своих эмоций. — Пошли-пошли, составлю тебе компанию, саботажник, — Катя уже ждет у дверей — там же, где стоят и Близняшки, и в такой опасной близости — в такой опасной схожести. Они закрывают за ним дверь, пока на заднем фоне вступают в очередную дискуссию два светила советского прогресса, и в оглушительной тишине коридора глухо стучат берцы Кати. Надо бы еще вспомнить, где на Челомее медкрыло — до того он проходил все свои осмотры в «Павлове», его череп едва ли не трепанировали в попытках разобраться в функционале, да и курировал в основном Сеченов. В коридорах штаба Предприятия практически пусто — большая часть согнана на восстановление комплексов, другие отправлены в вынужденные отпуска, которых наверняка не видели и не слишком хотели за всю жизнь работы на Предприятии. Медкрыло оборудовано, как и все, по высшему разряду — Нечаев врачей не сильно жалует, а после милейшей доктора Филатовой не жалует вдвойне, но прикосновение Кати к ладони кажется таким реальным, что он послушно называет имя-фамилию, хотя в том и нет нужды: лиц отряда «Аргентум» здесь знают поименно. Заборы крови, стандартные вопросы, не менее стандартные ответы. Проверка скорости реакции, отклик зрачков, концентрации и координации — конечно, двухдневный марш-бросок по подземным комплексам в компании существ, которым бы он не доверил налить себе воды, сделали свое дело, и истощенный организм нуждается в отпуске, но ничего критичного. — Несмотря на вашу специализацию, некоторые события представляют сильный стресс даже для военных, — говорит девушка с мягким голосом и водянистыми глазами. — Как вы оцениваете свое психоэмоциональное состояние? — Удовлетворительное, — не задумываясь, говорит он, пока Катя за спиной девушки рассматривает стеллажи с книгами. Их разговор — точно выверенный алгоритм, в котором Нечаев знает правильные ответы, но та всегда находит новые способы его подловить. — Как вы спали в последние дни? — Отл… — едва не срывается с губ знакомая ложь, но эта девушка как-то раз его уже проверяла — и явно знала, куда смотреть. — Ну как-как, блять, как будто меня Дрофа нефигурально переехала. Могло быть и лучше, но терпимо. Должно вылечиться отпуском, — брякает он под конец, молясь, чтобы этого хватило. Девушка делает запись. — Некоторые проблемы не лечатся отпуском, к сожалению. Ваши заблокированные воспоминания… — Мои воспоминания — не ваше дело, — грубо обрывает ее Нечаев, но девушка не тушуется — да уж, это не леди с улицы, эта перевидала и не такое. Многие доктора покроют матом не хуже заправского вояки. — Мое дело, товарищ Нечаев, даже очень мое, — твердо отмечает она. — Заблокированные воспоминания могут мешать жить гораздо больше, чем нам кажется, потому что эмоции мы испытываем, а их источника — не знаем. Ваше прошлое может ставить вам палки в колеса в ежедневной рутине, а вы этого и не поймете, к сожалению. Ее голос — мягкий, успокаивающий, даже Катя очарованно замирает: она всегда ценила женскую оперу за мелодичность звуков. А еще, видимо, Сеченов никому не сказал об этом полувозвращении воспоминаний — по крайней мере, раз он намеревался его загнать к врачам, то мог бы и поделиться с психиатром, а если она не в курсе, то и Нечаев не будет болтать, а то можно наболтать на ссылку в Сибирь, притом неясно для кого: себя или Сеченова. — Обещаю прийти, если что-то будет тревожить, — заверяет он, сгребая бумажки, на что девушка качает головой, возвращаясь к «Груше»: — Знаем мы ваши обещания, товарищ майор. Берегите себя и хорошего отдыха! Она кидает ей в ответ что-то, чего и сам не помнит через пару секунд, а в стерильном медблочном коридоре голос Кати даже не дает эха. — А ты боялся, милый мой, все прошло отлично! Получим результаты анализов через пару часов, и можно начинать подбирать курорт. «А куда бы ты хотела?» Он замирает около начищенного и пахнущего свежестью окна с фиолетовыми занавесками: открывается захватывающий вид на покатые крыши домов, Рафиков, снующих меж столов в закусочных, девушек, пристроившихся у озера с эскимо и лениво присматривающих за детворой, которая устроила игру в салки. — Хм-м, — демонстративно призадумывается она. — А куда мы там планировали? Сухуми? Еще можно в Вязьму — у меня там прапрадед жил. «Помнится, ты хотела поближе познакомиться с Уралом», — напоминает Нечаев, мысленно подсчитывая, смогут ли они за пару недель обогнуть и Сухуми, и Вязьму, и Урал: учитывая, что разлеживаться на песочке он не будет, наверное, и правда смогут. — Твоя правда, Урал в это время года особенно красив, — вдохновленно замечает она. Ее всегда завораживала советская природа. В их доме хранилась коллекция гербариев, собранных с легкой руки еще отца Зинаиды Петровны, правда, в более практических целях: рассказать медсестрам, какие травы в полевых условиях и для чего. Если верить Зинаиде Петровне, во времена Первой Мировой кому-то это да спасло жизнь. — Товарищ Нечаев? Вы чегой-та стоите-то? Вы либо двиньтесь, либо идите уже, мне тут полы еще драить! — окликает уборщица, вооруженная шваброй, и в свете последних событий, если честно, Нечаеву кажется, что в руках женщин возрастом за пятьдесят даже чайный пакетик станет орудием нанесения тяжких телесных. Он рассеянно кивает, ничего не говоря, даже когда ему вслед летит: «Ну и хам!». — Ужас, они весь комплекс же в страхе держат, — прыскает в ладошку Катя, когда они — он — оказывается в кабинете терапевта, методично выписывающего заключения. — Хорошего отпуска, товарищ майор, — широко улыбается тот, и Нечаев жмет ему руку, чтобы через секунду исчезнуть не только из кабинета, но и из всего медкрыла в целом. Катя бредет рядом, рассматривая коридоры Челомея, словно не видела их до этого тысячу раз во время докладов Сеченову. «Ты ведь не уйдешь, да?» — думает он, сжимая справку от врачей — чисто, чтобы показать Дмитрию Сергеевичу, что с ним все, блять, в порядке, лучше не бывает. