Влюбляться — не есть смысл жизни

Тюрьма на конце света. Два гения. И тишина вокруг них. Тишина, напоминающая кладбище ночью. Успокаивающая и пугающая. Пока в городе происходило полное безумие, эти двоя находились здесь. Их гениальность была на грани возможностей человеческого интеллекта. В битвах они не участвовали (физических), но каждая секунда нахождения в сферах, где они могли видеть и слышать друг друга, превращалась в сражение. Осаму Дазай, бывший член Портовой мафии, убийца и человек, в мыслях которого постоянно крутятся идеи о том, как убить себя. Его называют суицидником, но он до сих пор жив, так что это прозвище не совсем ему подходит. Федор Достоевский… Это имя вводит в ужас, ведь оно покрыто тайной и загадкой. Черные, прямые волосы падают между глаз. Ухмылка, словно острие ножа. Бледный цвет лица и идеальное расположение носа, рта и глаз. Фиолетовы глаза всегда наблюдали. В какой-то момент Дазай даже начал испытывать раздражение относительно нечеловеческих способностей тела Федора. — Так нечестно, — пробубнил тогда он с закрытыми глазами, чувствуя на себе этот взгляд. В отличие от русского ему нужен был сон. — Что именно? — спросил Достоевский, сидячий с прямой спиной и сложенными на коленях руками. — Нечего на меня пялиться, обыкновенному смертному вроде меня необходим сон, — пояснил Дазай. — Признаешь, что слабее меня? — Признаю, что хочу спать, но то как ты палишь, выводит из себя. Осаму распахнул глаза. Достоевский смотрел прямо на него. Рассматривал все его тело, заставляя Дазая чувствовать себя более уверенным в себе. Обычного человека убил бы этот оценивающий взгляд, но он наслаждался им. Тут Федор внезапно сказал с каким-то повелительным тоном: — Представляю, как вхожу в тебя и извожу до криков… нестерпимого оргазма, — последние два слова были произнесены как проклятие. Или предупреждение. Сложно понять то, что говорит псих, считающий себя Богом. Темноволосый шатен перевел взгляд на пространство за своей сферой, которая являлась стенами его камеры. Он засмеялся, чувствуя, как они с Федором выходят на новый этап своего конфликта. — Но… почему ты решил, что будешь сверху? Достоевский не торопился улыбаться. Сейчас же Осаму Дазай, сидя на полу, концентрировался на своем дыхание. Его забавляли собственные размышления о том, какая все-таки бессмысленная человеческая жизнь. Парень дышал и не понимал зачем ему это. Зачем нужна такая жизнь? Когда не можешь даже самому себе ответить в чем прелесть вдыхать запах свежесваренного кофе или мокрого асфальта… Эти ароматы были милы ему, но лишь до того момента пока он вновь не пытался убить себя. «Кстати, какого чёрта мой нос запретил где-то здесь свежесваренный кофе?» — мысль, которая заставила Дазая вспомнить о своем соседе заключенном. Вероятность того, что способность Достоевского каким-то образом касалась самого сознания и разума была велика. Когда Дазай встал с пола и подошел почти вплотную к сфере, чтобы как можно лучше видеть Федора, тот уже стоял так, словно был готов к проведению лекции. В голове Дазая стало возникать что-то, напоминающее очертание картинки. Крыльцо штаба Вооруженного Детективного Агентства, дождь, пасмурное небо, вечер и чашечка кофе в руке. Шум проезжающих мимо машин и тишина от того, насколько люди бывают уставшими в конце дня и из-за этого тихими. Он тряхнул головой. — Используешь на мне свою способность? В этом месте ты не сможешь мне навредить, хоть я и не особо понимаю зачем, ведь по-моему, тебе было со мной весело, — сказал Дазай. Достоевский растянул губы в ухмылке. — Помимо того, чтобы заставить тебя почувствовать запахи и увидеть места в которых ты уже был, я также могу прикоснуться к тебе с помощью своей силы. Тьма полностью их накрыла. Дазай предугадал и успел уклониться в сторону, когда Федор потянулся к нему сзади, чтобы прижать к себе. Откуда-то сверху на них начал светить белый свет. — Шустрый ты… — раздраженно пробубнил Федор. Однако Дазай уже его не видел. Стал оглядываться во тьме, освещаемый приглушенным лучиком света. Это произошло слишком неожиданно. Дазаю казалось, что в этом месте время замедлялось, и он пытался выследить Достоевского уже несколько дней и именно поэтому не успел среагировать. Достоевский перехватил за спиной обе его руки, пока тот, используя всю свою энергию, дернулся вперед. Здесь заправлял Федя, а не он, однако стоило ему прикоснуться к нему и… И Достоевский уже чуть ли не прикасался своей щекой к щеке Дазая, щекоча носом его шею. — От тебя веет ошарашенностью, я прав? Его пальцы впивались в бинты на руках Дазая. Тот ощущал кожей ногти Федора. Он бы мог вырваться, но такая близость с Достоевским весьма его интриговала. Возможно, таким образом он мог бы выяснить больше о его способности. Хотя, что греха таить, он весь таял от того, как кончик носа Феди касался его чувствительной кожи на шеи. Дазай прикрыл глаза, расслабляя тело и откидывая голову в бок. Кудрявые волосы упали ему на лицо. — Или ты не удивлен? — хриплый голос русского отдавался эхом в самой голове Осаму. Дазай не сдержался и приглушенно застонал, когда Достоевский прикусил ему кожу. Звуки его удовольствия были для обоих сладостной мелодией. — Иди к черту, откуда ты и пришел, — решительно проговорил Дазай, отталкиваясь от Феди. Однако не прошло и мгновения, и он столкнулся с жесткой поверхностью стола. Стол появился буквально из ниоткуда. — Задолбал! Да что тебе от меня нужно?! — заорал он, ударяясь от злости и бессилия головой в стол. Дазай запросто мог расшибить себе черепушку, не будь в проекции Достоевского. Тот, к слову, все то время, пока бывгий член Портовой мафии приводил в исполнение своё действо, стоял в десяти шагах позади него и с сожалением смотрел на проявление селфхарма. — Я устал от того, что ты, чертов мудак, постоянно оказываешься на шаг впереди меня! — после своей краткой исповеди Дазай заорал, что есть мочи. Крик его был болезненным и отчаянным. Голос Федора заткнул его. — Ты уже побеждаешь меня. Дазай хотел рассмеяться, но у него это не вышло. — Издеваешься, — лишь промямлил он и положив щеку на поверхность стола, а руки раскинув по обе стороны головы, заскулил как ребенок, — мне это надоело! — Никто еще не вызывал у меня такого желания иметь его. Достоевский вплотную прижался к заду Дазая. То что там считалось воздухом раскалилось до предела. Осаму заставил себя заткнуться и не воскликнуть, когда дрожь прошлась по всему его телу от ощущения детородного органа у своей задницы. Достоевский едва прикасаясь, прошелся пальцами от его локтей до кончиков пальцев. — И все же я не доумеваю, с какой стати ты решил, что это ты будешь иметь меня? Достоевский ответил ему не сразу. — Стоит тебе прикоснуться ко мне и мы вернемся в свои камеры. Так что либо ты просто смеришься с ролью нижнего, либо же… ничего не будет. Решай сам. И он отошел на два шага назад. Дазая как холодным душем обдало. Здесь, в этой тюрьме для особо опасных одаренных он стал особенно осознавать свое одиночество. Достоевский не был ему другом и уж тем более любовником. Враг. Слово из четырех букв, которое не нужно было запоминать. С врагами не занимаются сексом. Врагов ненавидят. Но вот ненавидел ли Дазай Достоевского? Было в его чувстве к Федору что-то злостное, но уж точно не ненависть. Единственный человек, которого Дазай когда-либо ненавидел, так это самого себя. И сейчас он тоже презирал себя за проявление слабости. Ведь то, что он так нуждался в чем-то тепле и чьих-то прикосновениях было ни чем иным, как желанием ощутить себя нужным. Желание ощутить, что он чего-то да стоит и живет не зря. И Осаму Дазай резко выдохнув, оглянулся на Достоевского, смотря на него самым грозным своим взглядом и при этом невидящим. Может в объятиях такого же психа, как и он сам ему удастся ощутить радость человеческой жизни…? Достоевский не позволял Дазаю отойти от стола. Осаму еле держался на ногах. Дрожь оргазма закралась в его нутре. Его трясло от удовольствия, о котором предупреждал Федя. Сам русский откидывал голову назад и, не скрывая, стонал во всю глотку. Стоны были изумительны для ушей Дазая. Что-то в Достоевском безумно его привлекало. Федор брал Осаму без особых нежностей, но то как его пальцы гладили парня по спине и зарывались в волосы… О, боже, Дазай от этих прикосновений терял сознание. — Ночь, — задыхаясь от эйфории, вызванной грешными действиями Достоевского, вдруг начал Дазай, — улица, фонарь, аптека… Со стороны Дьявола ответом последовало лишь еще более жесткое вдалбливание Дазая в стол. — Бессмысленный и тусклый свет, — заорал Осаму Дазай. Стихотворение Блока, русского поэта, он открыл для себя совсем недавно, за несколько дней до попадания в камеру. Он прочитал его раз и запомнил, а после, следующим вечером, когда шел сильнейший ливень, Дазай глядя на небо, затянувшееся тучами, стал цитировать в пустоту Блока. Сейчас его стала разрывать невероятная боль (душевная, Достоевский был весьма аккуратен) и что-то неясное подтолкнуло его на декламирование. — Суицидник, — с непонятным подтекстом прошептал Дьявол. Его уже почти достиг оргазм, но тут он внезапно закончил и дернул Дазая за руку, заставляя того повернуться к нему лицом. — Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Продолжал Дазай. Теперь уже не с тоской, а с агрессией. Достоевский взяв подбородок Осаму своими пальцами, закончил стих прямо в его уста: — Умрешь — начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. Федор едва успел начать поцелуй, о котором так мечтал, как Дазай сверкнул своими глазами и ударил его по щеке. Прикосновение со стороны Дазая произошло. Конец.

