Ошибочные суждения

Кавех уже не считает бокалы, за него это сделает хозяин таверны, когда будет вписывать очередную цифру на счёт Аль-Хайтама. Тёплый свет узорчатых ламп красиво преломляется о поверхность красного полусухого в покачивающимся бокале. Кавех внимательно наблюдает за поблёскиванием вина, пока мысли его заняты совсем другим. Сосредоточенное бдение лишь помогает медитативно погрузиться в собственное сознание, чтобы подумать, обсудить с самим собой собранные материалы и сделать заключение. Очередное заключение, о которое собственная самооценка пребольно калечится. Накидка осталась дома. Слишком жарко, чтобы надевать тяжёлые атрибуты и плотные наручи. Кавех натягивает воздушные белоснежные рукава до локтей, обнажая крепкие мозолистые руки с отпечатком неустанного ручного труда. Он ощущает обнажённой вырезом блузы спиной лёгкий сквозняк, тянущийся с улицы. Это даже хорошо — помогает держаться на плаву и не теряться в лабиринтах собственного сознания. Глубокая ночь. Середина рабочей недели. Кавех напивается в таверне под галдёж студентов и пьяный шум завсегдатаев этого места. Хозяин натирает бокалы сухой тряпкой, иногда поглядывая на гостя-полуночника. Кавех тут лицо знакомое и весомое, потому хозяин и наливает ему доверительно, не боясь, что мужчина уйдёт, не оставив ни копейки. Даже если временами от Кавеха моры не дождёшься, за него позже платит такой же высокий и красивый мужчина из Академии. Несмотря на то, что архитектор здесь гость нередкий, причины, по которым Кавех вот так спивается целенаправленно и бездушно, никому неизвестны. Кавех, когда выпьет, болтает много. Но всё не по делу. Поэтому о нём знают многое, но всё поверхностное. Это почти как купить питу и съесть её без начинки. На днях Кавех вернулся из затяжной поездки в пустыню Хадрамавет, и из-за изнурительной работы далеко за пределами цивилизации он потерял связь с друзьями и с Аль-Хайтамом. Было не до того, а теперь совестно, потому что почти полгода отрыва от реальности сыграли с ним злую шутку. Ощущение сложилось такое, будто и без него всё продолжает жить, двигаться и меняться. Жизнь не встала на месте, когда Кавех уехал. И по приезде это пугает. Особенно сильно пугает услышанный в Академии странный слух об Аль-Хайтаме и Нилу. Кавех сильнее стискивает ножку бокала, злится и наверняка краснеет. Выпивает залпом остатки и с громким стуком опускает бокал на бар. Накручивать себя — его профессиональная черта. Он слишком хорошо знает Аль-Хайтама. Настолько хорошо, что порой сомневается в истинности своего знания. Кавех уверен, что у его соседа никого нет и не было — тот слишком закрыт и не заинтересован, чтобы вступать в отношения более близкие, чем простое товарищество. Однако слушок из Академии довёл его до истерики за один вечер. Он мерзким ощущением скользнул по всему телу, вызывая мурашки и гулкий стук в груди. Аль-Хайтам не может быть в отношениях с танцовщицей с базара. «— Перебирал письма нашего временного мудреца. Ты знал, что он ведёт переписку с девушкой с базара? С Нилу. — Что? С той красноволосой красавицей?» — Чушь! — рявкает Кавех, забыв, что находится посреди таверны и сидит совершенно один. Хозяин оборачивается на звук и подливает вина, сочувствующе поглядывая на совсем захмелевшего гостя. Кавех смущённо прячет взгляд и колупает чуть треснувший лак на поверхности бара. Стыдно, плохо, горько. Кавех мог бы попытаться убедить себя, что его так пугает союз Хайтама с кем-либо вообще только потому, что тогда ему придётся съехать и не мешать своим присутствием строить личную жизнь. То есть ему придётся в сжатые