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — переспрашивает Катя. — Я… я могу постараться не показываться на глаза, извини. — Нет! — он осекается, но выдыхает, замечая, что рядом никого. Пристраивается у окна, имитируя бурный интерес к местным пейзажам. «Нет, просто… просто ты часть меня теперь, да. Часть того Нечаева, которого расхуячило на зажаристые кусочки в Болагрии и которого превратили в героя романа Мэри Шелли.» — Ну конечно, солнце мое, я всегда буду рядом — с нынешним тобой, кем ты бы себя не считал, — от ее лучезарной улыбки почему-то становится легче. Замершая у окна фигура не отбрасывает и тени. ** В кабинете Сеченов действительно внимательно изучает предварительные заключения врачей — даже, пожалуй, слишком внимательно, отчего Нечаеву становится неловко, пока он крепит перчатку обратно: похоже Харитон вынужденно едет в отпуск вместе с ним и, удивительно, не возражает. — Отдохни, пожалуйста, Сереж, — тихо шепчет Сеченов, хлопая по плечу, на что не сдерживается уже Катя: — Да кто бы говорил, товарищ Дмитрий Сергеевич, у самого-то в мешки под глазами можно отчеты от политбюро складывать. — Вам бы тоже отдохнуть, шеф, — осторожно отмечает Нечаев, все еще не зная, как вообще Сеченов будет реагировать на него — не является ли этот вынужденный отпуск просто ссылкой неугодного агента куда-нибудь подальше, пока Сеченов не разрешит все дилеммы в своей голове. Сеченов устало отмахивается, но тут неожиданно вылезает ХРАЗ. — Во-во, не слушаешь меня, так послушай его, Дим, ты своими дополнительными ночными сменами только здоровье свое и без того некрепкое окончательно просадишь. — Разберусь, — строго одергивает его Сеченов, но замолкает под взглядом Нечаева (да и ХРАЗ пропускает мимо ушей): шеф действительно выглядит отвратительно, эта маленькая диверсия имени Виктора Петрова измотала их похуже локальной войны. — Ты спал в последний раз когда? — требовательно спрашивает ХРАЗ. — Наши глупые тела невечны, Дим, если хочешь продолжать защищать свое любимое человечество, попытайся защитить хотя бы себя. Сеченов морщится, будто бы съел кислую сливу — судя по количеству бумаг на столе и горящей «Груше» ночь обещает быть веселой. Ближайшие штук десять. — Дмитрий Сергеевич, — вновь осторожно тянет Нечаев. — Ладно. Я уйду ровно в десять, хорошо, товарищи сиделки? — приподнимает бровь он. — Мы придем проверим, — обещает ХРАЗ, и, наверное, хорошо, что это делает он — Нечаеву бы в жизни не хватило ни смелости, ни наглости так навязываться шефу, пускай и его трудоголизм определенно доведет его до белой горячки. — И я не шучу, товарищ майор, вы обязаны сюда прийти в десять и проконтролировать. Нечаев открывает рот, чтобы как-то пошутить, но лишь выдавливает: — Придем. Неожиданно Сеченов улыбается: — Буду ждать. Катя улыбается по его левую руку. ** — Какие варианты, товарищ майор? Раз уж остаток своих полимерных дней — или хотя бы ближайшие тридцать — я буду вынужден провести у вас на руке, то считаю себя полноправным участником наших начинаний, — объявляет ХРАЗ в квартирке, выделенной для перекантовки агентов, временно пребывающих на Челомее. Их старая отдана под проживание ученых, а до новой у Нечаева ноги не доходили — равно как и желание. Сеченов, конечно, предлагал менее общественное жилье, но отчего-то тянуло именно сюда. Вероятно, здесь и проводит свои дни «Аргентум», когда пребывает с докладами: на маленькой кухоньке расположился рядок потертых кружек со сколотыми краям, в металлических подстаканниках, рядом с которыми лежит записка широкими размашистыми буквами: «Леха, будешь пить из моей кофе — уши откручу», а ниже приписано витиеватым почерком: «а из моей — столичную, имейте к себе уважение, мужики!». На холодильнике под магнитом с пейзажем под названием «СОЧИ» примостилась вторая записка: «У Петровича курево не берите, херню гонит, зато у Людки на соседней улице (в клятых розочках) можно по дешевке прихватить». «Грушей», казалось, агенты намеренно не пользовались даже в бытовых переговорах. Кухонные шкафы обставлены скромно: пара банок крупы, соль и сахар в цветной плошке, в холодильнике застаревший кусочек масла и маргарина, стухнувшее молоко, от которого Нечаев морщит нос и спешно выливает — Катя обладала волшебным умением печь из просрочки оладья, но, увы, ему навыков не передалось. И, к сожалению, рассказать об этом не сможет даже ее галлюцинация. Он рассеянно ставит закоптившийся чайник на огонь: на него кружки, конечно же, не находится, и он выбирает ту, из которой, кажется, обычно пьют чай. Около орешницы, запихнутой в самый дальний угол, за эмалированную кастрюлю — по правде говоря единственную, которую он находит в комнатушке — лежит