я люблю людей (на расстоянии метра)

томный свет от настольной лампы, приторный аромат фруктовых «духов» вокруг – картина такая непримечательно привычная, что плавит душу корякова. ему давно не шестнадцать, не девятнадцать, даже не двадцать два (а на цифры за этими вглядываться страшно), но здесь, на полу, среди одного вагона с тележкой подушек, тетрадей, в которые приходится час за часом вносить один новый конспект-другой, илья чувствует себя юным и изнывающим, влюблённым и обсыпанным школьником, и всё бы ничего, но есть всего одно непокрываемое «но». перед ним сидит вчерашний малолетка, которого родитель в придачу приходится илье глубокоуважаемым крёстным. тело, переча своим немалым габаритам, компактно горбится, в нервном жесте шатает босой ступней туда-сюда. денис коломиец растрёпан и зол, сетует на очередные циферки и бесчисленное количество контрольных по профильному матану, будто он не по собственной воле и не собственной ногой каждую вторую обошёл, и илья чувствует себя неправильно. погано, потому что он дико отсутствует в разговоре. потому что отвратительно всё равно на прогулянные пары, чужое нытье по пятидесяти листам, исписанным в последний срок, денисова отца, переключающего каналы в гостиной за бетонной стеной. не наплевать на красивые пальцы: большие, крепкие, совсем по-юношески полные и хватающиеся за второй по счёту red bull за ночь. тяжело игнорировать задавленные интонации, русые брови, комично складывающиеся у переносицы в приличный такой дом, а потом не ворковать наседкой над надутым и заёбанным денисом. денис – глупый индивидуум: разваливается у подножия кровати в расслабленном-одомашненном виде и не спешит рассмотреть, как илья неловко теребит искусственно выведенную дырку в джинсах. и, бога ради, дело не заключается в том, что илья ощущает себя в денисовой обители чужим. глупости всякие оставьте. просто илья видит дениса в светлых шортах с потёртостями от повседневной носки, глубокими синяками, проступающими через тонкую кожу лица, и не может избавиться от мысли, что он – отвратительнейший мудак и обыкновенная зараза. весь в завертина: тёплый и ласкательный, только не дастся в руки без определённого настроения и борьбы, рыльце прокусит или в полный голос заорёт, сладким не покажется. илья некстати не практикует гадание, а спрашивать прямо ну очень западло (и страшно). он за неимением альтернатив упирается головой в помятую подушку и терпеливо выискивает подсказок, маркеров, ждёт, когда будет уместно прекратить «по-дружески» глазеть и стоит врезаться губами под уголки розового-розового рта. маркеры не проявляются, как и денис не отрывает бледного лица от бесконечных листов. илья ни на что не претендовал и не рвался к товарищу по первому гудку за определённого характера вниманием (не в первую очередь), но за гортанью осадком образуется горчащий комок. под гнётом учёбы илье прекращают перепадать даже плаксивые жалобы, комната окунается в приглушённый поток из музыки с какого-то неорганизованного плейлиста. коряков, не выдерживая, хватает ситуацию в своё опекунство, аккуратно похлопав по закрытой коже коломийца сразу под плечом. – у тебя голова не сварится столько думать, а, красавец? – ей лучше бы. я эту хуйню зато за полсуток не буду обязан дописать, с мёртвого и полоумного хуй спросишь. – я спрошу, не бойся. вообще, фу такие мысли, ден, я расскажу всё твоему отцу. денис оглядывается прямо на коряковскую открытую физиономию. в глазах, запрятанных за выжженными локонами, чётко читается «каких таких вещах», но илья цепляется не за это. илью иррационально поражает нездоровая краснота и раздражение глазного яблока, лопнувшие капилляры, контрастирующие с вечно холодной серостью зрачка. конечно, он в родительской манере придыхает. стоило ли чего-то другого ждать. выхватывает пару-тройку чисто девственных бумаг, до которых только может дотягиваться, и без привычной игриво-приторной ебанцы в голосе заявляет: – всё, давай закругляйся, после третьей пары завтра опять позовёшь. оставшееся вместе выпишем. денис заторможенно следует глазами за несчастным листом, думает, пожалуй, стоит ли тратить силы на возмущения или сразу отправить нахуй пешком (вон из его, коломийца, уютной комнаты и квартиры), и вдруг осознает. хлопает тяжёлыми веками-полумесяцами, шестерёнки прокручиваются под твёрдостью кости