Won & only

Удар и в глазах на момент темнеет. Из носа льёт кровь, возвращаясь в тело через приоткрытый рот вкусом железа. Он утирает этот поток разбитым кулаком, но не останавливает его, размазывая красноту по мокрому от пота лицу. Капли с носа вновь стекают аж до самого подбородка. Напротив - не противник, а второй идиот, развлекающийся подобными увечьями. У самого рожа не чище, полосы крови своей и чужой тянутся со лба аж до скулы. Но выглядит он и впрямь посвежее, подпрыгивая на месте, как именитый боксёр на ринге, держа перед лицом оба своих кулака. Вообще, он порядком утомился. Они мордовали друг друга уже около часа и весь этот час, без вранья, он пропускал по таблу чаще. Зато у второго раскраснелось левое бедро, предвещая огромнейший синяк и хромоту на ближайшие пару дней. Его больше давили ногами, нежели стучали по лицу. Пора завязывать. Ладонь утирает чуть подсохшую линию из крови от носа до подбородка. Надвигается вперёд, замахивается левой рукой, серые, с хитрым прищуром глаза ловят это движение. На деле - он просто влез в капкан не наступив, а вовсе запрыгнув в него. Тупица. Тот, кто этот капкан установил, со всего маху пинает сероглазого в покалеченную ногу и противник ожидаемо заваливается на левое колено. Ему по-джентельменски заваливают и правую. Теперь они стоят так. Один на коленях заходится одышкой, обливаясь потом и морщась от боли, а второй, судя по всему победитель, с подбитым носом хищно хватает поверженного за чёрные волосы. Не даёт упасть от бессилия лицом в пол, оттягивая голову назад, чтобы тот запрокинул свою пустую башку и посмотрел на своего уже бывшего противника. Отнекиваться от проигрыша он не будет, даже стоя на коленях гордится собой и смотрит прямо в глаза напротив. Предсказывает наперёд его действия. И предсказывает правильно. Его с жадностью целуют в губы, стискивая при этом кулак на чужой макушке сильнее. Эти психи долго будут ныть о боли в голове, о хромоте на левую ногу, но сейчас все довольны. Подбитая нога невыносимо ноет, колени упираются в паркет и ощущение такое, что твёрдый пол в каплях крови и пота нарочито делает ему ещё больнее. Вдруг сероглазому не хватает. Вон, так его зовут. Как просьба уйти, как азиатская валюта, как указание после вопроса "где?" А сверху, над ним, согнувшись, чтоб впиться ему в рот стоит Энн. Не как девушку со старого романа, а как сокращение от seven с невозможным ударением на согласную. И эта семёрка с последних своих сил вылизывает ему губы, чтобы получить ответ - такой же жадный, местами жгуче-болезненный. Вон инстинктивно тянет руки к чужому лицу, пытаясь заиметь опору или завалить того, прямо сейчас кусающего его губы, на себя. От прикосновения горячих рук шарахаются. Правильно, нужно удержать своё верховенство во всём. — Руки, - предупреждает Энн. — Неудобно, - оправдывается второй. Семёрка вздыхает, убирает и свою руку, перемещаясь на диван. Устало падает в него, расставляет ноги пошире, занимая столько места, сколько хватило бы на троих. Чтоб Вон не тупил, без стеснения разглядывая чужие бёдра, он пригласительно хлопает по ним. Как подзывают собаку к ноге или предлагают место рядом с собой. И он побежит на команду, станет верным псом в ту же секунду, мог бы вилять хвостом - вилял бы, а пока лишь усаживается на его бедре. У него-то оно не ноет. Он пользуется моментом и чужим бездействием. Если женщины из разговоров несведущих о них мужчин любят ушами, то Вон - глазами. Разглядывает, цепляется за детали, запоминает всё от шрама на плече до родинки под глазом, а больше всего ему нравится это чувство. Чувство и уверенность, что он всем этим, каждым сантиметром его тела обладает. В их паре поводок держал именно он. Это проглядывается наружу. По тому, как он смотрит на него своими светло-карими, почти жёлтыми глазами; потому, как гладит его теперь уже больную ногу, явно жалея, словно попортил что-то красивое; по тому, как настойчиво он снова лезет целоваться, пока объятиями прижимает к себе. Поцелуй получается жарким, мокрым, забивающим лёгкие до удушья, заставляющим