Сыграем?

      — Я бросаю.       Сквозь стиснутые зубы и впившиеся в лицо руки слова вышли невнятными и тихими. Дрожащими. Тоору ненамеренно всхлипнул на выдохе и до цветных пятен надавил на глаза ребром ладони, повторяя уже громче:       — Я бросаю, бросаю! Я все бросаю! — он продолжал упрямо вжиматься искривленным лицом в свои руки. Слезы все равно просачивались меж пальцев и тонкими дорожками стекали вдоль предплечий к локтям. Закусывая губы, Тоору пытался расслабиться, но уголки рта неконтролируемо тряслись и опускались. — Я больше не буду этим заниматься, хватит!       Последнее, чего он хотел от сегодняшнего матча, — это поражение. И едва ли, решительно заступая на корт и готовясь к первой своей подаче, он планировал закончить день в темной раздевалке, закрывшись ото всех, чтобы выреветь разочарование. Или, как выразилась бы его мать, намотать сопли на кулак.       — Тоору, выходи оттуда сейчас же, — из-за двери послышался напряженный голос, с трудом сцеживающий зарождавшиеся крики в негромкое шипение. — Перестань позориться и выходи. Освободи раздевалку, в конце концов, что за посмешище?       Всем нужна была раздевалка, но сегодня он играл на своем домашнем корте, это была его раздевалка. Ойкава сидел в темноте, но тонкая полоска света из-под двери и периодические подначивания оттуда же разбавляли излишне драматичную атмосферу. Он не считал, сколько уже просидел так: на холодной плитке небольшого закутка три на два, наполовину забившись под лавку и упершись спиной в металлические шкафчики. Тоору знал, что ведет себя жалко. И без напоминаний матери он знал, что, стоит ему выйти, над ним начнут потешаться и украдкой показывать пальцем в спину.       Наверное, поэтому он и не выходил.       — Тоору-чан, пожалуйста, перестань, — голос за дверью стал тише и задрожал в такт ресницам и пальцам Тоору. Он опять не сумел вовремя сдержать всхлип и злобно зажал ладонями капризный рот, подтягивая ноги ближе к себе и практически сворачиваясь клубком. Чтобы успокоиться, он прислушался к мерному капанию незавинченного крана в душевой. — Просто выходи, и мы пойдем домой. Прекрати плакать.       Теперь они плакали вместе, и ему стало еще паршивее. Он не должен был выть и жалеть себя, он не должен был проигрывать. В чем была его вина? Тоору ведь всегда выкладывался на полную, что бы ни делал: попросту не мог перестать бежать за каждым безнадежным мячом, терпеть острую боль в коленях, прокручивать в голове жесткие слова своей матери и корчиться на холодном полу. В какой-то момент все перешло незримую границу, и истерика стала судорогой, злость — привычкой, а спорт — нездоровым.       Ойкава чувствовал себя так, будто кто-то умер и ничего больше не было в порядке. Но все ведь прекратится, если он посильнее надавит на закрытые веки?       Из-за непрекращающегося спазма в горле Тоору на секунду испугался, что его либо стошнит, либо он начнет задыхаться. Он с усилием сомкнул челюсти, пытаясь сосредоточиться на боли в деснах. Вдруг перестав вдавливать пальцы в глаза, он расслабился. В следующий миг в тишине повис оглушительный звон удара кулака о дверцу шкафчика. В ушах противно запищало и зашумело, как обычно бывает от долгого нырка под воду.       — Тоору-чан, — голос за дверью больше не дрожал.       Перебарывая слабость, усталость и головокружение, он поднялся на ноги и поплелся к раковине. Голова отяжелела, а веки опухли. От сидения на холодном полу у Ойкавы онемел копчик. В темноте было сложно вернуть потерянное чувство пространства, все казалось каким-то эфемерным, бредовым. Скорее всего, у него жар.       Слабые руки дрожали так сильно, что это бросалось в глаза даже в практически кромешной темноте. Тоору наскоро умылся, только больше растирая и раздражая чувствительное лицо, попутно оставляя царапины. Борозды от ногтей продолжали гореть, пока он закручивал вентиль крана, возвращался к скамейкам и бессистемно запихивал вещи в спортивную сумку. У него был совсем новенький ярко-красный теннисный рюкзак с дурацким брелоком в виде миниатюрного мяча, которым он всегда грезил, пока был ребенком. Вес теннисных вещей жег ему спину.       Отпирая дверь, он выглядел настолько спокойным и собранным, насколько может выглядеть без-месяца-четырнадцатилетний подросток с красными от плача глазами, бледным растертым лицом и в мокрой грязной футболке. Тоору старался не смотреть на мать, поджавшую губы и молча протягивавшую ему ракетку, которую он, должно быть, в запале бросил куда-то за пределы корта.       Было стыдно и плохо. До этого дня он не встречал ни своего сегодняшнего противника, ни их судью, хотя вот у тех двоих проблем с узнаванием друг друга, как он успел заметить, не было. Вопреки ожиданиям, ему было почти все равно, что он не пожал после матча ни одной руки.       Ойкава-сан с сыном уходили в спешке, почти что тайком и с позором, в холле спортклуба стараясь не делать остановок и скомкано раскланиваясь со знакомыми на ходу. Проносясь мимо уже выставленных для награждения кубков, Тоору сначала окинул взглядом тот, за который только что безуспешно поборолся он, а потом самый большой, за который сейчас должен был бороться Ушивака-чан.       Ойкава знал, что Ушивака был где-то там, на трибунах, и следил за игрой. Ладони сжались в кулаки. Все болели за Тоору, кроме судьи, и все знали, что его удары проходили ровно по линиям, а не за ними. Все знали.       Еще все знали, что Ушиваке-чану, в отличие от Тоору, никакой купленный судья не помешал бы победить. В конце концов, у Ойкавы ничего не получалось годами; сегодняшний день просто стал одним из многих других дней до.       Тоору ссутулился, чувствуя, как снова противно собираются слезы. Уходя, он надеялся, что не начнет прихрамывать, пока они не скроются из всеобщего поля зрения, и что случится чудо, и Ушивака проиграет.       Через день он пришел на тренировку и узнал, что чуда, к сожалению, не случилось. Первое место взял Ушивака-чан, играючи выбивший Тоору в полуфинале, а второе — Кагеяма Тобио, которому едва-едва исполнялось двенадцать и который только перешел в их возрастную категорию, но уже добился в ней большего, чем Ойкава.       