третья записка: «Помните, Катька обещала испечь, если купим? Не трогайте, пускай оно будет хотя бы так.» — Мама умела печь, — тоскливо тянет Катя, материализуясь рядом. — Обычно мы все сметали в первый же день, поэтому потом она начала перепрятывать. А ты варенку только так ложками ел, — он позволяет себе обернуться в ее сторону, ловля отблеск ностальгии на родном лице. И сейчас ведь любит — в отличие от Харитона, который на финты вроде «выпить полбанки сгущенки зараз» ворчливо бурчит. Записка мнется в его руках, и он спешно разглаживает обратно. Не помнит ведь и сам, как проклятые орешки делать — не помнит ничего, что она ему дала. Катя на такие мысли только заботливо гладит по щеке — прикосновение эфемерное, тепло чужой ладони — украденное из воспоминаний, из прошлой жизни, в которой ему нет места. Хандра такая яркая, что стискивает горло. Как во сне, он выключает чайник, находит на полке открытый цейлонский чай — расщедрилось Предприятие. Садится за стол — так, что напротив него оказывается еще одно место, которое тут же занимает Катя, верно угадав его намек. — Балуешься? — подмигивает она. Аромат древесины и немного — сухой соломы напоминают забвение. На заданиях было не до чаепитий, а если и до них, то дешевый, воняющий вениками, — их максимум. После воскрешения и явного повышения в карьерной лестнице — в конце концов многих ли Сеченов берет под свое менторство? — как-то было не до чая. Не до чего-либо другого, если честно. И вот он, давится. Не хватает яблочного пирога. Или кого-то рядом. — Эй, Сереженька, остынет, — мягко указывает Катя, и он неохотно отхлебывает — ничего фантастического. Чай как чай. Ослиная моча, если честно. — О чем задумались, товарищ майор? — подает голос ХРАЗ. — Ни о чем, — качает головой он. — Ваши хоромы, наверное, и в подметки этой хате не годятся? — А еще б я помнил, — замечает ХРАЗ, осматривая жгутиками в очередной раз интерьер. Из кашпо уныло свисает растение, которое явственно забывают поливать. — Кажется, получше, но меня там все равно не было. — Не любите роскошь? — Не люблю ненужные вещи, а их, поверьте, за всю мою жизнь семья скопила немало. Предпочитаю практичность излишествам. — Здравый подход. — Не раз помогал по жизни, хотя и смотрите, куда привел. — Ну, зато теперь вам никакие вещи вообще не нужны, — хмыкает он, наблюдая, как Катя встает из-за стола, рассматривая высохшее растение. — И то верно. Хотя иногда я вспоминаю бабушкины пирожки с крапивой — вот не поверите, ничего из детства почти не помню, а это помню. — Видимо, сильно нравились, — усмехается он, заставляя себя смотреть на изогнувшегося дугой ХРАЗа. — Если бы! Такая дрянь на вкус, что даже дед ее не переносил, а дед мой ел все без разбору — и кожаные ремни, и клей, и зачерствевший хлеб. Привередничать вообще вредно. — Куда вы все смотрите, товарищ майор? — ненавязчиво интересуется ХРАЗ, а Нечаев обнаруживает себя вновь следящим за аккуратными жестами Кати — за тем, как она невесомо гладит свисающие листья. — Никуда, — привычно отвечает он, подскакивая и выливая чай — Катя награждает его за это мягким упреком, затем — наполняет кружку холодной водой. — Боюсь, его уже не спасти, — бормочет она, наблюдая, как Сергей поливает цветок. ** К вечеру — до которого Нечаев даже успевает покемарить — они выдвигаются обратно к Сеченову, и по дороге ХРАЗ ворчит, что если тот не сдержит обещание, то он за себя не ручается. За него, конечно, скорее поручится Нечаев — много ли перчатка сделает без его ведома — но с большой неохотой. Шефу нужен отдых. Просто Нечаев — не тот, кто имеет право об этом напоминать. На удивление, Сеченов и правда заканчивает все свои дела — на его столе крошечная стопка документов, которую он подписывает размашистым шагом, и убирает на край стола. При виде Нечаева он широко — прямо-таки как с плакатов — улыбается. И искренне — то, чего Нечаев до сих пор не может понять. — Ну как, подумал? — он указывает на выход, выключая свет, а Нечаев старательно не прислушивается к механическому дрязгу Близняшек за их спинами. — Да, есть… пара идей. В одном месте я быстро скисну, так что, если не возражаете, я бы посетил несколько. — Конечно, — охотно кивает Сеченов. — Куда пожелаешь, Сереж, я серьезно. Лифт небольшой — едва ли четверо вмещаются — но отсутствие Кати, если честно, ничего не меняет. — Сухуми, Вязьма, куда-нибудь на Урал и… Иссык-Куль, так ты говорил? — Ага, — поддакивает ХРАЗ. Сеченов и бровью не ведет на такой список — тем более что все согласовано с ХРАЗом. Но все же интересуется: — Почему именно туда, если не секрет? Кроме Иссык-Куля — им Харитон мне плешь проел еще в быту молодости. — И ничего не проел, — ворчливо отзывается ХРАЗ, на что Сеченов усмехается — совершенно игриво. — Да просто… вот так, — тянет Нечаев, никогда, откровенно говоря, не умеющий врать этому человеку, но и правда — неудобная, колючая — тоже на язык не ложится. — Мы с Катей туда хотели когда-то давно, — сдается он, а Сеченов будто костенеет — так резко замирают его плечи. — Вспоминаешь? — тихо интересуется он. — Вроде того. Честно говоря, много белых пятен, но вот моменты с ней помню довольно отчетливо. Лифт тихонько уведомляет о прибытии — в зале Катя с удовольствием рассматривает мозаики, плавно двигаясь от одной к другой. — Так ее ты