* * *

Они вновь сидели в своих камерах. Федор перестал терроризировать Дазая своим вечным наблюдением, теперь скорее второй следил постоянно за первым. Достоевский был загадкой, которую не разгадал бы даже сам Создатель. Но он был таким же человеком, как и все остальные, и какой бы сверхспособностью он не обладал, какие цели бы перед собой не ставил, и какие идеи не воплощал бы в жизнь, это не делало его менее человечным. В отличие от того же Гоголя он был эмпатичным и не видел ничего такого в том, чтобы кого-то желать. Возможно это было обычное желание достигнуть своей цели, а может… Входя в Дазая сзади Дьявол, ощущая вибрации этого тела под собой, приходил в полный восторг. Наблюдая за ним в то время, как он спал, воспоминания о жизни, где Достоевский влюблялся, наполняли его человеческой радостью. И даже если весь мир рухнет, запрещать себе любить он не станет. — Ночь, улица, фонарь, аптека, — сказал он без капли сарказма, иронии и тайных умыслов. Лишь желание обладать Дазаем. Быть с ним. Однако мысли Осаму на этот счет были весьма понятны. Вновь желание умереть. Влюбляясь, он не считал это каким-то жизненным достижением, в отличие от Дьвола. Думается, теперь их личный конфликт будет усугублен вдвойне.