сроки искать доступное по цене жильё. Он бы в самом деле мог, если бы только давно не принял простой и очевидный факт ещё во времена учёбы в Академии — Аль-Хайтам ему нравится. Сначала это было смешно и глупо. Он ждал, что эта непонятная привязанность к своему младшему, молчаливому и тихому Хайтаму, пропадёт так же внезапно, как и появилась. Надеялся, что она исчезнет, когда они перестанут видеться после выпуска Кавеха. И хотя встречи их сошли на нет, мыслями Кавех всё ещё был там, в библиотеке, где они вместе изучали руны и дискутировали. Много, с чувством и страстью спорили. Забыть об Аль-Хайтаме оказалось реальным, когда работа поглотила Кавеха с головой. Было обидно и больно, но Хайтам и сам не напоминал о себе — желание вычеркнуть друг друга из жизни было взаимным. Кавех работал, иногда выпивал, присутствовал на стройках и постоянно искал в людях… что-то эдакое. Знакомое и особое. Что-то, что зацепило бы так же, как когда-то зацепил младший студент, знаниями выше других на несколько голов. Признаться себе в том, что Аль-Хайтама легко забыть, но отвязаться — совсем нет, было трудно. На плечи опускается что-то тяжёлое и тёплое. Пахнет вдруг знакомо. Кавех промаргивается, поздно замечая, что задремал прямо за баром. По спине пробегают холодные мурашки от ускользающего сквозняка. Кавех оглядывается. Справа от него стоит до сдавленного в груди дыхания мужчина. Он лёгким жестом просит у хозяина счёт, а затем выкладывает нужное количество моры. — Я бы и сам мог заплатить, — ворчит Кавех, отворачивая голову в другую сторону. Хайтам молчит. — Я между прочим недавно вернулся с реализации проекта с непустыми руками. — В кои-то веки. Идём. — Его плеча коротко и невесомо касаются. — Я ещё не закончил. — Наверстаешь. Сегодня уже поздно. — Господин Кавех, мы всегда ждём Вас тут. Но сейчас Вам в самом деле лучше отоспаться, — встревает хозяин, и Кавеху как никогда сильно хочется треснуть его чем-нибудь потяжелее. Однако архитектор тяжело поднимается и ловит плащ, когда тот норовит соскользнуть с плеч. Хайтам же без привычной накидки выглядит уже не так угрожающе. Серая плотная галабея с высоким воротом — просто и под стать характеру. Секретарь выводит мужчину из таверны. Кавех почти давится ночным влажным воздухом и едва не спотыкается на пороге. Дорога до дома проходит в тишине. Кавех много думает, пока смотрит в упрямый и молчаливый затылок Хайтама. Например, о том, как тот проводит время с Нилу. Как ухаживает за девушкой и какие подарки выбирает для неё. Пожалуй, ему нужно думать об этом, чтобы лишний раз убедиться — эти отношения крайне маловероятны. Возможно, он просто ревнует. А ещё злится, потому что сам тоже не годится на роль любовника для Хайтама. Да тому, кажется, совсем до фени на отношения и любые другие социальные взаимодействия. Кавех дуется. Предательский затылок Аль-Хайтама ни о чём больше ему не сообщает. Дома Хайтам привычно снимает сапоги и, будучи босым, садится в кресло в гостиной. Берёт книгу, отложенную на столик, будто его оторвали от чтения, а теперь он снова к нему возвращается. Кавех стоит какое-то время в прихожей, сжимает чужой плащ на своих плечах. Голова чуть кружится, а слабость в теле ощущается некоторой лёгкостью. Также оставшись без обуви и отправив плащ на его законное место, Кавех не спешит в свою комнату. Он кружит вокруг Хайтама, думая, чем бы заняться. Его безделье всегда раздражает секретаря, в основном потому, что в моменты ничегонеделания Кавех прилипает к нему. Так происходит и сейчас. — Так и будешь стоять над душой? Кавех, нависающий позади и вчитывающийся