видишь? — внезапно говорит ХРАЗ. — Нет! Никого я не вижу! — брыкается он. — Видите, товарищ майор, и еще как. Я не могу соединиться с вашими зрительными нервами, но вот мои мне еще не отказывают. — Да пиздец, тебе в твоей жизни что только не отказывало, — рычит он, в очередной раз повторяя: — Все в порядке. — Сережа, — зовет Сеченов, и на него, конечно, уже так не рявкнешь — присмиреешь как овечка, да нутро свое грызть будешь — как волк — от чужой тревоги. — Восстановление воспоминаний — очень опасный процесс. Именно потому и был имплантирован «Восход» — чтобы защитить в первую очередь твое психофизическое состояние. Пожалуйста, — мягко надавливает он, замечая, что Нечаев готов протестовать. — Пожалуйста, скажи мне — ты видишь Катю? Он рефлекторно переводит на нее взгляд — Катя не прислушивается к их разговору, некрасиво это — подслушивать, вот как она объясняет. И неуверенно кивает. — И что она делает? — продолжает спрашивать Сеченов, но почему-то его вопросы — в отличие от вопросов ХРАЗа, вопросов людей в белых стерильных халатах — не вызывают раздражения. — Ничего, — честно отвечает он. — Сейчас — рассматривает мозаику. — А говорит что-нибудь? — Иногда. Мы вместе и решили, куда поедем. Вместе решили. Звучит-то как — Нечаев едва давит истеричный смешок, и все равно сцеживает воздух. Я и моя бредятина пришли к совместному выводу. Видимо, он все-таки окончательно двинулся крышей, и его место не на курортах под зонтиком, а с пробитой башкой в канаве. Лучше бы баб Зина его и пристрелила, честное слово. — Это вполне может быть побочным процессом восстановления памяти, — Сеченов перехватывает его внимание уверенным видом, которому хочется верить. — Со временем пройдет, твой мозг на пару с имплантатом пытаются интегрировать образы прошлого в нынешнее. — В таком случае у них получается даже слишком хорошо, — ворчливо отзывается Нечаев, на что Катя смеется — заливисто, по-уютному. — И долго это будет? — Не знаю, — помолчав, сообщает Сеченов. — Но смена обстановки должна пойти на пользу. Здесь… слишком много болезненных декораций, — включая меня, молчит он, но Нечаев отчего-то легко догадывается о непрозвучавшем. Утечка мозгов от Харитона влияет что ли. — Отдыхай, Сережа, ты этого заслужил, — напоследок напутствует Сеченов, сжимая его плечо — неизвестное застарелое горе, мимолетная грусть плещется в его глазах, в движениях, будто он пытается дотянуться до чего-то, что давно утратило всякую ценность. — Вы тоже не забывайте, — кивает Нечаев. Покинуть его неожиданно тяжело, и в тусклых сумерках Челомея он блуждает до самой полуночи, пока ХРАЗ не заставляет его пойти спать. ** Отпуск — бессрочный, Сеченов не выставляет ни рамок, ни ограничений, даже в финансовом плане, возможно, догадываясь, что Нечаев при всем желании и половины не потратит. Так, содовая из автоматов, «Сметанник» из кондитерской — по просьбе Кати, связки чурчхелы — по любопытству Захарова, и то потому, что его привлек внешний вид, а не вкусовые качества. Сухуми — жаркое, теплое, совершенно беззаботное, здесь прогуливаются люди, частушки заполняют пространство, а детвора гоняет во дворах мяч — Нечаев едва успевает поймать и отправить обратно под восхищенные крики. Военная форма заменена штатской, но перчатку не спрячешь — впрочем, граждане не спрашивают, граждане уважительно кивают, если признают, а если не признают, то щедро делятся последними новостями, фруктами и просят сфотографировать на фоне памятников или цветущих виноградных лоз. Все слишком беззаботное — слишком беспечное, слишком спокойное, и вместе с тем — трепетно хоронимое внутри. То, за что он сражается — за что были проведены дни в подземных комплексах, за что погибли десятки светлых умов и сложили головы еще сотни других. Один раз Катя его даже уговаривает его сходить на пляж — ХРАЗ, правда, не одобряет затеи, но не сопротивляется. Видимо, это в его характере — ворчать на все, что не нравится. С таким можно жить — вон, Нечаеву удается уже второй год. В своей военной форме Катя отличается от других девушек, лениво загорающих на пляже, укрывающихся зонтами и потягивающих холодную абрикосовую. И все же — Сергей не может оторвать от нее глаз, не может не смотреть ни на кого другого, кроме нее — трогающей ладошкой мутную воду. — Хотела бы искупаться… «Если хочешь — окунемся», — мысленно усмехается он. — Да ну тебя, тебя в воду не затащишь, — отмахивается она. — Сиди уж, герой. — Ну смотри, — бормочет себе он под нос, щурясь горячему обжигающему солнцу: со стороны пляжа доносятся детские крики, хотя они и так выбрали самый удаленный уголок, но в самый сезон на известном курорте едва ли можно найти уединенное место. Тем более что к многоголосому хору прибавляются роботы, послушно следующие за своими владельцами, Терешковы, радостно приветствующие туристов, и многие другие. В толпе людей — девушки перебрасывают друг дугу надувной круг, мужчины шуршат полотенцами, а дети подстегивают родителей быть быстрее, иначе день закончится, а они так и не поплавали — Катя теряется даже в сером комбинезоне, и он лихорадочно обводит пляж, выцепляя фигурку. — Кого-то потеряли, майор? — ненавязчиво интересуется ХРАЗ. Он замирает, опуская взгляд. Ну да. Действительно потерял. — Нет… то есть да. Ебанулся я, видимо, окончательно. — Ничуть. Вспомните