лба. коломиец с достоинством и неповторимой грацией отодвигается от глыб из математики, еды навынос и (уже не) детской эксплуатации труда. падает лбом на плоское пространство между коряковской шеей и заботливо подставленным плечом-предплечьем. коряковскую грудь обдувает размеренное дыхание, немаленькое тело размещается ближе к заджинсованному бедру. у ильи от счастьященячьейрадости развязывается плотный клубок под животом, но сразу же завязывается обратно, когда денис красивой, большой, крепкой ладонью начинает ненавязчиво обводить мягкость плоти у впуклого пупка. не спугнуть. не подвинуться. не слишком разогнаться. илья сосредотачивается на воздушных кругах, проделанных осторожными подушками пальцев, и трогательном трепетании ресниц, щекочущих пространство узкой впадины от косточки ключицы. утонув в парадоксально гармоничном созвучии из маленьких, крохотных жестов внимания, илья почти пропускает важное «хороший» хриплым голосом, слетевшее из-под уголков розовых-розовых, искусанных (и любимых, только дяде диме не рассказывайте) губ. хо-ро-ший. илья потными ладонями цепляется за привлекательную мягкость щёк, приподнимает под скулы и смотрит по-ни-ма-ю-ще и с выжиданием, что заставляет внутренности дениса кипеть (от нежности, страха, гнева и неприкрытого ликования, потому что илья, ну, в вот такой своей специфичной ипостаси, хоть на ограниченное время весь-весь, без единой лишней капельки, его). денис почти неверяще моргает, снова состраивает странную, по-хрупкому обеспокоенную гримасу (откуда хрупкость в теле со ста девяноста сантиметрами от уровня ламината?). опускает веки и опускается розовым-розовым ртом в улыбающийся рот. всегда неловкий, всегда не чувствует, как грамотно двигать километровыми конечностями, пока илья не ворвётся в нерасторопный, наивно невинный строй, твёрдыми пальцами не потянет ближе за проступающую сквозь ткань и мышцы остроту ребра. иногда илье кажется, что денис древней и вымирающей зверушкой боится. илью волнует, как экспериментально и на пробу коломиец каждый раз перекладывает запястья, готовый ошпариться, отшатнуться и благополучно уйти в бега. илью беспокоят короткое и дёрганое движение языка, облизывающего полосу вдоль губ корякова, и искусственная прямость в пояснице, которую, он заверяется, готов осторожно придерживать вот так всегда. с другой стороны, денис забирается между расставленных бёдер практически без глупой опаски. водит большим пальцем под выступающим кадыком. и кому какая разница в таких раскладках на тревожность, надоедливо нудящую под коряковской черепной коробкой, главное, чтобы рослому, нескладному и мягкому мальчику перед ним (и совсем немного самому илье) было хорошо. илья с шумом возвращается в приятные текстуры чужой ротовой полости. это не позорно, если коряков отдаёт привкусом мятной жвачки, а денис весь – второй по счету red bull, кофе и вязкая, смешавшаяся слюна. несмотря на внешнюю осторожность, языки напористо вбиваются один в пространство другого, и илья деликатно сжимает кожу под шортами, чтобы помочь коломийцу перекинуть ноги через собственную джинсу. его (ужасноужасно, так думать запрещено) светлый, нежный большой-большой мальчик закидывает руки через плечо и с силой оттягивает за цыплячие волосы. илья не может оторваться, с непонятным восторгом наблюдает, как тонко дёргаются светлые волоски вокруг крепко захлопнутых глаз, как собираются прямые брови от того, с каким старанием и интенсивностью денис обсасывает скользкие мышцы в собственном рту. илья не выдерживает, отстраняется и ухмыляется, впираясь ровно в потерянный и хмурый взгляд. – да-да, я такой хо-ро-ший, – возвратившись в привычное играючи инфантильное произношение, ильёй скрипуче вытягиваются гласные. пока ладони сминают ткань над талией и разбавленные мелодии в комнате смешиваются с высоким смешком, денис раздражённо закатывает зрачки за заляпанными стёклами. – пидорас, – справедливо заключает мальчик в руках корякова. денис неказисто пытается догадаться, куда сложить кисти, минуту назад закинутые за спину раздражающего старшего. они молчат. денис от сосредоточенности жуёт губы и прикрывается чёлкой с зелёными концами. видимо, останавливается на том, что будет отбивать неназойливый бит по покатой спине товарища, мечтая не выдать неудобства от близости с ильёй. илья знает, младший любит целовать и под