в текст книги, которую держит Аль-Хайтам, хмыкает. Что-то об антропологии. Аль-Хайтам порой поражает своими разношёрстными интересами. — Неужто мешаю? — он намеренно приближается. Аль-Хайтам молчит, а затем перелистывает страницу. Он всем своим видом показывает, как ему всё равно. И Кавех пользуется. Он решает, что раз уж он пьян, а Аль-Хайтам поразительно неразговорчив, хотя его порой не заткнёшь, и все его мысли заняты самой настоящей ревностью, он отыграется. Он покажет Аль-Хайтаму, что тот теряет, если в самом деле имеет планы на Нилу. Архитектор опускает ладони на плечи секретаря. Ноль реакции. Сильными пальцами он медленно и точно проминает мышцы. Знает, что Аль-Хайтам слишком много сидит, и это сказывается на его состоянии. Поэтому массажи в его случае — наилучшее решение. У Кавеха сильные пальцы, он находит ими наиболее уязвимые точки и разминает их. Чувствует, как под его руками Аль-Хайтам слегка расслабляется, видит, как рука, держащая книгу, постепенно опускается на колени. Посмотреть бы сейчас на лицо этого мудреца. Узнать, с каким выражением и какой эмоцией он принимает подобное. Кавех заигрывается, когда ведёт сильным нажатием больших пальцев вдоль позвоночника вверх. Уводит движение к основанию черепа и массирует точки, заставляя мужчину дышать громче. Вот это да! Его самого распирает от получаемой отдачи секретаря. Кавех нависает сильнее, прижимается животом к затылку сидящего. Руками сминает мышцы вместе с тканью галабеи, растирает до горячей кожи плечи и соскальзывает к ключицам. Хайтам вдруг дёргается, словно очнулся ото сна. Не успевает перехватить руки архитектора, когда тот тяжело очерчивает грудь и выдыхает сбито. Напряжённо даже. Хорошо, что напротив них нет зеркала. Возможно, видя лицо Аль-Хайтама, Кавех бы с ума сошёл от вожделения. Секретарь слишком хорош собой. Слишком похорошел с тех времён, когда они вместе учились. Любить его теперь было ещё больней: без отдачи, без возможности коснуться, без общих планов на будущее и с вырисовавшейся из ниоткуда вдруг Нилу. Кавеху жаль себя. Он ведёт крепкими пальцами выше по груди, наверняка цепляет подушечками чувствительные участки, раз Хайтам теряет всякий покой, ёрзая на месте. Чертит ключицы, касается кадыка и обводит линию челюсти. Кавех не скупится на горячие и томные касания, выражая так своё желание и свою зависть. Оно ему тоже надо, как и Нилу. Кавех обхватывает челюсть секретаря, а затем запрокидывает голову Аль-Хайтама так, чтобы тот смотрел ему в глаза, не имея возможности избежать прямого взгляда. — У тебя что-то с той танцовщицей с базара? — спрашивает прямо и резко, о чём на утро пожалеет, конечно. Но сейчас хочется не то чтобы заявить права на Аль-Хайтама, но хотя бы показать чёртову заинтересованность, личный интерес. Хайтам молчит. Смотрит долго, изучающе. Но стоит Кавеху нахмуриться и раздуть ноздри, как вдруг отвечает. — Чушь. — Я тоже так подумал. Кавех чувствует превосходство. Аль-Хайтам не препирается, не высказывает недовольство, не ругается на развязное поведение и не просит прекратить. Он подчиняется правилам пьяной игры, смотрит внимательно и всё чего-то выжидает. Архитектор обводит его скулы, гладит подбородок и наклоняется ниже. Наверняка обдаёт жарким дыханием щёки. — Ты пьян, — бормочет секретарь. — А ты констатируешь факты, когда волнуешься. — Зато ты творишь глупости. — И ты не против. Поцелуй выходит немного неловким по началу. Кавех никогда не целовался вот так — когда лица перевёрнуты. Но любой поцелуй с Аль-Хайтамом для него — незабываемая и недостижимая мечта. Они целовались уже