слова академика Сеченова — возникающие образы часть восстановления. — А ты на это что скажешь? Это ж с твоей хреновиной я в голове хожу. — Она на основе моих разработок, — поправляет ХРАЗ. — К сожалению, я мало чем могу помочь, «Восход» — экспериментальный образец, разработанный для блокировки воспоминаний. Прецедентов до вас не было, чтобы делать какие-то выводы. — Короче, Дмитрий Сергеевич меня просто успокаивал, — невесело усмехается он, наблюдая, как на берег набегают волны и в них задорно ныряют две девочки с собранными на голове косичками. — Скорее, экстраполировал известные случаи. То, что с вами происходит — наиболее логичный исход возвращения памяти. Наконец, Катя вновь появляется — уже рядом, пристраивается на горячем песке, от одного взгляда на который начинает плавится кожа. Сергей медленно качает головой. ** Вязьма — маленький поселок, который обойти по периметру — пять, в худшем случае — семь минут, и все же именно тут — в соседнем лесочке, миновав неровные ряды частоколов, проплутав на узеньких тропинках, они обнаруживают заросшую полынью и лебедой могилу. Катя присаживается напротив надгробия, а он отходит, чтобы ей не мешать. Пожалуй, против Вязьмы ХРАЗ возмущался больше всего. — Майор, вы подкармливаете свои проблемы таким образом, — убеждает он. Хорошо, что местные не рискнули идти следом — разговорчивость ХРАЗа иногда стоила им потраченного времени. — Я выполняю ее последние желания. Если бы она этого не хотела, то не говорила, а следственно, это бы не отложилось в моей голове, — парирует он, оглядываясь — Кати напротив могилы не обнаруживается. Служебная машина, которую ему выдали в ближайшем райцентре, терпеливо дожидается на проселочной дороге, пока он пробирается сквозь заросли терновника и ракитника, хлещущие по ногам. — Было ли ее последние желание видеть, как ее муж безропотно подчинен своей тоске? — Послушай, блять, гений, — он пристегивает ремень, резко вставляя ключ. — У меня вообще не было этой тоски последние два года, у меня было целое нихуя там, где у людей их воспоминаний. И если это — единственная моя возможность вернуть мою жену, то я согласен на нее, — лес смазывается в зеленую акварель за стеклом, Сергей сжимает крепче руль. — Целых два года я провел в ощущении, что во мне чего-то не хватает, что я упускаю что-то важное, но у меня ни ебучей возможности это поймать. И вот, наконец, мне раскрывают правду. Эврика, нахуй. Я не позволю себе просто так от этого отмахнуться, я не позволю себе опять забыть свою жену. Понимаешь, ХРАЗ? Захаров молчит, но так, наверное, даже лучше — чего он там понимает-то, этот непризнанный гений, который на людей всех смотрит так, будто они — диковинные зверюшки. Катя мелькает в зеркале заднего вида — ее глаза лучатся спокойствием. Сергей прибавляет газу. ** Иссык-Куль проходит относительно неплохо — ну хотя бы потому, что эта часть увольнительной безоговорочно принадлежит инициативе ХРАЗа, поэтому Нечаев вынужден мотаться из угла в угол, держа перчатку на виду, чтобы Харитон все осмотрел, а вместе с тем его осмотрели и любопытствующие жители, впрочем, тоже смиреющие от одного свирепого взгляда. Тем более если кому-то понадобится, то на Нечаева и взгляда не бросят. Все они теперь повязаны — и на Сеченове, и друг на друге. — Что за место-то хоть? — фыркает он, отпивая холодной газировки. Ух, бодрит. При плюс двадцати девяти-то. Они тормозят около остановки, которая видит автобусы, наверное, реже, чем Сергей— свое отражение. — Сестра с мужем жили, я все обещал да обещал приехать… и вот, приехал. Нечаев глотает фразу о том, что они могут зайти в гости — таким голосом не говорят о живых. — Коричневая чума? — негромко спрашивает он, поднимая ХРАЗа на уровень глаз — тот направляет все жгутики в его сторону. Мотает ими. — Война. Во Фрунзе, если помните, свозили ученых и артистов, здесь было довольно безопасно, вот и я понадеялся. А потом мужа забрали на войну, наступил голод… В общем, об их смерти я узнал уже из телеграммы. — Вините себя? — Немного. Следовало сразу ей написать, уж ее и ребенка я бы обеспечил, а я… тянул. — И больше у вас никого? — У меня, товарищ майор, наука. В глазах многих обывателей такое заявление вызывает жалость, но это потому, что они никогда не занимались чем-то, что бы их искренне занимало — таким делом, которому они действительно готовы посвятить всю жизнь, — ХРАЗ перекручивает проводки, затем — вновь переводит их на Сергея. — Я скорблю не по одиночеству. Я скорблю по своим умственным способностям в тот момент и бессмысленно потерянной жизни. — Недавно бессмысленность жизней вас занимала мало. — Недавно меня вообще мало что занимало, а затем меня нацепили на вашу драгоценную руку. Нечаев усмехается, гася окурок о металлическую подпорку, удерживающую навес от палящего солнца. Следует спешить, а то машина так прогреется за пару часов, что внутри задохнутся от запаха замши. — Так это я на тебя так повлиял? — Не отрицаю такого эффекта. Он невольно улыбается — и сам не знает почему. — Приятно видеть на вашем лице улыбку, товарищ майор, — замечает ХРАЗ, отчего Сергей улыбается еще больше, хотя и старательно пытается это скрыть. Катя появляется рядом — прямиком на скамье, поджимающая ноги. — Ты всегда был душой компании, улыбака, — поддерживает