поцелуи поддаваться, но и так же чётко осознаёт, как денису противны и безобразны любые слова до и после лобызаний. «такой ребенок» выводит без голоса и нерасторопно уходит под складки футболки. – я могу? – спрашивает с лёгким запинанием. не настаивает, без разрешения пятерней дальше не ползёт, но денису сорваться со зрительного контакта не позволяет, только не сейчас. коломиец напротив красный, но отнюдь не удивлен. разыскивает за непоколебимостью взгляда визави нечто особенное, своё, коломиецское, и, судя по обречённости выражения, это нечто определённо нашёл. – илья, ты реально пидорас и неисправный, – слезает с чужих колен и с захламлённого пола встаёт. – давай только на кровати, договорились? румяный мальчик быстро заползает на матрас, не оставляя себе времени на размышления. илью ведёт от предвкушения, и он за мальчиком ведётся дурачком, готовый на самые настоящие свершения и идти исключительно напролом (младшего и своим предубеждениям: из них двоих пидорас никто). кровать под натиском двух далеко не самых миниатюрных взрослых визжит. у корякова нет в планах мучить ни себя, ни дениса: он, едва ли успев привыкнуть к пружинам под туловищем, забирается на коломийца и возобновляет начатое – трапезу аппетитно опухшим ртом. денис легко адаптируется и быстрее находит шею руками, в очередной раз перекидывая и мёртвой хваткой зацепив под загривок, на грани боли фаланги сомкнув. это почти удручающе: зачем коломийцу такой выдающийся рост, если его партнёру, который сам не наделён субтильной комплектацией, придётся тянуться для удобного соития губ темечком к потолку. на фоне жизнерадостно растягивается припев air force one, илья упирается ладонями поперёк юношеского торса в каркас. коряков за завершающим звучным причмокиванием (каков моветон) жадно глотает кислород, за чем спешит одарить пятнистые щёки, подбородок, нос дениса под покосившейся оправой невесомыми касаниями, пройтись по солёной коже языком. денис, хороший, умный мальчик, сам подставляется шеей под нуждающийся рот, который сосёт, лижет, кусается, главное, что избегает бесконтрольности энтузиазма, отметин видных оставить не ждёт. массивные ладони ретировались к заклёпкам задней части джинсы, склоняют ближе-больше к осязаемому жару таза коломийца. илья обращает внимание на недвусмысленные очертания под бедром, во всю ширь пасть растягивает у шеи точёных линий и, закономерно, в знак солидарности полувставшим членом втирается под денисовым лобком. и, о, свершилось. денис бьётся затылком о изголовье постели и по-коломиецки «странно» кривит лицо. ку-коль-ный, цветущий, полыхающий, он плотно сжимает челюсти, напрасно стыдясь самого пряного и очаровывающего, что когда-либо могло проскользнуть между его зубов. такого только есть и таким лишь любоваться. илья греется о тепло ладоней, сжимающих, мнущих его бока, и, целиком погружаясь в мускусный, терпкий запах плоти, приступает к избавлению от мятой тряпки коломийца. денис дёргается облитым кипятком, противоборствует оперативно сведёнными локтями и пялится, вторя наивной косуле, попавшей под колесо фортуны (и вес в ни много ни мало тоннах фур). не зная, как скрыть разочарование, коряков в немых вопросах изгибает бровь. – не снимай, – мямлит коломиец с неправильно серьёзной долей искренности в голосе и, уже чуть более ровно, добавляет, – пиздец, илья, у тебя жопа костлявая. илье бы отшутиться. выбрать тактику меньшего сопротивления, потеснее сдавить костлявым низом ноги, на которых в сентиментальном доверии разложился, но – опять эти непокрываемые, значимые-говорящие «но» – денис, крепкий, большой, уже не малолетка и не уменьшительно-ласкательная деточка, который довольно, так по-взрослому хрипел, сейчас старается не отсветить под диоптриями пары уязвимых и тучно серых глаз. илья всё так же знает и так же чётко осознаёт. потому не отвечает. обнимает поверх лопаток и, обжигая дыханием, целует напряжённость связок. целует непроступившую щетину. целомудренно целует поджатую линию, чтобы в следующий миг окунуться в розовый-розовый, настороженно вовлечённый рот. под бережными ладонями расслабляются. несмотря на исключительную нехватку воздуха, у ильи словно очищаются лёгкие и получается свободнее дышать. – девочка, маленькая, – по буквам шепчет илья в щёку в трогательных крапинках, натыкаясь на ожидаемое возмущение и «че