прекратить на мгновение, чтоб рвано выдохнуть-вдохнуть и продолжить. Вон гладит ладонями широкую грудь, едва скрытую за бывшей белой майкой теперь уже вымазанной в подсохшей крови и тряпок ему не жаль; его футболка, например, с самого начала лежит в углу. К ней он отправляет грязную майку, нетерпеливо сдёрнутую с мускулистого торса, а Энн тянет на себя зацелованного парня, усаживает подтянутой задницей туда, где особенно облегает ткань его спортивных штанов. У него крепко стоит с момента "победного" поцелуя, так в нём закипает кровь от подобных извращений. Нравится, когда Вон жмётся к нему всем телом у дверей раздевалки или вылизывает ему шею, пока его парень отвлечён внезапным звонком. И смотрит снизу вверх с вызовом, задыхаясь, разгоряченный проигрышем. — Я не готовился, - предупреждает Вон, чувствуя обе ладони на своей заднице. — Знаю, - отвечают ему шёпотом в ухо, лапая настойчивее. Знает, потому что будь он готовым, то залез бы на него прямо с порога. Вон вертится, изгибаясь в пояснице, чтоб раздразнить тело под ним посильнее и выходит успешно, судя по судорожному вздоху. Его парень жаден просто до одури, впихивает свои ладони под ткань чужого белья и впивается пальцами в кожу, оставляя на ней красные полосы от своих прикосновений. Выгибается не хуже, давая прочувствовать как сильно он хочет, будто того, что он умоляюще смотрит Вону прямо в глаза будет мало. — Хочешь меня, м? - издевательским тоном спрашивает сероглазый, залезая рукой в чужие боксёры. Энн поджимает губы и кивает, не в силах внятно ответить, а только жалобно скулит, выпрашивая больше прикосновений у нового хозяина положения. Ему дают новую дозу ощущений, даже сверх, начав водить сжатыми в кольцо пальцами по напряжённому члену, параллельно сладким голосом, притворно постанывая ему на ухо. Так, как делал бы будь готов сегодня и как делает, когда им грубо пользуются держа за волосы. Тот, кто пользует его, сегодня без этого себя не оставит - Вон уже чувствует как ему давят на плечо, вынуждая опуститься пониже. Вечно голодный до ласк, сам не скупится на них и обрамляет следами своих пальцев - видимыми и невидимыми - всё тело. Вон снова меняет своё положение, встаёт на четвереньки сбоку от Энн и тут же опускается горячим ртом на его член. Сверху отзываются несдержанно громким стоном, моментально вынуждая ответить и ему тем же хлёстким шлепком по заднице. Проигравший старательно сосёт, пачкая густой слюной свой подбородок и чужие штаны, рискуя запачкать вдобавок свои пока дрочит, удовлетворяясь процессом по полной. Энн помогает добавить пошлости в эту картину, привычно укладывая свою властную ладонь на тёмном затылке и давит на него, встречно вскидывая бёдра. Кашель, секундная передышка и пухлые губы снова смыкаются на влажном от слюны члене. Жар в комнате нарастает вместе с шумом: громко, в похвалу старающемуся стонет Энн, изредка переключаясь на хныканье, а Вон отвечает на это придушенным мычанием и пошлым, хлюпающим от слюны звуком. Держаться трудно, особенно, когда тебя, схватив за растрёпанные волосы, откровенно трахают в рот, выстанывая каждый раз так, что на следующий раз его голос уже делается хрипловатым. Потому Вон не держится и кончает, почти скрещивая онемевшие от удовольствия ноги, ожидаемо пачкая штаны с бельём. Челюсть уже ныла, а плавящая нега от оргазма всё не отпускала, потому он, наконец, прерывается с громким вздохом и сползает на пол, второй раз за день оказываясь перед Энн на коленях. Энн знает как это воспринимать. Он доводит себя самостоятельно, не сводя взгляда с того, как парень снизу, прикрывая глаза и размыкая губы, ждёт. Развратный вид становится ещё грязнее со спермой на лице, которую он слизывает со своих губ, наблюдая как на диване в экстазе, запрокинув голову, сидит Энн. Его сильные руки трясутся, грудь тяжело и часто вздымается, но он находит в себе силы вновь обратить внимание на парня снизу. - Хороший мальчик, - улыбаясь, почти мурлычет семёрка, слизывая с чужой щеки белёсые капли и лезет целоваться, охотно делясь вкусом на языке с Воном