она, но если отвернуться от нее еще можно, то голос прошивает мозг, отпечатывается на нем клеймом — рваным шрамом. Мотор рычит, и «Турбина» с визгом увозит его в прекрасное далеко. ** Прекрасное далеко в виде Урала прерывается совершенно не прекрасной новостью, дошедшей до них по военным частотам (читай — сарафанному радио) о том, что на «Нептуне» проблемы или из-за «Нептуна» проблемы, в общем, «Нептун» — основное действующее лицо, остальное — детали. — Товарищ майор, вы в отпуске! — возмущается ХРАЗ, цепляясь телекинетическими полями за все подряд в попытках остановить Нечаева от поездки в ближайший город, а оттуда — до «Нептуна». Еще и звонить Дмитрию Сергеевичу не хочет, засранец! — А «Коллектив 2.0» и Советский Союз — в опасности! А ну звони Сеченову, пока я сам с автомата не набрал! Неожиданно покорно ХРАЗ действительно набирает Сеченову — ну же, ну же, Дмитрий Сергеевич, пускай у вас будут свободные десять секунд, чтобы дать разрешение на задание — и наконец раздается знакомый голос. — Нет, Сережа, здесь справятся и без тебя, — торопливо отмечает он, явно куда-то спеша. — Дмитрий Сергеевич, да я за эти два дня их изучил с головы до пят! Позвольте хотя бы к группе зачистки присоединиться! — Нет, и это не обсуждается. — Пожалуйста. Еще осталось чем воевать и драться. — Я уже на пути, — добавляет он, на полной скорости обгоняя легонький Москвич. Из динамиков перчатки доносится недовольное шипение, похожее на резкий выдох. — Ладно. На «Нептуне» произошел прорыв периметра, туда свозили экспериментальные образцы биоинженерии. — Что, блять, очередные Плющи? — бурчит себе под нос, а ХРАЗ утвердительно качает жгутиками. — Команда быстрого реагирования запущена с основного хода, ты зайдешь с черного. Я предупрежу их о твоем присутствии. Поезд довозит его в считанные минуты до территории — у черного входа-выхода уже толпятся нелегалы, благо, в количестве двух штук, с которыми телекинез справляется на ура, а по пуле из калаша довершают проблемы. Очередные жертвы очередной безумной идеи. Он небрежно стряхивает кровь — еще теплую — с приклада и формы, в которую успел переодеться во время поездки, и спешно шагает внутрь. Вместе с ним шагает и Катя, вся наизготове. «Может, не стоит?», — он и сам не понимает, кому принадлежит эта мысль. Катя улыбается. — Я уже мертва, Сереж. Мне ничего не грозит. Не позволяет себе затормозить, перемахивая через обвалившуюся перед выходом из лифта колонну, затем — всаживает очередь промеж глаз очередного болванчика. Промеж глаз — довольно фигурально, по словам ХРАЗа, мозг представляет для этих существ такую же жизненно важную ценность, как для самого Нечаева — рудименты. — Ебаные джунгли… Иных слов для описания того хаоса, что развела природа в стенах Нептуна, не находится. — Не могу не согласиться, — в тон произносит ХРАЗ. — Дмитрий Сергеевич на связи. Несколько трещащих радиопомех. — Докладывайте. — Да нечего пока докладывать, — он осторожно поддевает дулом склизкую водоросль, и та разваливается на пол несимпатичной биомассой. — Здесь непроходимое болото с култышами. Системам, похоже, окончательно каюк. В коридорах лежат трупы — свежей давности, судя по форме, ремонтные бригады. — Бесконтрольная утечка полимера, — мрачно резюмирует Сеченов. — Красный должен выдержать. — Я бы поостерегся с такими заявлениями, Дим, — осматривает окружающий хаос ХРАЗ. — Красный строили на совесть, но и здесь на совесть все раскурочили. — Вот тебе и неприступное Предприятие. — Катя шлепает берцами прямо по крови и прочим внутренним… жидкостям. — Не то слово, — поддакивает Нечаев. Култышей — по крайней мере здесь — не так много, основные защитные стекла выдержали нагрузку. — Чей-то саботаж? — хмуро интересуется он. — Мы всех вывели. Скорее всего, последствия восстания. — Да столько ж дней стоял, ничего ему не было, а тут тебе на… Поплавать в полимере удается даже с лихвой — «Нептун» буквально прорастает им, как жилами, по венам струятся рыбы да опалая листва, и Сергей — маленький эритроцитик в длинной артерии подводного царя. — Матерь божья, как это все устранять-то будут? — ворчит он, едва успевая сделать вдох — рефлексы, чтоб их. — Здесь понадобится очень большой насос, — добавляет, выбираясь уже на другой стороне массивного атриума, в котором сегментированные помещения позакрывались тяжелыми дверьми, но внутреннее давление прорвало в некоторых местах стены — те самые, которые обещали выстоять и против ядерной бомбы. В принципе, судя по тому, что с «Нептуном» начались проблемы только сейчас, даже не врали. — Всему Предприятию понадобится много времени на восстановление, — с глухим разочарованием замечает ХРАЗ. Наверное, с железными головами процесс пойдет бодрее — теперь-то Дмитрий Сергеевич точно не допустит такого провала с нейросетью. В это, по крайней мере, хочется верить и пока вполне получается По масштабу «Нептун» довольно скромных размеров — оно и ясно, оборудовать такую махину под топкой землей озера стоит не просто много, а до черта, тем более на фоне сверхсекретной Академии. Три закрытых объекта, соединенные подземными коридорами (двери в которые наглухо припечатало системой) — основной уже деловито оккупировала группа зачистки, на голову Нечаева остается второй — тот, что поменьше. Еще несколько култышей, мата-перемата