за хуйня» до проглоченного «пошёл в пизду». не опять, но снова, их полости сливаются; коряков снимает очки с чужой (больной и кишащей мыслями далёкими, отвлекающими) головы за оправу. на ватных доносит их до компьютерного стола, шумит с кристально чистыми намерениями защёлкой. гей, гомосексуал, любитель пенисов и пидорас – все они в корякове илье объединяют силы, чтобы спокойно, уравновешенно вернуться к мальчику с крикливой неуверенностью под взъерошенной чёлкой воробьём. по второму кругу: кровать визжит, мужчина ползёт и денис сомневается, ждёт опоры, которую илья искренне, всем сердцем мечтает предоставить, дать. надеется, что его руки не парализует тремор, когда, на икрах присаживаясь ровно перед мальчиком, накрывает цветастую простыню у ног. – мы прекратим так только, как тебе захочется или что-то не понравится, но, пожалуйста, – илья шумно сглатывает, – знай, что я хочу. ноу прешер, конечно, ты скажешь, и мы– коряков не может грамотно выразить, что «они», но, к счастью, денис его прервал. – ты бесишь со своими психологическими ловушками, заебал. если папа о чём-то догадается, ты труп. обещания нелепы от кого-то с таким дезориентированным ебалом, но илья не блещет желанием охватить, поэтому на этом и порешали. денис опирается на переданную подушку и разводит бёдра от твёрдых нажатий по внутренней стороне, между которыми тотчас оказываются илья с его едва ли не треснувшим от головокружительной улыбки рылом. он такой по-примитивному милый, сколько бы ни отрицал, обладающий чистым, неразбавленно человеческим обаянием. денис понимает, почему продолжает говорить ему «да». денис сожалеет, что больше не может заметить чарующие сплетения родинок, и медленнее хватает кислород, как только ощущает вздохи над своим голым животом. инстинктивно его втягивает. коряков проводит мокрую полосу от резинки шорт по светлым волоскам, заползая под мешковатость. он беззастенчиво кусает гладкую кожу, царапает по тазобедренным впадинам пластинами ногтей, вместе с закатывающимся тёмным материалом сам поднимается к грудине. денис тоже приподнимается, чтобы вконец сбросить футболку на пол. гнусавое сознание душит, давит и без запинки капает за душу, когда коряковское лицо, одновременно такое беспредельно знакомое денису и неизведанное, заземляет, позволяет отдаться течению и забить хуй. чего страшного, если это течение вынуждает кусать торец кисти, лишь бы не издать лишнего смущающего писка? коломиец уже достаточно большой, чтобы справиться с последствиями своих (очень-очень интригующих, тревожащих сердце) решений, но терпеть это становится тяжелее с каждым завороженным движением рта вокруг и вдоль сосков. илья откровенно любуется, как и обещал. небольшими ореолами с бусинами – розовыми-розовыми, почти как исцелованный рот – вишней над тортом, натянувшимися связками гортани, и взглядом сверху вниз, пойманным, нагнанным, хотя и с удивительно дымчатой поволокой по зрачку. илье мерещится, что он им сражён, уложен наповал, что он в него безобразно серьёзно и безвозвратно влюблён. во взгляд, конечно, хотя даже от подобного предположения под желудком щемится. «пиздец, докатились», но илье сейчас совсем не время разбираться в своём экзистенциальном, поэтому он сильнее перекатывает между большим и указательным крохотный бутон. другой между зубами придерживает, и сосёт, и обхватывает, и как же плохохорошо от дениса, всего разливающегося румянцем, только бы глаза не прятал и от торца челюсть отвёл. «девочка, маленькая» мантрой вбивается в плоский бюст, по которому коряков путешествует отбившимися от рук укусами, засосами, доказательствами, что мальчик, мятые простыни в цветах, музыка, даже богомерзко задавленные придыхания – всё наяву, взаправду. что илья имеет право пятнать, нарицать симпатичную и в каждом своём проявлении мужскую грудь «маленькой» и «девочкой», и, даже если мальчик, парадоксально хрупкий, ранимый, чувственный, абсолютно оправданно передумает и отпрянет: завтра на нем останется след. лицемерно ли это, эгоистично? илья не хочет знать, проговаривать вслух. зато илья знает: ему по-детски радостно и прекрасно, когда цепкие пальцы вырывают из гнёта грёз, увесисто накрывая скулы. – девочка, серьёзно? у тебя какие-то проблемы, друг, – перед самым броском шепчет денис в приоткрытые в ожидании губы, и, конечно. конечно, денис его поцеловал.