Тренировка не заладилась с самого начала: подачи были хороши, но не безупречны; удары выходили злыми и смазанными, а оттого — еще более злыми. Небольшой спарринг по ощущениям и вовсе обернулся катастрофой. К каждому своему и чужому удару он чувствовал ненависть. К каждому взмаху ракетки. К подбросу мяча для подачи. К уродливому белому наколеннику на правой ноге. Злость продолжала толкать его из одного угла площадки в другой, пока наконец, спасая укороченный и сразу же стремительно возвращаясь на заднюю линию, чтобы принять ненавистный ему «парашют», он не подумал, что, наверное, на этом для него все и завершится.       Неудачные приемы и атаки сопровождались уже обыденными скребущими ударами обода ракетки о ни в чем не повинный корт. Грунт, трава, бетон, хард, дерево — Тоору знал, каким разным может получиться звук в зависимости от покрытия. Негатива было столько, что, разломай Ойкава к черту обе свои ракетки и судейскую вышку в придачу, легче бы все равно не стало.       Его смэш ушел в аут и очередной гейм закончился без борьбы после сорока-пятнадцати. Тоору больше не думал о стратегии, едва следил за счетом, на самом деле. Во время перехода он машинально открыл бутылку с водой и сделал пару глотков, только затем поняв, что пить не хотелось.       Тренер Укай похлопал Ойкаву по плечу и покачал головой:       — Слушай, ты сильно расклеился. И ты злишься. Мне позавчера звонила Ойкава-сан…       Порывистые слова сами сорвались с языка, оглушая и заставляя рот гореть, будто ошпаренный:       — Я бросаю, — последовала тишина, такая же, как в полумраке раздевалки два дня назад. В груди сжалось и опустело одновременно.       — …Ты же это не серьезно? Ойкава-кун, послушай, — сенсей расстроено запустил руку в собранные на затылке волосы и отвернулся, — у тебя есть все данные, просто нужно немного подождать и еще постараться. Твое преимущество в точности, ты должен играть головой, но ты не можешь этого делать, пока находишься в таком…       — Укай-сан, — перебил он, закрывая глаза и в очередной раз старательно не думая о сцене в раздевалке, — я бросаю теннис. Спасибо за сегодняшнюю тренировку, сенсей.       Тоору, крепко стиснув в потных кулаках большие пальцы, низко и благодарно поклонился своему тренеру, переполненный привычной бессильной злостью. Тело показалось ему ватным.       Уйти домой было легко — уже не первый месяц он ходил одной и той же дорогой, так что в этом не было ничего необычного. Взять перерыв тоже было нормально; так, однажды он месяц восстанавливался после перелома, прежде чем ему позволили вернуться хотя бы к занятиям ОФП. Но вот когда первый месяц прошел и начался второй, это стало странным.       Первая пара недель была веселой, ему даже не было грустно, пока родные не поднимали тему его теннисного будущего. Потом жгучий соблазн вернуться мешался со скручивавшимся в желудке не менее жгучим отвращением. Иногда ему становилось очень страшно от мысли, что он не тренируется, что с каждым днем все больше уступает Ушиваке, что колено больше не простреливает время от времени, что он не знает даты следующих соревнований, что его так и не свозили на турнир в Токио…       В один из таких дней Ойкава снова заплакал, сам не совсем понимая, от чего именно.       (В свой день рождения он заплакал снова, на этот раз — сидя перед котацу, прямо посреди семейного застолья осознавая, что впервые за последние три года не провел этот праздник на корте.)       С исчезновением ежедневных тренировок у Тоору в жизни неожиданно появилось свободное время, с которым он совершенно не представлял, что ему делать. Больше не нужно было спешить на корты после занятий в школе или делать домашние задания в перерывах между уроками, чтобы все успеть. Не нужно было часами отрабатывать правильность движений, оттачивать свою форму. Он мог пойти в кино или в парк, помочь сверстникам в подготовке школьного фестиваля, не отказываться от предложений сходить к кому-нибудь в гости. Но ничего из этого Ойкава не делал, продолжая проводить обеды за учебниками, а время дома — на кровати, бесцельно всматриваясь в потолок или в экран компьютера, показывавший какое-нибудь аниме. (Зарегистрировавшись на сайте, он первым делом скрыл жанр «спокон» из рекомендаций и результатов поиска.)       В общем и целом, весь следующий год он учился не думать о теннисе и изобретать себе занятия в теперь свободные от него, пустые дни. Иногда он выходил на прогулки, старательно выстраивая маршрут так, чтобы не приближаться к своему бывшему спорткомплексу, и просто впитывал окружающий мир. Постепенно становилось легче, будто Тоору был новорожденным, который немного подрос и мог уже если и не стоять на ногах, то хотя бы уверенно ползти.       Больше не нужно было цепляться за место, близкое к кортам, так что он мог выбрать старшую школу в любом районе Сендая. Глупым Тоору не был, а Аоба Джосай показалась неплохим выбором. Действовал он бездумно, на инстинктах — мог себе позволить, столько лет оттачивая и их остроту тоже.       Как впоследствии оказалось, инстинкты снова не подвели, и в Сейджо он встретил Иваизуми Хаджиме. Ива-чан («Не зови меня так, придурок!» — хмурился Иваизуми и немного краснел) был восхитительно невежественен во всем, что касалось тенниса, и совершенно ничего не знал о прежней жизни Тоору. Неразговорчивый, прямолинейный и честный — полная противоположность всех его прежних шапочных знакомых, — он приводил Ойкаву в восторг.       — Эй, Ива-чан! — сакура уже начала цвести, и Тоору всякий раз, когда погода была нормальной, тащил Иваизуми в парк, просто чтобы понаблюдать, как красиво смотрятся тонкие розовые лепестки на фоне синего неба. Хаджиме отфыркивался, брыкался и плевался, но всегда в итоге шел за Ойкавой с ворчливыми «Ты японец или кто, Дуракава?» и «Я на жизнь вперед насозерцался уже, пошли домой». — А ты любишь аниме?       Скамейки были теплыми («Так, конечно, в обед самое пекло, Идиокава, а мы на солнце») и уютными. Лепестки неспешно опадали с каждым едва ощутимым порывом ветра, и Тоору не мог не растягивать губы в широкой беззаботной улыбке. Какая-то девочка из их нового класса успела в подробностях рассказать Ойкаве о том, какая прелестная у него улыбка, и дать понять, как приятно получать положительное внимание. Как приятно заводить друзей, а не конкурентов.       Хаджиме с сомнением нахмурился и неуверенно почесал щеку:       — Ну, вроде, люблю… — Ойкава подпрыгнул на скамейке и опустил горящий взгляд на Иваизуми.       — Смотрел Наруто?       — Нет, — Хаджиме неловко отвел взгляд.       — Ван-Пис? Ванпанчмен?       — Эм-м, нет…       — Ковбой Бибоп? — отрицательное мотание головой. — Гинтама? Код Гиасс?       — Слушай, — Хаджиме не выдержал, — ты всю среднюю школу только и делал, что аниме смотрел, что ли?       — Обижаешь, Ива-ча-а-ан, — театрально протянул Тоору, — я еще и мангу читал.       Иваизуми закрыл лицо руками, а Ойкава рассмеялся. Похожие сцены между ними случались довольно часто.       С Ива-чаном вообще все было веселее и интереснее, и, забываясь, Ойкава задавался вопросом, почему он раньше ни с кем толком не дружил. А потом вспоминал количество домашних заданий, сделанных во время большой перемены, и короткий шестиминутный маршрут от школы до спортцентра.       Ко второму триместру у Ойкавы закончились запланированные аниме, и он перешел на культовые фильмы. Начать ему захотелось с «Чужого» и с Ива-чаном. Когда время на часах перевалило за полночь и заканчивалась уже третья часть, Тоору искренне верил в две вещи: во-первых, Ива-чан больше не будет смотреть с ним фильмы про космос; во-вторых, гуманоиды восхитительны и существуют.       Несмотря на пробудившуюся любовь ко всему внеземному, заснуть Ойкава так и не смог до тех пор, пока не переполз на гостевой футон к Хаджиме, все это время старательно притворявшемуся спящим. Так по-детски и глупо, что на утро они, не сговариваясь, предпочли этот случай забыть.       — Эй, Ойкава, побросай мне мяч.       Ива-чан рассказывал, что играл в волейбол в средней Китагаве Даичи, и звал записаться вместе с ним в волейбольный клуб Сейджо, обещая даже кое-чему его научить при необходимости. Иваизуми редко Ойкаву о чем-то просил, особенно несколько раз и предлагая посильную помощь, но Тоору был непреклонен и пополнил ряды — ну кто бы мог только подумать — шахматистов.       — Не-а, я не увижу ничего без очков, — он поправил темную прямоугольную оправу (когда Хаджиме зашел за ним в клубную комнату и впервые увидел Ойкаву, игравшего в шахматы в своих новых очках, он едва не переломился пополам от смеха) и демонстративно перелистнул страницу журнала об НЛО, который купил, только чтобы раздражить Ива-чана.       Школьный двор уже был пуст — все разбрелись по клубам, но волейбольный в тот день свои занятия отменил, уступив зал баскетболистам, а Тоору просто прогуливал за компанию. Все равно играть ему было интересно только с сенсеем, который появлялся через раз.       — Ойкава, — Иваизуми раздраженно вздохнул и пнул в его сторону камень, — ну почему ты такой придурок?       Камешек подскочил выше, чем планировал Хаджиме, и Тоору, резко развернувшись, почти машинально перехватил его в воздухе, тут же шипя и одергивая слегка ушибленную ладонь. Иваизуми расстроился еще больше:       — Вот и зачем тебе такие рефлексы, Дуракава, если ты их даже не используешь?       Если так подумать, Ойкава и сам точно не знал, почему стал избегать абсолютно любой спорт, а не только теннис. Просто так получилось. Но недовольным Ива-чан нравился ему больше, чем откровенно расстроенным, так что он задрал нос повыше и, скрывая взявшуюся из ниоткуда нервозность, как можно снисходительнее объявил:       — Ладно, Ива-чан, Ойкава-сама, так уж и быть, побудет твоим сенсеем сегодня. Можешь звать меня просто Ойкава-семпай.       Это был первый раз, когда Тоору получил волейбольным мячом по затылку, но подавать Ива-чану оказалось не сложно, не страшно и даже весело. Сначала он рассудил, что вполне мог бы заниматься этим регулярно, но, представив себя в знакомо пахнущем деревом и лаком спортивном зале, почти сразу передумал.        Сакура обещала зацвести вновь к тому моменту, когда Хаджиме — не без помощи Ойкавы — запнул свой учебник под Ойкавину же кровать и, доставая, разворошил пыль, дом семейства домашних пауков и старые воспоминания. Вместо учебника он, подцепив струны ногтями, вытянул на свет старую — последнюю и самую убитую последствиями нервов владельца — ракетку.       — Вау, — не замечая замершего Тоору, Иваизуми внимательно осматривал потрепанную «Willson», будто впервые такую держал. Может, и правда впервые, но у Ойкавы коротило в мозгу при мысли об этом — словно Хаджиме никогда не ел онигири или не знал простейших кандзи. — Ты умеешь играть?       Ойкава не доставал ракетку — ни одну из своих ракеток — с тех самых пор, боясь, что ему будет неприятно, тоскливо, что он разозлится, в конце концов, но Ива-чан так нелепо и неуверенно ее держал, что из всех реакций Тоору выбрал смех, ненамеренно игнорируя вопрос. Стоило Хаджиме в порыве вдохновения аккуратно замахнуться — неправильно, как вообще можно такую простую вещь, как замах, сделать настолько нелепой? — и при всей осторожности все равно ударить ободом о стену, Ойкава опомнился и ужаснулся.       — Ива-чан, это кошмарно! Твоя хватка — сущее надругательство, — в сердцах сказал Ойкава, заранее приготовившийся увернуться от удара.       Небольшая возня закончилась тем, что они вместе вышли на улицу под предводительством Ойкавы. В доме больше не держали свежих мячей (хотя раньше в шкафу у него нет-нет да можно было найти пару запечатанных банок), так что им пришлось обойтись парой тухляков, ждавших своего часа в глубине прикроватной тумбы.       (Раньше, если было совсем-совсем тоскливо, Ойкава доставал один из них и часами стучал о стены и потолок. Больше он так не делал, потому что у него был Ива-чан, плакаты «I WANT TO BELIEVE», которые он боялся ненароком порвать, и наклейки-звездочки на потолке, которые и без того вечно отпадали, раздражая Хаджиме, потому что именно он был тем, кто всегда лепил их обратно по просьбе Тоору.)       Ойкаву не учили теории тенниса; все его знания и навыки носили чисто практический характер, так что сперва он даже растерялся под пытливым взглядом Ива-чана. Еще более неуютно было в принципе держать ракетку спустя столько месяцев. И втройне неуютно — спустя столько времени зачем-то посвящать Иваизуми в давно уже не имевшую значения часть его прошлого.       Хотя, возможно, с последним заявлением он слегка поторопился.       — В общем, Ива-чан, есть разные виды хваток, и их довольно много. У различных игроков свой стиль игры, и ими могут быть использованы свои виды хвата, понятное дело, и те будут по-своему эффективны, если использовать с толком, — Иваизуми не перебивал, просто смотрел внимательно и расслабленно, и Ойкава запнулся, не заметив между его бровей привычной хмурой складки. — Кхм, вот так держу ее я.       