из-за разлитого желе, и, в общем-то, они достигают основного помещения, которое, вестимо, и является смыслом этого отростка «Нептуна». — Еб твою мать… — И не говорите, — вторит ему ХРАЗ. — Вы разве не были в курсе? — То, что я занимал видное место на Предприятии, не означает, что я автоматически становился в курсе абсолютно всех исследований. Посреди комнаты, подобно ветвистой системе с шевелящимися во все стороны щупальцами, располагается гигантский осьминог, притом таких Нечаеву не приходилось видеть ни в детских книжках, ни на обучающих роликах. — Это еще что за зверина? — Похоже, генно-модифицированный вид. Могу предположить, что из него пытались выгрести как можно больше полимера таким образом. — Так а че он злой-то такой, раз его просто накачали? — Нечаев едва успевает поднырнуть за ближайшую металлическую оградку — над головой свистят щупальца. Закрепили зверушку крепко, но стекло все равно не выдержало: вокруг капсулы скапливается небольшое озеро из полимера и морской воды, в которой мелким крошевом плавает стекло. Отсутствие водной среды осьминогу тоже ничуть не мешает. Блеск. — Видимо, в ходе экспериментов что-то пошло не так, что повысило агрессивность животного. — Какое универсальное объяснение. «В ходе экспериментов что-то пошло не так», — образуется рядом с ним Катя, осторожно выглядывая из-за ограды. У него падает сердце — или, наоборот, разгоняется до таих значений, что «нечеловеческие» — оптимальная характеристика. — Ох экспериментаторы, ученые-в-бочке-моченые. Какой план, Сереж? — Не помереть и пооткусывать нашем другу слишком длинные руки, — отвечает он, прищуриваясь: спасибо хоть эксперименты не отрастили парочку лишних конечностей осьминогу — ему хватило в прошлый раз и ЭЛЕАНОРы. — Не отвлекайтесь, товарищ майор. Существо быстро, но достаточно уязвимо, — рапортует ХРАЗ. — За координацию отвечает подобие нервного центра в районе глаз. — Думаешь, попадем отсюда? — Если хорошенько прицелиться. Частично туловище осьминога расположено за неповрежденным бронестеклом. Нечаев смаргивает — мир окрашивается монохромными оттенками, дающими эхо при столкновении с объектами. Действительно, осьминог защищен, но сломанное стекло не станет проблемой — единственное, что может затормозить пулю, это застывший полимер, которого в помещении даже в избытке. — Ну, была-не была, — бормочет он, тихо обходя осьминога со стороны. — А они слышать-то могут? — Вполне. У осьминогов отлично развит слух. — В таком случае передавай ему привет, — усмехается Катя, неслышно двигающаяся рядом с ним. — Щупальца-то какие длиннющие, я всегда была уверена, что у осьминогов они короче. Она с любопытством высовывает голову, взглядом провожая хаотичные движения конечностей, разгромивших в хлам окружающую обстановку. Судя по всему, осьминог просто жутко паникует. Что, впрочем, уровень опасности не снижает. «Стой!» — невольно вырывается у него, на что Катя добродушно улыбается. — Да чего он мне сделает, мне уже ничем не навредить, Сереж. — Майор? Сергей, постой! — нервно окликает его ХРАЗ, когда Нечаев вылезает из укрытия, внимательно следя, как щупальца проскальзывают в опасной близости от Кати — она будто пытается их поймать и все равно не может, как ребенок, прыгающий за мячом. Слишком близко. Слишком- Просто, просто слишком, так не должно быть, так уже было однажды и посмотри, к чему это привело, уйди, пожалуйста, уйди, уйди, уйди. Он бросается наперерез, игнорируя крик ХРАЗа: очередная конечность легко проходит сквозь Катю, разрывая ее на лоскутки, и хватает Нечаева за пояс, хорошенько прикладывая о пол. Ее глаза в ужасе расширяются — это последнее, что он успевает увидеть, прежде чем обстановка смазывается в грязную палитру с вкраплениями мигающих ламп. — Сергей! Сергей, очнись! — по левой руке пробегает сначала щекотка, затем — слабый заряд тока. Он машет головой, небрежно стряхивая фантомное ощущение, и ищет глазами Катю: вон она, стоит около стола, спрятавшись, виновато поглядывая на него. — Ну куда ты кидаешься за меня, а? Мне уже ничего не грозит. И ведь действительно — совершенно ничего. Все уже случилось — он уже все упустил, даже если попытался на отчаянно короткое мгновение поверить, что все обошлось. Левую лодыжку крепко обвивает щупальце, до боли стискивая даже сквозь ботинки, и мир перед глазами переворачивается несколько раз, чтобы наконец померкнуть. ** Катя ждет его здесь — обхватывает лицо теплыми ладонями, близко-близко, такая родная, мягкая, такая живая, с огрубевшими от драк пальцами, пахнущими порохом, резиной и металлом, а на лице ее танцуют едва заметные веснушки. — Ты пришел ко мне, любимый, — говорит она одними губами — здесь нет звуков, но кому это мешает. — Ты рядом. — Я рядом, — повторяет он, заправляя ее взлохмаченные короткие волосы, а затем — не выдерживает. Утыкается в плечо, тянется в объятия — короткие, будто украденные, будто все еще не верящие в их воссоединение, а Катя пробегает пальцами по спине, макушке, прижимает к себе — спустя столько лет, столько месяцев невыносимой разлуки. В ее руках хочется утонуть, и он своими собственными — неловкими в подобные моменты — обхватывает ее изо всех сил, не боясь сломать, нет, эту девушку не переломает даже катафалком, ему ли не знать, он видел. Сколько пальцев сама Катюша