однажды, будучи оба не трезвыми и по сплошной глупости — проиграли желание Сайно. И хотя тогда было куда более неловко и стыдно, тот поцелуй Кавех помнит до сих. Особенно то, как дрожали губы Хайтама, и как его дыхание рвано скакало по распалёной коже архитектора. Всё это останется в его памяти до смерти. Он скользит по влажным губам, с трепетом выцеловывая то нижнюю, то верхнюю. Гладит его скулы, пока медленно обменивается дыханием с секретарём. Тот не подаёт признаков недовольства, но и участия как такового не принимает. Позволяет целовать себя, позволяет гладить и трогать. И Кавех пользуется случаем. Углубляет поцелуй, когда Аль-Хайтам приоткрывает губы. Они сталкиваются языками, и вот тогда у архитектора низ живота скручивает в тугой узел. Аль-Хайтам отвечает и изъявляет желание продолжить. Получается мокро, терпко и до дрожи в коленях волнительно. У Кавеха голова кругом уже не от алкоголя. Аль-Хайтам двигается уверенней и несдержанней, будто копируя и перенимая стиль самого Кавеха. Они сплетаются языками, Кавех тихо вздыхает от восторга. Ему подобное даже никогда в голову не приходило — чтобы вот так, и не с кем-то, а с Хайтамом и до заласканных языков? Быть такого не может. — Я начну приставать, — вдруг шепчет в губы Кавех. — Почему не остановишь? — Я не делаю того, что мне не нравится. Разве это не очевидно? Зря понадеялся на твою сообразительность. Кавех чуть выпрямляется, рассматривает розоватые влажные губы временного мудреца Сумеру. Мысли путаются, спотыкаются одна о другую. Хайтаму нравится? Хайтам не против поцелуев с ним? Хайтам не с Нилу? Хайтам не против мужчин? Хайтам вообще не против всего? Аль-Хайтам? — У меня затекла шея, — серьёзно сообщает секретарь. Кавех смотрит в ответ, моргает в осознании, а затем извиняется и хихикает. Он отпускает лицо Аль-Хайтама, и тот садится в привычное положение, разминая ноющие мышцы. Целоваться с Аль-Хайтамом каждый день оказывается приятно, хорошо и правильно. Особенно, когда получается отвлечь его от книги и повалить на ближайшую горизонтальную поверхность. Хайтам вовсе не против и даже сам порой изъявляет желание и потребность в таком. Кавех со временем выясняет, что Аль-Хайтаму нравятся поцелуи в заднюю часть шеи, нравятся объятия со спины и нравятся глубокие, чувственные поцелуи. Всё это никак не срасталось с привычным, знакомым Хайтамом, но Кавех привыкал. — Так где ты услышал про Нилу? — спрашивает за обедом Аль-Хайтам. Ловко орудуя ножом, он наносит хумус на свежий хлеб и передаёт архитектору. Кавех уже думать забыл о танцовщице, и потому даже не сразу соображает, о чём вопрос. Он надкусывает угощение и ведёт плечами. — О? Ну, секретарь разбирал твои письма и увидел одно от Нилу. — Она звала на праздник. Точно такие же письма получили Сайно с Тигнари и Дэхья, — без лишних вопросов поясняет Аль-Хайтам. Он точно также наносит щедрым мазком хумус на хлеб и приступает к обеду. — Всё это было посвящено успешному завершению нашей миссии, в которой Нилу точно так же принимала участие. — Зачем ты это говоришь? — удивлённо моргает Кавех. Он быстро оглядывает мужчину перед собой. В основании шеи виднеются тёмные отметины — его губ дело. Аль-Хайтам нисколько не против отметин и ему будто нет никакого дела, даже если те стоят на видном месте. Кавеха поражает эта его открытость и отсутствие заморочек по типу «а что подумают люди?» — Ты ревнуешь. Мне это не нравится, — хмуро замечает Аль-Хайтам, продолжая есть. Он не поднимает взгляд, но архитектор подмечает слегка покрасневшие уши. — Больше нет. Но спасибо, что разъяснил. Хайтам хмыкает удовлетворённо.