Тоору, легонько подкручивая, подбросил ракетку в правой руке, заставляя рукоять оторваться от кожи всего на пару миллиметров и поменять положение. Привычным движением меняя хват без помощи второй руки, он повторил этот жест трижды, показывая, как держит ракетку для форхенда, бэкхенда и подачи. Иваизуми приподнял брови, пробормотав:       — Ты позер, Идиокава, знаешь?       — Грубо, Ива-чан! — ахнул Тоору, благодарный за ненавязчиво разряженную обстановку. — Я вообще-то твой сенсей!       Прошли долгие месяцы, а рукоятка все еще ощущалась продолжением руки. Потертости и складки на потемневшей и местами скатавшейся от времени, грязи и пота светлой намотке так точно повторяли изгибы его пальцев, будто он вовсе никогда и не бросал играть. Только ладони его уже не были такими мозолистыми и сильными, как прежде.       — Честно говоря, — Хаджиме прищурился, — я не совсем понял, чем отличались те три, что ты показал. — Он пожал плечами, Тоору закатил глаза.       — Просто… Просто держи ее вот так, — он показал самый базовый вариант, — вот эта грань между большим и указательным, а тут, где косточка, ребро, видишь?       — Вижу, — мрачно отозвался Иваизуми, но Ойкава все равно зачем-то взял его руки в свои, задерживая дыхание и сдвигая чужую ладонь немного ниже вдоль рукояти. Вот у Хаджиме из-за регулярных тренировок с волейбольным мячом кожа была вовсе не такой нежной, как у Ойкавы теперь. Не сдержавшись, он провел пальцем по паре огрубевших царапин, вспоминая, с чем в свое время ассоциировалась для него тренировка на ощупь.       Стоя совсем рядом, плечом к плечу, Тоору обхватил чужую правую ладонь с ракеткой своей левой рукой и жестко зафиксировал параллельно полу. Правой он аккуратно опустил мяч на струны и на пробу, едва двигая своей и Ива-чана руками, прокатил мяч по их краю вдоль обода.       Иваизуми уже открыл рот, чтобы сказать что-то, но Ойкава быстро заговорил приглушенным голосом:       — Просто постой и прочувствуй мяч. И струны. Чувствуй ракетку, как собственную руку.       Потом они вместе немножко понабивали мячом о пол и в воздухе, когда Ойкава провозгласил патетичное и неуместное «теперь ты готов, джедай» и плюхнулся на крыльцо своего дома, заделавшись наблюдателем. Иваизуми покрутил у виска и стал пытаться повторить все то, что они только что делали с Тоору. Ойкава тем временем спрятал подрагивавшие руки в карманы домашних штанов.       У Ива-чана, конечно, мало что получилось сразу же. Ойкава потешался над ним, ни в чем себе не отказывая, а потом сам снова зачем-то взял ракетку, показывая идеальный контроль мяча, сносно набивая им на ребре. (Когда они закончили, Ойкава долго держал ее в руках и рассматривал, то и дело сдвигая струны, чтобы увидеть небольшие «проеденные» в них со временем ямки, прежде чем подоткнуть обратно в щель между кроватью и полом.)       Только спустя неделю или полторы, когда Тоору гостил у Хаджиме, они, лежа перед сном на двух выстеленных вплотную футонах — Ойкава отказывался спать на полу в одиночестве, пока Иваизуми нежился на кровати, — завели этот разговор.       — Ты же был профи, да?       Они уже давно погасили свет, но Ойкава все равно отвернулся в сторону, хотя и знал прекрасно, что Ива-чану не нужно видеть его лицо, чтобы просто знать, какое оно. Он сглотнул. Оба понимали, о чем спрашивал Иваизуми, так что Тоору не оставалось ничего, кроме как быть честным.       — Да, пытался им быть.       — И как долго?       — Лет десять. Мне… — внезапно озвученный срок показался Ойкаве целой отдельно прожитой жизнью, и он по-настоящему испугался, потому что к моменту ее осознания эта жизнь уже успела закончиться. Он помолчал, пытаясь успокоить внезапную панику. — Мне едва ли было пять, когда меня впервые привели заниматься. Сначала физподготовка, потом уже сам теннис.       — Почему теннис? — ему было бы комфортнее, видь он в тот момент перед собой лицо Иваизуми, но, даже оставаясь просто голосом в темноте, Ива-чан все еще был Ива-чаном. Все еще достаточно успокаивающе.       — Я не знаю, — Тоору, наверное, звучал очень растерянно, потому что правда не знал. — Я… особо не задумывался. Правда не знаю. Возможно, родителям просто понравилось? Увидели по телеку и…       — Но ты любишь его? Теннис, в смысле.       — Я не знаю, — когда Ойкава прикрыл глаза, ему подумалось не о своем последнем матче, а о дурацкой неправильной хватке теплых рук Иваизуми. — Сейчас это сложно.       Хаджиме не унимался:       — Ну, а раньше любил? Когда-нибудь?       — Наверное, — Тоору беспомощно пожал плечами, уверенный, что жест будет распознан по слабому шуршанию одеяла. — Тогда это тоже было сложно.       Ни в ту ночь, ни в последующие дни Иваизуми больше не расспрашивал его, но, наверное, он тоже почувствовал изменения. Иногда Ойкава сам стал приходить на тренировочные матчи их команды. Он, конечно, и до этого поддерживал Хаджиме на отборочных префектуры, например, но теперь в этом не было скрытого напряжения или явного нежелания.       Наблюдая за их победами и поражениями, Ойкава немного жалел, что теннис не командная игра, и невольно задумывался, значил ли волейбол для кого-то из них столько же, сколько для него значил собственный вид спорта? Он спросил об этом лучшего друга.       — Ну, знаешь, Дуракава, — Ива-чан устало ухмыльнулся, будучи в хорошем настроении после впечатляющей победы над Датеко, и мягко растрепал его волосы, — здесь много людей, и в других клубах тоже, и для всех спорт значит разное. Наверное, есть и такие, как ты. В любом случае, все было не зря, раз ты до сих пор об этом думаешь. Типа, знаешь, личностный рост и все такое.       В итоге Иваизуми стушевался, почему-то смутился и замолчал. Ойкава сказал, что Ива-чан иногда, оказывается, мудрый и романтичный. Хаджиме покраснел и дал ему подзатыльник.       В следующий раз они заговорили о теннисе, когда проходили мимо салона видеотехники в их районе. По всем телевизорам за стеклом показывали один из матчей «Ролан Гарроса», и Ойкава, никогда раньше не любивший смотреть игры по телеку, хотя его регулярно заставляли, завис посреди улицы минут на десять, пока Иваизуми его не оттащил.       — …это ведь подвижные шахматы! Ты только представь, ты один на огромном корте, разрабатываешь стратегию, следишь за противником. В волейболе у тебя есть поддержка: и моральная, и физическая. Хотя он, конечно, осложнен тем, что и факторов, влияющих на игру, ну, игроков, больше, но тем не менее. А представь, сколько надо бегать? Престижные турниры играются в пять сетов, и все время на поле никого, кроме тебя…       Хаджиме несколько раз кивнул и как-то по-доброму улыбнулся.       — Все-таки ты его любишь, теннис этот свой.       Ойкава в ответ нахмурился и огрызнулся, защищаясь:       — А ты, Ива-чан, любишь, например, свою почку? Или легкое?       Ему не хотелось любить что-то отжившее. Ему было грустно любить спорт именно теперь, но все-таки он, наверное, и не любил. Просто часы, проведенные на корте, въелись в него. Сделать подачу для тела Ойкавы было таким же рефлексом, как отдернуть руку от огня. Это всего лишь было с ним ежесекундно. Естественно и неотделимо, как кровоток.       Ива-чан никогда не спрашивал, почему и как он бросил, и связано ли это с его нынешней неприязнью к любому спорту (очевидно, что связано, не заметил бы только дурак). Он не спрашивал, но одним пасмурным днем, когда Сендай накрыло непроглядным ливневым бельмом, а они вдвоем остались прибираться в классной комнате, Ойкава все равно рассказал. И что ударов за жизнь совершил больше, чем было пор на его теле, и что местечковые соревнования в Мияги не всегда были честными, и что более талантливым, гениальным ребятам это вовсе не мешало, и что шестилетним ребенком он терялся в многометровой разметке и проведенных за отработкой подач часах, и что тонкая полоска пластика со внешней стороны обода ракетки растрескалась и отвалилась не сама по себе.       Он не рассказывал только про холодный пол темной раздевалки, потому что Ива-чан наверняка и сам проходил через подобное, и про свое не по годам изношенное колено.       Иваизуми в какой-то момент сам притянул его к себе, и Ойкава, уже обогнавший его в росте на пару сантиметров, уткнулся в темную макушку носом. Они долго стояли так и слушали звуки дождя, позабыв о немытых полах и только наполовину выровненных столах. Но Ойкава не плакал — просто тихо грелся.       На следующий день все было как прежде.       — Утречка, Ива-чан! — пропел Ойкава, плюхаясь на стул перед столом Иваизуми.       Тот пробурчал что-то неразборчивое, не отрывая лица от локтя, распластанного по парте. Подслушивавший Матсукава Иссей захихикал и подошел к ним, чтобы поиздеваться над Хаджиме. Он запустил руки в колючие темные волосы и изо всех сил принялся их ерошить, неприятно оттягивая кожу головы. Ответом ему стал мычащий рык — Тоору был уверен, что ни единая душа на Земле больше так не могла, — но Иваизуми не шевелился.       — Ойкава, ты совсем его умотал, — ернически пожаловался Иссей, — как он играть теперь будет? Когда ты поймешь, что нормальные люди физически не могут читать столько же манги?       Ойкава оскорбленно вскинул подбородок и скрестил руки на груди:       — Я не заставлял его читать мангу, Маццун.       — Мы смотрели документалку про космос, — одновременно с ним пробормотал Иваизуми.       Матсукава рассмеялся от преданного выражения на лице Ойкавы. Небо успело распогодиться, так что из открытых окон кабинет заливало солнечными лучами и остатками прохладной дождевой сырости. В тетради Тоору ждал незаконченный перевод на английский и почти завершенный рисунок летающей тарелки. Ойкава надеялся, что никто не заметит, как небрежно сегодня вымыт пол.       — Всю ночь? — руки Матсукавы все еще мягко лежали поверх чужих волос, и Тоору поймал себя на чрезмерном раздражении. — Сколько она шла? Десять часов?       — Ива-чан сам виноват, что не захотел выключать «Марио Карт», когда я ему говорил! — Ойкава, почти не сдерживаясь, пнул лодыжку Матсукавы под столом, заставляя того зашипеть и убрать руки. — Где ты потерял Маки-чана? Я думал, сиамы умирают по одиночке.       Поправляя волосы Иваизуми, Ойкава несколько раз прошелся вдоль них тонкими пальцами, постепенно расслабляясь. Он продолжил осторожно гладить притихшего Ива-чана, даже когда Маццун отошел от них, и отвернулся лишь с приходом в класс сенсея. Еще с минуту после этого Иваизуми не решался поднять горящее лицо.       Зимой они куда меньше гуляли на улице, потому что Тоору постоянно «забывал» свою шапку («Дуракава, подлецу все к лицу, надевай уже и пошли»), и все больше времени просиживали в кафе. Хаджиме поначалу пытался настаивать на более дешевых комбини, но Тоору отчего-то особенно приглянулось кафе европейского типа, единственное, кажется, на весь их город. Такое заведение явно было школьникам не по карману, но Ойкава все равно каждый раз заказывал что-нибудь подороже, пошикарнее и послаще. Пару раз ему не хватало собственных денег, и Иваизуми, тяжело вздыхая и возводя глаза к потолку, расплачивался и за Тоору тоже, зная, что Ойкава не вернет ему ни йены.       — Может, ты его еще домой принесешь и на полку поставишь?       — Сам дикарь, Ива-чан, так не мешай другим социализироваться, — пока говорил, Ойкава успел сделать около десяти фото своего супер-шоколадного коктейля с разных ракурсов, уже мысленно решив, какое из них запостит в Инстраграм. — Не завидуй, что всем интересна моя жизнь.       — Ну а нас-то ты зачем снимаешь, Дуракава, мы же просто сидим.       Ойкава закатил глаза, но ничего не ответил, в следующую секунду мило улыбнувшись и показав знак мира в камеру. Через минуту в ленте его подписчиков появились два новых фото: коктейль со впечатляющей шапкой из взбитых сливок и селфи Тоору с Ива-чаном, на котором лицо последнего было закрыто рукой веселящегося Ойкавы.       — Можешь пить, — милостиво позволил он Иваизуми. Тот фыркнул.       — Будто мне нужно твое разрешение, — оба знали, что нужно.       Хаджиме обычно, если были деньги, брал себе что-нибудь кофейное и простенькое. Сегодня это был капучино без сахара, к которому Ойкава протянул руки сразу же, как Иваизуми закончил свой первый глоток. Хаджиме без лишних возражений подвинул к тому свою кружку. Тоору отпил и привычно поморщился от горького привкуса.       Даже сидя в дальнем конце зала они хорошо видели, как за окном медленно шел мелкий и с виду сухой снег.       — Как сахарная пудра, — подумав, озвучил Тоору, сразу же добавляя, — но сакура все равно лучше, да, Ива-чан?       Иваизуми не ответил, утопив крохотную улыбку в очередном глотке, потому что сакура действительно была лучше.       Через день в школе, по пути на их обычное обеденное место, Тоору объявил ему, что хочет поступить в университет и во время учебы устроиться бариста где-нибудь в кампусе.       — Ты же не любишь кофе, Ойкава? — недоумевал Иваизуми.       — Ну и что? — Тоору пожал плечами. — Мне кажется, это интересно.       Через неделю кропотливого изучения устройства помповых и паровых кофеварок, отличий эспрессо-напитков друг от друга и закономерностей экстракции кофе интересной стала уже физика в целом.       — Нельзя быть таким неотесанным, Ива-чан, — Ойкава осуждающе поморщился, — хлебаешь, даже не зная, что сейчас в твоем стакане диффундируют несколько веществ.       Иваизуми прописал в ответ профилактический подзатыльник и мстительно заключил:       — От большого ума полысеешь к двадцати.       И посмотрел на свой напиток внимательнее.       Еще через неделю Ойкава уже не мог выбрать между физикой, биологией, химией и почему-то экономикой.       — Кем ты хотел стать в детстве? — они уже замерзли на улице, но продолжали перекидывать друг другу волейбольный мяч. Ойкава все еще ничему не научился, потому что не хотел, но компенсировал неумение хорошими рефлексами и натасканным глазомером.       Иваизуми подпрыгнул и ударил по мячу где-то высоко, куда Ойкава не мог бы дотянуться без тренировок даже со своим ростом. Красиво. Красивый. Тоору подумал, что где-то в огромной мультивселенной должен был быть другой Ойкава Тоору, который делал Ива-чану пасы получше. Возможно, вчерашняя статья о теории струн была действительно лишней.       Удар был точным и намеренно слабым, но Ойкава все равно поморщился, неуклюже пытаясь отбить его непривыкшими к такому кистями. Мяч отлетел в сторону.       — Я должен был быть теннисистом, ты же знаешь, Ива-чан, — Тоору передернул плечами, наклоняясь за мячом. — Я все еще удивлен, что мне так легко позволили бросить, возможно…       Он замер.       «…возможно, они тоже поняли, что я безнадежен».       — …Просто решили, что твои колени отвалятся раньше, чем возраст позволит тебе попасть хоть на какой-нибудь мало-мальски серьезный турнир.       Ойкава молча уставился на Иваизуми. Тот почесал затылок и, не отворачиваясь, мягко пробормотал:       — Ты думал, я могу не заметить этого? Дуракава, — пауза затянулась, и Хаджиме, в конце концов смутившись, объяснился. — Только слепой не увидел бы, как часто ты их растираешь.       Тем же вечером Ойкава гордо демонстрировал Ива-чану свою новую пижаму «AREA51», и тот смеялся, между приступами выдавливая из себя:       — А шапочка для сна… у тебя… из фольги?       Обидевшись, Тоору не хотел расстилать гостю футон, гордо усевшись на кровати по-турецки, но Хаджиме просто пожал плечами. Он и сам прекрасно помнил, где что в этом доме лежит. Уже в темноте Иваизуми с настороженным смешком пробормотал:       — Ты же не собираешься становиться уфологом, Дуракава?       В качестве компромисса Тоору мысленно выбрал астрофизику, и, когда снова цвела сакура, у них уже не было времени на праздное созерцание.       Ойкава учился, как проклятый, день изо дня поглощая информацию тоннами, заново вливаясь в знакомый, но давно забытый бешеный темп жизни. Иваизуми тоже учился, а еще тренировался. Ива-чану было сложнее, потому что он еще не понял, чего хотел после выпуска, но все равно он умудрялся находить силы на Ойкаву, время от времени оттаскивая того от книжек.       — Тупокава, — Тоору стало совестно от неподъемной усталости во вздохе друга, — делай перерывы, иначе к концу года линзы в твоих очках будут толще моих пальцев.       Он и правда сделал после этого перерыв, предлагая Ива-чану пойти купить ему агедаши-тофу, который никто из них двоих не умел готовить. Иваизуми долго всматривался в его лицо, прежде чем тихо согласиться и оставить невесомое прикосновение пальцев на костяшках Ойкавы. От такого простого жеста сердце Тоору забилось в горле.       Несмотря на это, их первый поцелуй был злым.       Все началось с того, что неожиданно Иваизуми добровольно угостил Ойкаву молочным хлебом, что было их негласным «приготовься услышать кое-что очень неприятное». Тоору насторожился и ждал, с минуту тщательно пережевывая один и тот же кусок.       — Я все еще хочу изучать спортивную медицину, — Ойкава напрягся до предела, — но не в Токио.       — Где? — слово вышло на удивление сиплым, и он ощутил потребность прокашляться. Тоору знал, что не хочет слышать ответ.       — В Калифорнии.       Их первый поцелуй был злым, без примесей страха или неуверенности. Между ними все равно, как оказалось, встало бы что-то — и пусть уж первой преградой будет неуклюжее столкновение губ, чем многокилометровая гладь океана. Хотя бы здесь он будет первым. Хотя бы сейчас.       Ойкава лучше других понимал, что злость редко приводит к победе, но он не мог перестать яростно искусывать чужие губы и ненавидеть сорвавшиеся с них слова. Гнев был контрпродуктивен и всепоглощающ, и он не мог остановить его — Тоору наполнялся злобой, словно жаром от запущенной внутри него эндотермической реакции. Ему снова было тринадцать-почти-четырнадцать, и он задыхался.       — Тоору, посмотри на меня, — красные исцарапанные губы выглядели чужеродно на нетипично бледном лице Иваизуми.       Когда, уже спустя много месяцев, Ойкава попытается вспомнить выражение глаз Ива-чана в тот момент, у него ничего не выйдет, и он изо всех сил ударит кулаком по столу, пугая своих соседей по общежитию. За пару месяцев до этого он в одиночестве встретит цветение токийской сакуры.       Между ними были километры океана, девушки Ойкавы и месяцы молчания, пока их не свел почему-то до дрожи осточертевший обоим Сендай. От тихого расставания до новой встречи прошло всего десять месяцев, а не десять лет, но Тоору решил, что это тоже была маленькая жизнь, которая закончилась привычным беззлобным:       — Дуракава.       Иваизуми не знал, собирался ли вернуться в Японию, а Ойкава не был уверен, что не решит все бросить и сдержит обещание не становиться уфологом. Им оказалось легко снова найти общий язык. Болтая по скайпу в самое неожиданное для обоих время и игнорируя разницу часовых поясов, запросто можно было представить, что ничего и не было.       — Ива-ча-а-ан, — проныл Ойкава, устало подпирая подбородок рукой и не заботясь о том, что в такой позе особенно хорошо видны его круги под глазами, — напомни, почему я выбрал теоретическую физику?       Иваизуми был оскорбительно невозмутим:       — Потому что все остальное для тебя было бы слишком нормальным.       — Грубо, Ива-чан!       Ойкаве было не стыдно оборачивать свою шапочку выпускника фольгой, а вот Иваизуми, видимо, стыдился за них двоих, то и дело неловко улыбаясь и тихо шипя ему в ухо, когда на них таращились.       — Сними это или, клянусь, Идиокава, я убью тебя, — Иваизуми наступил ему на ногу, и Тоору запнулся, бросая на Хаджиме недовольный взгляд. — Знал бы, ноги бы моей здесь не было. У меня последние деньги ушли на этот перелет, и что я получил, кроме позора?       — Меня? — Ойкава улыбнулся и увернулся от подзатыльника, спасая шапочку от падения.       В отместку на следующий день Иваизуми притащил Тоору на теннисный корт, впервые с тех пор, как тому было тринадцать. К чести Хаджиме, он не просто хотел поиздеваться, а делал все ради какого-то своего исследования, так что на площадку Тоору вышел в непонятном ему бандаже и с несколькими фитнес-браслетами. Он, если честно, не вникал, потому что был слишком занят рефлексией.       Просторный зал был довольно прохладным, и кожа Ойкавы почти сразу покрылась мурашками. За долгие годы он отвык от плотного наколенника на правой ноге, и теперь тот будто бы мешал во время разминки, но Иваизуми сам надел его на Тоору и запретил снимать. В целом хард, на котором они сегодня играли, ощущался обычным хардом, и было даже обидно от такой обыденности. Будто оказалось, что последние десять лет он на пустом месте занимался излишней драматизацией своей жизни.       Движения Ива-чана были топорными и плоскими, и в нем хорошо угадывался не очень искусный самоучка, которому явно не доставало контроля мяча и четкого ощущения времени. Сам Тоору же путался в конечностях и просто пытался хотя бы попасть ракеткой по мячу. Первые минут сорок они только неловко перебрасывались аккуратными слабыми ударами, стоя на полкорта, но Хаджиме его не торопил. Факт того, что Иваизуми играл сейчас с куда большим успехом, будто убил что-то в Ойкаве. Возможно, его сердце разбилось не десять лет назад, вопреки тому, что он сам думал, а только сейчас.       В тринадцать он мог лучше.       — Тебе просто нужно привыкнуть, Ойкава, — сказал Иваизуми, пока они собирали мячи. — В конце концов, когда тебе было четырнадцать, твое телосложение было совершенно другим. Ты помнишь, как играть короткими руками и тощими ногами.       Ива-чан, конечно, оказался прав. К концу их спарринга стало лучше, но все еще чудовищно плохо. Даже хуже, чем просто плохо. Тоору продолжал злиться и расстраиваться, а звуки поскрипывающих кроссовок напоминали о том, что он умел когда-то очень-очень давно, словно в другой жизни.       Но теперь злость хотя бы не липла к нему, а оставалась на корте вместе с каплями пота и судорожными выдохами. Ракетка была не самой лучшей, не его личной, а прокатной, но сидела в руке привычно и хорошо. Ойкава аккуратно погладил обод большим пальцем, ощущая практически идеальную гладкость пластика.       Выйдя на свежий воздух, он глубоко вдохнул, поправив лямку спортивной сумки на плече. Спросил, улыбаясь в кои-то веки не ртом, а глазами:       — Ты уже показывал мою шапочку Маки-чану с Маццуном?       Когда Иваизуми уехал, Тоору не рассказывал ему, что пару раз приходил на корты сам, пытаясь заставить тело вспомнить знакомые движения. Потом он перестал, потому что даже просто заступать на покрытие было стыдно. Потому что теперь идеал был для него более недостижимым, чем когда-либо прежде.       — Знаешь, Хаджиме, — Ойкава подумал о том, что за жалкие миллисекунды его слова достигали другого континента и что он все-таки сумел по-своему прикоснуться к совершенству, прикоснувшись к науке, — я до сих пор жутко злюсь, пока играю. Чувствую себя кем-то вроде... собаки Павлова? У меня ведь больше нет ни одной причины для злости. И права злиться тоже нет, я ведь даже не тренируюсь! И совсем никогда не играю. Наверное, она всегда теперь будет со мной, да? Может, у меня поэтому и не вышло ничего? Понимаешь, Ива-чан, победа ведь в концентрации несмотря на усталость или гнев, но мне тогда об этом никто не сказал. Хотя, вообще-то, если не сидеть и не думать о теннисе специально, уже мало что чувствуется, через столько-то времени и событий, — Ойкава рассмеялся не к месту и заговорил о погоде.       Вернулся в Японию Иваизуми так же внезапно, как и уехал из нее несколько лет назад. Сначала попытался начать искать отдельную квартиру, но ни одна из них не казалась подходящей. Когда очередной вариант был забракован лишь потому, что он слишком привык к Ойкавиной сушилке, стоявшей в коридоре, а не в ванной, он сдался и оставил затею.       Забирая свои последние оставшиеся в Мияги вещи, у Ойкавы дома они внезапно нашли потерявшийся годами ранее брелок Иваизуми с годзиллой, его же поломанные наушники, на которые Тоору когда-то случайно сел и которые предпочел по-тихому спрятать (Хаджиме долго смеялся, когда услышал теперь эту историю и представил паникующего Ойкаву, с которым они знакомы тогда были всего-ничего), и несколько запечатанных пыльных коробок. В одной из них были старый пленочный фотоаппарат и отработавший свое нинтендо, в другой — спортивные награды Тоору и какие-то кассеты.       Хаджиме не ожидал увидеть целый клубок спутанных лент от медалей, стопку грамот и несколько кубков. Бережно откладывая кассеты в сторону, он распутывал обнаруженный ими тугой ком, внимательно рассматривая каждое из достижений Тоору, пока тот искал DVD.       — Ойкава, ты же говорил, что у тебя не получалось играть на уровне?       Ойкава пожал плечами и ухмыльнулся расслабленно и по-будничному неискренне:       — Тут нет ни одного золота, Ива-чан. Вторых мест недостаточно, чтобы пробиться туда, куда попадают единицы.       Они трепетно вставляли кассеты в проигрыватель. Ойкава и не знал, когда в последний раз его включал, в то время как Иваизуми вспоминал старшую школу и свои вечерние просмотры записей с матчами противников. В практически пустой комнате ностальгическое чувство эхом отражалось от голых стен и усиливалось.       На небольшом экране появилось зернистое Ойкавино лицо, по-детски округлое и серьезное. Он узнал себя-ребёнка на своем родном корте, но еще задолго до сенсея Укая, тренировавшего его в последний год. Маленький Тоору был усталым и нехарактерно хмурым, он делал разминку, а потом отрабатывал подачи, как робот-автомат.       — Сколько тебе здесь?       — Кажется, восемь.       На следующей кассете Тоору уже двенадцать, о чем он и сообщил Иваизуми. На нем темные кроссовки, перепачканные грунтом, грязный наколенник, тоже измазанный в грунте, и пара напульсников на тонких костлявых запястьях: один был еще чистый, а другой, как и все остальное, — в грунте. Красное потное лицо будто вот-вот готовилось слиться по цвету с оранжевым кортом.       Это был какой-то важный матч, потому что Ойкава не так часто играл на грунтовом покрытии, и каждый раз — вне Сендая. Даже через экран чувствовалось, насколько Тоору был сосредоточен и напряжен. Он смотрел вперед, на сторону противника, и, готовясь к подаче, левой рукой отстукивал мячом о корт под ногами свои традиционные три удара. Подобравшись, он гибко перекатился с левой ноги на правую, делая до того высокий подброс, что мяч вылетел из кадра. Плавно и широко отведя ракетку назад и выгнувшись, он пружинисто выпрыгнул, вытягиваясь безупречно прямой линией и хлестко совершая удар в высшей точке. Кадр оборвался не дойдя до сетки. Розыгрыш не продолжился, но пленочный Ойкава не переподавал, а остановился по другую сторону язычка и стал готовиться к подаче во второй квадрат. Значит, это был эйс.       — Это было круто, Ойкава, — Иваизуми жадно смотрел в телевизор, потому что никогда не видел Тоору таким. Тот сам тоже себя таким никогда не видел — даже не подозревал о записях.       Зернистый маленький Тоору бегал быстро и много, фанатично не заботясь о том, что уже дважды, поскользнувшись, чуть не пропахал корт носом. Он был красивым и гибким. Ни единого лишнего движения.       — Знаешь, похоже на танец, — Ойкава пренебрежительно фыркнул, но мысленно согласился с Ива-чаном. — Когда мы играли прошлой весной в Токио, я видел у тебя те же движения.       Они пересмотрели все кассеты, а потом забрали коробку с собой домой, даже зная, что у них в квартире не было DVD. Другую коробку, с пленкой и нинтендо, оставили в распоряжении Такеру.        Иваизуми хватался за любую работу: он успел побыть и физиотерапевтом, и массажистом, и учителем волейбола в средней школе. Они всегда думали, что разброд и шатание — это про Ойкаву, но тот, как ни странно, так и остался в Токийском университете. Теперь он был магистрантом и начинающим преподавателем, на досуге то и дело совавшим свой нос в астрофизику и астрономию.       — Слушай, Ойкава, — они развалились на небольшом диване в гостиной. Иваизуми сидел, облокотившись на спинку, а Ойкава лежал, закинув ступни на ручку софы, а голову — на бедро Ива-чана. На нем были удобные домашние очки в роговой оправе («Ты специально стараешься быть таким клише?»), и он вдумчиво кусал губу, читая работы своих студентов. Хаджиме выкрутил звук телевизора на минимум, наблюдая за футбольным матчем на экране практически беззвучно. — Это ты реально рассказываешь им что-то умное и полезное? Мне до сих пор иногда сложно осознать, что кто-то вроде тебя ведет лекции в — уму не постижимо — Тодае.       Тоору скептически поднял на него глаза:       — Да нет, я просто травлю им байки из своей жизни и закрываю аттестацию всем, кто зовет меня Ойкавой-сенсеем с достаточным подобострастием.       — Так и знал, — Иваизуми усмехнулся и нежно погладил его вихры, — ты уже рассказывал им, почему тебя выперли из той кофейни после двух недель работы?       — Иди к черту, Ива-чан.       — А еще расскажи, как сжег вчера нашу сковородку.       Ойкава знал, что Иваизуми шутил, но в чем-то тот был даже прав: Тоору обожал позубоскалить со студентами, хотя никто еще не уходил после его лекций или семинаров с пустой черепушкой. Ойкава был инфантильным, но ему это шло невероятно, и студентам иногда даже нравилось. Поболтать не по теме им тоже нравилось не меньше, и кто-то из них однажды спросил его о спорте.       — По мне видно, да? — Ойкава приосанился и втянул живот под общие смешки. — Когда-то давно я занимался большим теннисом.       — И бросили?       — Да, Кейсуке-чан, в тот период игра не приносила ни результата, ни удовольствия, так что я бросил.       — А сейчас жалеете об этом?       — А должен ли, — Ойкава пожал плечами, — если на корте особо не на что облокотиться, когда начинают болеть колени, а тут у меня хотя бы трибуна под боком. — Он демонстративно привалился к упомянутой опоре, радостно ухмыляясь.       Через пронырливых студентов же он и узнал о том, что Ушивака-чан представит Японию на Олимпиаде. Хотя специально спрашивать кого-то про Кагеяму он все равно не стал.       Но самым странным, конечно, ему показался вопрос, однажды заданный ему в середине семинара по астрономии:       — Ойкава-сан, а вы верите в инопланетные формы жизни? — передние ряды не сдерживали хихиканье, поэтому он тоже позволил себе фыркнуть.       — Конечно, — он посмотрел на аудиторию с замешательством. — А вы разве нет?       Дома Иваизуми сначала дернул его за торчавший локон волос, потому что «ты не можешь навязывать студентам свои антинаучные идеи, Ойкава», а потом, когда Тоору стал раздраженно описывать ему свою будущую должность в JAXA, которую он, конечно, когда-нибудь обязательно получит, устало притянул к себе и мягко поцеловал в висок.       Жизнь окончательно наладилась, когда Иваизуми наконец заметили нужные люди, предложив ему место в тренерском составе национальной волейбольной сборной. Теперь Ойкава знал, как минимум, целые две важные в спортивном мире фигуры, чем сразу похвастал студентам на лекции.       — Ива-чан, это ты нам и на Олимпиаду билеты достанешь?       — Я буду работать, но тебе достану, да.       — Круто, Ива-чан, — глаза Ойкавы загорелись, — а Такеру билет тоже достанешь?       — Ага.       — И сестрице?       — Да.       — А Кейсуке-чану?       — Кто это вообще? — Хаджиме нахмурился.       — Просто нужен будет еще один билет, — Ойкава отмахнулся и сразу же пошутил, меняя тему: — Ты, главное, если увидишь там, где-нибудь, Ушиваку, скажи ему, что я все равно круче. А еще…       Между ними повисла пауза, пока Тоору задумчиво смотрел куда-то под потолок. Они оба были на кухне: Иваизуми готовил карри, а Ойкава помогал ему, подпирая бедром столешницу и развлекая светской беседой.       — А еще не зря же мы тащили из Мияги весь мой старый инвентарь. Ты свободен на выходных, Ива-чан? — Хаджиме удивленно покосился на него. Ойкава улыбнулся краешком губ. — Недалеко есть сносные корты, может… Сыграем?