переломала недальновидному мужичью — и не счесть. Он не представляет, как жил без нее все эти месяцы, проведенные в туманном забвении. Из света — отблеск лучины, носящий имя Дмитрия Сергеевича, остальное — вязкий мрак, застревающий на зубах, от которого полощет по утрам, когда пытаешься поймать нечто важное, но сны — еще одна реальность, Нечаев — только гость в этих мирах. Катя — проводник сквозь забвение. — Останешься со мной? — спрашивает она, и он без раздумий кивает: где еще, в конце концов, его место, как не с этой женщиной. И в жизни, и в посмертии — он не верующий, но, видимо, религия не соврала. Хоть в чем-то, мать ее. ** Череда неясных звуков — все, что до него доносится сквозь пелену омута, дурманящего голову. Звуки превращаются в буквы, буквы — в слова, в одно-единственное — Сергей. Он дергается — резко — как от удара, на рефлексах едва не отталкивая Дмитрия Сергеевича. Вокруг — ни души, только Близняшки и понурая Катя, впрочем, светлеющая при виде него. Апартаменты незнакомы, но иллюминаторы подсказывают простую истину: они на личном самолете Сеченова. — Ты как, боец? — спрашивает ХРАЗ, осторожно трогая жгутиками. Нечаев вновь натыкается на Катю — отчаянный, тоскующий. Опять недолго — опять счастье мелькнуло и пропало, Катя мелькнула и пропала, как морок, мираж, которому никогда не будет места в его голове больше, чем личной галлюцинации. Это все так… нечестно. И бессмысленно. И куча других слов, которые у Нечаева нет сил вспоминать. — ХРАЗ вытащил тебя оттуда, — объясняет Сеченов в ответ на немой вопрос в глазах. — «Нептун» под контролем. Все в… норме. С объектами по крайней мере, а теперь расскажи-ка мне, Сережа, что именно ты сделал. — Вы и так все прекрасно знаете, — хрипло огрызается он — наверное, все еще не пришедший в себя после Лимбо, иначе бы он никогда не позволил бы себе выражаться так. Ни два года назад, ни полгода. — Сынок… — мягко тянет Сеченов, но Нечаев его перебивает: — Просто… хватит, шеф. Отпустите меня, — он впервые за долгое время позволяет себе прямой взгляд в глаза — не почтенный, не смиренный, а предельно честный, вскрывший все сгнившее давно нутро, от которого Сеченов вновь замирает, будто проглотил ледышку. — Отпустите меня к ней. Дмитрий Сергеевич, пожалуйста. Я… я не могу так, — он опускает голову как кукла, у которой закончился заряд — Катя появляется рядом, сжимая его руки. Фантомные прикосновения все еще обжигают не хуже раскаленной стали. — Я тоже не могу, Сереж, — прикрывает глаза Сеченов — устало, с непривычной горечью и болью. — Я не могу потерять еще и тебя. — Пожалуйста, — одними губами шепчет он, зная, что ему не хватит духу — не хватит сил закончить это самостоятельно, бросить Дмитрия Сергеевича, пока остатки сознания все еще цепляются за мысль о том, что Катя — всего лишь в его воображении, но если даже его воображение так реально, то как же трепетно ждет настоящая она? Краем глаза он отмечает жгутики ХРАЗа, в странно-заботливом жесте оглаживающие запястье. — Это слишком для всех нас, — отстраненно отмечает он. — Невозможно все исправить с помощью техники. Иногда мертвецы должны оставаться мертвецами. — А ты думаешь я не знаю?! — неожиданно рявкает Сеченов, впрочем, тут же успокаиваясь, но все это — показное, еще свежа кровоточащая рана, не дающая спать без кошмаров. — Прости, Сережа, я тот еще законченный эгоист. Я не могу… отпустить тебя. Катя мертва. Она уже ничего не хочет, а если получится, то в будущем мне удастся восстановить ее личность. В горле встает кость — он не может определиться, кричать ему, молчать или огрызаться. — И ты предлагаешь ему этим жить? — продолжает давить ХРАЗ. — Жить надеждой на то, что когда-нибудь? Тебе ведь это так понравилось в период реабилитации? Сеченов стискивает зубы — самое яркое проявление сомнений, которое он может себе позволить. Воздух наполнен жидким азотом — не выдохнуть, не вдохнуть. — Дмитрий Сергеевич, пожалуйста, — вновь просит он — единственного человека, у которого может просить. — Все эти два года были как в этом самом ебучем полимере. Я не хочу… не хочу в это возвращаться. Я безмерно вам благодарен, вы это знаете. Если вы прикажете, то я убью любого. Петров называл меня за это цепным псом и, наверное, в чем-то был прав. Но у цепного пса может быть не только хозяин. — Ты не цепной пес, — морщится Сеченов от нелицеприятного сравнения. — В таком случае отпустите меня, — повторяет он. Не может иначе. Не сейчас — когда Катя молчаливо сидит перед ним на корточках, положив голову на колени, не когда-либо еще, когда ее призрак преследует отблесками на периферийном зрении, силуэтами в зеркалах, голосами случайных женщин. И во снах — там, где он продолжает ее не спасать. — Мы справимся, Дим, — серьезно произносит Харитон, когда Сеченов дрожащими руками подносит к его лбу пистолет. — Был рад работать с тобой, Сережа. Нечаев глухо смеется, затем — закрывает глаза. Ловит угасающий отблеск на лице Сеченова — тихое прощание, невыплаканная скорбь. В темноте век возникает Катя — в поднебесном платье с развевающейся фатой. На свадьбе собралось тогда немного народу — друзья из «Аргентума», парочка родственников с ее стороны да сам Дмитрий Сергеевич. Словно и не с ними. Из другой жизни. — Иди ко мне, любимый, найди меня. Пуля прошивает воздух.